Муссон Смит Уилбур

Тем временем Том отправил Фунди с лучниками на поиски сбежавших арабов. Они не могли далеко уйти, и большинство их не были вооружены.

Люди Фунди быстро выследили их и прикончили стрелами с острыми, зазубренными наконечниками. Яд, которым смазывали эти наконечники, окрашивал плоть вокруг раны в пурпурный цвет и, как жидкий огонь, растекался по жилам. Страшная смерть, но когда охотники в доказательство того, что убили врагов, принесли их отрубленные головы, Том посмотрел на них бесстрастно. Он хорошо помнил деяния этих мертвецов, и его гнев еще не был утолен.

Моряки под руководством своих командиров обыскали лагерь и собрали добычу в груду, чтобы Том смог сосчитать ее и составить опись. Помимо целой горы слоновой кости, они отыскали на пепелище шатра предводителя каравана небольшой железный ящик. Он выдержал огонь, а когда крышку взломали, выяснилось, что в нем золотые динары, почти на триста фунтов.

— Неплохое воздаяние за один день добрых дел, — довольно сказал Том Саре.

Собрали корзины с продуктами и мушкеты, бочонки с порохом и свинцовые бруски, из которых льют пули, тюки ткани на продажу, мешки бус и груды других ценностей.

— Как ты собираешься отнести все это в Форт Провидения? — спросила Сара. — Тебе кое-что придется оставить.

— Посмотрим, — мрачно ответил Том и попросил Фунди и Аболи собрать всех старост и вождей освобожденных рабов. Он объяснил им, что разделит запасы пищи между разными племенами и что дети и женщины могут вернуться в свои деревни. Но мужчины в обмен на свободу должны отнести добычу в Форт Провидения.

После этого они смогут вслед за женщинами вернуться домой.

Он объяснил также, что за работу им заплатят товарами, предназначенными на продажу. Вождей такое предложение обрадовало: естественно, что вся плата за работу пойдет им.

До сих пор они не понимали, что им вернули свободу, и считали, что у них просто поменялись хозяева.

Потребовалось несколько дней, чтобы поделить пищу и подготовить отдельные караваны, и лишь тогда Том наконец отправил женщин восвояси. Они уходили и пели песни благодарности белым, которые их спасли. Затем тяжело груженная колонна мужчин двинулась на юг; во главе колонны на захваченных у арабов лошадях ехали Том и Аболи.

Том оставил Фунди с двадцатью самыми смелыми охотниками до конца сухого сезона патрулировать дороги работорговцев. Фунди получил приказ: заметив новый караван арабов, послать вестников в Форт Провидения, предупредить Тома.

Когда пришли в Форт Провидения, Том понял, что для перевозки на маленьком «Кентавре» слоновой кости достаточно.

— Можно больше не охотиться, — сказал он Саре. — По крайней мере в этом сезоне. Я смогу сосредоточить усилия на спасении несчастных рабов из когтей злобных мусульман.

Выражение его лица было благочестивым и добродетельным, но Сара заметила блеск его глаз и не поверила.

— Хотела бы я, чтобы ты сейчас не кривил душой, Томас Кортни, но я чересчур хорошо тебя знаю. Ты рад получить слоновую кость и хорошо подраться.

— Ты слишком строго судишь, моя дорогая, — возразил он с улыбкой, — но почему бы и тебе не признаться? Ты хочешь заботиться об этих отродьях, а я поставляю тебе их. Таким образом, мы оба исполняем свои желания.

— В следующий раз будет труднее, — предупредила она. — Арабские купцы будут тебя ждать.

— А! У меня есть несколько соображений на этот счет.

Они захватили почти двести арабских мушкетов и большой запас пороха и свинца. Вместо того чтобы отправиться на охоту, Том и его экипаж взялись готовить мушкетеров из пятидесяти воинов-лози. Они отобрали самых сообразительных, но и этим воинам трудно было научиться обращению с оружием, совершенно чуждым их культуре. Они так и не сумели перебороть страх перед огнестрельным оружием и невольное желание закрывать глаза перед выстрелом. Том вскоре понял, что из них никогда не выйдет хороших стрелков. Он смирился с этим и стал учить воинов вместе давать залп на близком расстоянии, заряжая джезейлы не пулей, а разлетающейся картечью.

Несколько недель спустя с севера в Форт Провидения прибежал гонец от Фунди с известием, что от озер на юг опять движется караван рабов.

— Пора проверить, на что годна моя новая стратегия, — сказал Том Саре. — Я, конечно, вряд ли уговорю тебя остаться в Форте Провидения, вдали от опасности?

Вместо ответа она улыбнулась и принялась собирать медицинские припасы.

Встретив караван, они поняли, что он больше и богаче первого, но и лучше охраняется арабской пехотой и всадниками. Арабов было почти вдвое больше, чем людей Тома.

Том и Аболи несколько дней шли за караваном, вырабатывая план нападения.

Вскоре стало очевидно, что арабские работорговцы знают о судьбе первого каравана. Они были гораздо бдительнее. Во время переходов вперед высылали разведчиков и при первых же признаках опасности привычно создавали оборонительный строй. По ночам они уходили в старательно сооруженные бомы и окружали лагерь бдительными караулами на случай ночного нападения.

Том и Аболи опередили караван и нашли брод через широкую реку. Каравану поневоле придется переправляться здесь. Они подтянули туда свои силы и сосредоточили их в густом лесу на противоположном берегу. Когда караван достиг реки, длинная нестройная колонна начала переход. Том позволил голове колонны переправиться беспрепятственно.

Потом, когда половина рабов и их охрана оказались в реке, Том отсек их и напал на голову колонны.

Из своего укрытия воины-лози стали залпами стрелять в арабских стражников. Стреляли картечью. С небольшого расстояния даже лози не могли промахнуться. Результат был убийственный. Некоторое время шла напряженная схватка, но арабских стражников было меньше, а первые залпы нанесли им тяжелый урон.

Их товарищи на другом берегу хотели прийти на помощь, но, вынужденные по пояс погружаться в быстрое течение, в беспорядке отступили под огнем более опытных моряков Тома.

К ночи бой на этом берегу закончился. Том и его люди захватили голову каравана, уничтожили всю арабскую стражу и захватили весь запас черного пороха.

Теперь у Тома было численное превосходство, а арабам на противоположном берегу не хватало пороха и пуль.

Том перевел своих людей через реку и предпринял несколько стремительных нападений на арабские позиции, заставляя работорговцев обороняться, растрачивая последний порох. Как только мушкеты арабов замолкли, Том начал настоящее нападение и смел линию обороны арабов.

У арабов совсем не было пороха. Они перешли к рукопашной, и здесь лози на горе арабам пустили в ход свои копья. Последних арабов оттеснили в реку, где их ждали привлеченные запахом крови крокодилы.

В этом бою Том освободил три тысячи рабов и двинулся на юг, в Форт Провидения, во главе длинной колонны носильщиков с огромной добычей.

Хотя разведчики Фунди продолжали следить за дорогами рабовладельцев, это был последний караван, рискнувший в сухой сезон пройти к Берегу Лихорадок.

— Надо молиться, чтобы в будущем году дела пошли еще лучше, — сказал Том Саре, когда в начале сезона Большой Влаги они вместе стояли на юте маленького «Кентавра», уходящего в океан.

— Если дела пойдут еще лучше, ты утопишь корабль, перегрузив, — ответила она. — Я не могу пользоваться своей каютой: даже она забита слоновьими бивнями.

— Это твои дети так нас обременяют, — упрекнул Том.

Сара не смогла противиться искушению взять на себя заботу о четверых самых трогательных сиротах из освобожденных караванов. Она обрушила на них свой материнский инстинкт, и теперь малыши в сшитых ею одежках, сунув в рот большой палец, вечно цеплялись за ее юбки и путались у Сары под ногами.

— Томас Кортни, да вы ревнуете к несчастным детям!

— Приплывем на Добрую Надежду, куплю тебе красивую шляпку, чтобы вернуть твою любовь, — пообещал Том.

Она открыла рот, собираясь сказать, что предпочтет сына, но для обоих это была чересчур болезненная тема.

Вместо этого она улыбнулась.

— И красивое платье. Последние месяцы я хожу в лохмотьях. — Она сжала его руку. — О Том, как приятно будет снова вернуться в цивилизацию! Даже ненадолго.

Абд Мухаммад аль-Малик, калиф оманский, умирал в своем дворце в Маскате, и даже лучшие врачи не могли понять причины его загадочной болезни. Они очищали ему желудок, пока из заднего прохода не закапала кровь. Они вскрыли ему жилы на руках и выпускали кровь, пока лицо правителя не осунулось, а глаза не ввалились. Ему обожгли грудь и спину горячим железом, чтобы выжечь болезнь, но все было тщетно.

Болезнь обнаружилась вскоре после возвращения принца Заяна аль-Дина из долгого паломничества в Мекку и другие святые места ислама, в которое его отправил отец в наказание за предательство.

Вернувшись в Маскат, Заян аль-Дин самым жалобным образом принялся молить отца о прощении. Он рвал свою красивую одежду и резал себе щеки и грудь острым ножом. Он посыпал голову пылью и пеплом и в присутствии отца ползал на четвереньках, умоляя о прощении.

Аль-Малик сошел со Слонового Трона, поднял сына на ноги и полой своего одеяния вытер с его лица кровь и грязь.

А потом поцеловал его в губы.

— Ты мой сын, и хотя однажды я едва не потерял тебя, ты ко мне вернулся, — сказал он. — Иди умойся и переоденься. Надень синюю одежду царского дома Омана и займи свое место по правую руку от меня.

Вскоре у калифа начались ужасные головные боли, после которых он чувствовал себя слабым, сонным и не вполне ориентировался в происходящем. Затем начались судороги и приступы рвоты. У калифа болел живот, и его испражнения были черными и густыми, а моча красной от крови.

Врачи лечили калифа, стараясь добиться улучшения, но болезнь обострялась. У него посинели ногти. Волосы и борода лезли клочьями. Он погружался в беспамятство, и плоть его таяла, так что вскоре лысая голова стала напоминать череп.

Зная, что конец близок, тридцать сыновей калифа собрались у его ложа в темной спальне с закрытыми ставнями. Старший сын Заян аль-Дин сидел ближе всех и молился Аллаху о выздоровлении батюшки.

Однажды между молитвами Заян аль-Дин поднял полные слез глаза и печально взглянул на своего сводного брата. Ибн аль-Малик Абубакер был сыном одной из наложниц калифа. С дней отрочества в зенане на острове Ламу он был верным товарищем Заяна аль-Дина. Ввиду незначительного положения Абубакеру грозила опасность совсем погрузиться в забвение. Но в пустыне говорят: каждому человеку нужен верблюд, чтобы нести его по пескам. Заян аль-Дин стал верблюдом Абубакера. Абубакер намерен был на спине старшего сводного брата дорваться до власти. Он также понимал, что Заян аль-Дин нуждается в нем, ведь Абубакер был верным слугой, умным и изобретательным, преданным брату. Он был рядом с Заяном аль-Дином в битве под Маскатом и пытался защитить его, когда были разгромлены оттоманские турки, но получил удар копьем в грудь и был сброшен с коня.

После битвы он оправился от раны и получил прощение нового калифа: аль-Малик всегда был щедр и великодушен к своим сыновьям. Но вместо того чтобы быть благодарным за милосердие, Абубакер исходил злобой и негодованием. Как и Заян аль-Дин, он был честолюбив и коварен, прирожденный заговорщик, жадный до власти. Он знал, что, несмотря на прощение, калиф будет помнить о его предательстве до конца своих дней. «Пусть же этих дней будет немного», — подумал он, посмотрел через заполненную людьми и дымом курений спальню и поймал взгляд Заяна аль-Дина. Брат едва заметно кивнул, и Абубакер опустил глаза и погладил усы в знак того, что понял.

Именно Абубакер раздобыл горький белый порошок, который теперь делал для них свое дело. Один из врачей, лечивших больного калифа, был человеком Абубакера.

Принимаемый малыми дозами, яд накапливался в теле жертвы, так что недомогание становилось все острее. Абубакер про себя согласился с братом: пора дать калифу смертельную дозу и покончить с ним.

Абубакер прикрыл лицо черной кефией, словно скрывая горе, и улыбнулся. Завтра в этот час его старший брат Заян аль-Дин воссядет на Слоновый Трон. А он, ибн аль-Малик Абубакер, станет во главе армии и флота Омана. Заян аль-Дин пообещал ему это, а также титул имама и два лакха рупий из сокровищницы калифа. Абубакер всегда видел себя могучим воином и знал, что наконец его звезда поднимается и начинает ярко гореть.

— И все благодаря моему святому брату Заяну аль-Дину, да ниспошлет Аллах на его голову десять тысяч благословений, — прошептал он.

Вечером врачи дали калифу лекарство, чтобы облегчить ему сон и защитить от нападения демонов ночи. Аль-Малик кашлял, лекарство текло по подбородку, но врачи держали его голову и влили снадобье ему в горло до последней капли.

Он бледный лежал на подушке так тихо, что врачи дважды за долгую ночь поднимали ему веки, светили лампой в лицо и смотрели, сокращаются ли зрачки.

— Хвала любви и доброте Аллаха, калиф еще жив, — всякий раз произносили они.

Потом, когда сквозь закрытые ставни восточных окон начали пробиваться первые медные лучи рассвета, калиф неожиданно вздрогнул, громко и внятно выкрикнул: «Аллах велик!» — и упал на примятые, пропотевшие подушки. Струйка крови из носа потекла по лицу в простыни.

Врачи бросились к нему, окружили тело, и хотя все сыновья пытались взглянуть на отца, тот был скрыт от них. Главный врач что-то печально прошептал на ухо визирю.

Визирь посмотрел на сидящих принцев и голосом, не предвещавшим ничего хорошего, произнес:

— Абд Мухаммад аль-Малик, калиф Омана, мертв. Аллах принял его душу.

— Именем Аллаха, — ответили они хором, и лица многих окрасились печалью.

— Согласно желанию отца, Заян аль-Дин наследует Слоновий Трон Омана. Да благословит его Аллах и дарует ему долгое и славное правление.

— Именем Аллаха! — повторили принцы, но никто из них не проявил радости.

Они понимали: грядут черные времена.

За городскими стенами прямо в море выдается скалистый мыс. Утес круто обрывается на глубину, вода здесь такая чистая, что все мелкие детали на коралле внизу видны словно узор на мраморе.

Новый калиф приказал построить на этом мысе павильон из глыб розового гранита. Он назвал его Дворцом Возмездия. Со своего места в тени под колоннадой он видел поверхность моря и наблюдал за длинными гибкими тенями акул, скользящих меж рифов внизу. Когда дворец строили, акул не было, но теперь они расплодились, и их хорошо кормили.

Заян аль-Дин ел спелый гранат, когда к нему привели еще одного военачальника его отца. Привели босого. Ему обрили бороду и голову, а на шею надели цепь, символ проклятия.

— Ты не был добр ко мне, Бин-Набула, — сказал калиф, — когда я был в немилости у моего отца, да благословит Аллах его святую душу!

Он выплюнул зернышко граната, и оно попало в лицо гордому старику. Тот даже не моргнул и продолжал холодно смотреть на своего мучителя. При прежнем калифе Бин-Набула командовал армией и флотом, у него была гордость воина.

— Ты называл меня толстым щенком. — Заян аль-Дин печально покачал головой. — Грубиян!

— Ты и есть толстый щенок, — ответил осужденный. — А с тех пор стал еще толще и отвратительней. Я благодарю Аллаха за то, что твой благородный отец не видит, какую чуму напустил он на свой народ.

— Старик, ты всегда был брюзгой, но я припас лекарство от этого порока. — Заян аль-Дин кивнул новому командующему армией. — Мои подружки внизу проголодались. Не будем заставлять их ждать.

Абубакер поклонился. Он был в сверкающих доспехах с вышитым шелковым клапаном на груди и в островерхом шлеме. Выпрямляясь, он улыбался. Улыбка на его лице с кривыми, как у барракуды, зубами была ужасна. Но Бин-Набула не дрогнул.

— Многие славные люди прошли этой дорогой до меня, — сказал он. — Предпочитаю их общество твоему.

Казни проводились ежедневно с первого дня воцарения нового калифа. Сотни некогда могущественных и влиятельных людей падали с утеса в поджидающую их стаю акул. У Заяна аль-Дина оказалась долгая память на малейшие обиды, и ни ему, ни его военачальнику Абубакеру не приедалось это развлечение.

— Снимите цепь, — приказал Абубакер своим людям.

Он не хотел, чтобы Бин-Набула утонул слишком быстро. Со старика сняли тяжелые цепи и провели к плахе.

— Обе ноги, — приказал Абубакер, и ноги старика положили на плаху. Абубакер сделал казнь еще более изощренной: с отрубленными ногами человек мог держаться на воде, но не мог плыть к берегу, а кровь привлекала и раззадоривала акул.

Он извлек саблю и взмахнул ею над ногами Бин-Набулы, оскалив в улыбке кривые зубы. Старый воин смотрел на него без тени страха.

Абубакер мог передать эту обязанность любому из своих людей, но действовать по приказу брата доставляло ему удовольствие. Он приложил острие сабли к лодыжкам старика и прищурился, рассчитывая удар.

— Одним ударом, — поторопил его Заян аль-Дин, — или я накажу тебя самого, брат мой.

Абубакер занес клинок, задержал вверху и резко опустил. Сталь свистнула в воздухе, разрубила плоть и кость и вонзилась в дерево плахи. Белая нога с синими жилами упала на полированный гранитный пол, и Заян аль-Дин захлопал в ладоши.

— Отлично! Сможешь повторить?

Абубакер вытер саблю шелковой салфеткой, которую протянул ему раб, и примерился ко второй лодыжке. Свист в воздухе, удар — и сталь глубоко вонзилась в дерево плахи.

Заян аль-Дин затрясся от хохота.

Солдаты отнесли Бин-Набулу к краю утеса, оставляя кровавый след на блестящем гранитном полу. Заян аль-Дин соскочил с подушек и, хромая, подошел к низкому парапету, предохранявшему от падения. Он наклонился и посмотрел вниз.

— Мои рыбки ждут тебя. Иди с богом, Бин-Набула.

Солдаты сбросили старика с края утеса, и одежда вздулась вокруг него при падении.

Некоторые кричат в течение всего падения — Заян аль-Дин наслаждался этими криками. Но Бин-Набула молча ударился о воду. Инерция увлекла его на глубину, потом потревоженная поверхность успокоилась, и они увидели, как жертва всплывает. Он барахтался, пытаясь не нырять с головой, вода вокруг него покраснела.

Заян аль-Дин дрожащим пальцем показал вниз и возбужденно закричал:

— Посмотрите на моих любимых рыбок!

Из глубины поднимались темные тени, ускоряясь при приближении, кружили возле барахтающегося старика.

— Да, мои маленькие, сюда! Сюда!

Первая акула устремилась вперед, и Бин-Набулу утащили в глубину. Но вода была такая прозрачная, что Заян аль-Дин видел все подробности пиршества, которое сам и устроил.

Когда развлечение закончилось и смотреть больше было не на что, Заян вернулся на подушки и приказал подать шербет. Потом подозвал брата.

— Славная работа, Абубакер, но мне больше нравится, когда они кричат.

— Бин-Набула всегда был упрямым старым козлом, — согласился Абубакер. — В списке, который ты мне представил, было шестьсот двенадцать имен. Грустно об этом говорить, о великий, но Бин-Набула значился там шестисотым. Мы почти исчерпали перечень.

— Нет. Нет, дорогой брат, еще не все. С одним из моих злейших врагов мы еще не покончили.

— Назови мне имя этого негодяя. — Абубакер оскалил кривые зубы в гримасе, которую трудно было назвать улыбкой. — Скажи мне, где его найти, и я отыщу его для тебя.

— Но, брат мой, ты хорошо его знаешь. У тебя тоже есть с ним счеты.

Заян аль-Дин наклонился вперед — живот свесился ему на колени — и задрал край одеяния. Осторожно помассировал искалеченную ногу.

— Даже спустя столько лет нога у меня болит перед грозой. — В глазах Абубакера мелькнуло понимание, а Заян аль-Дин негромко продолжил: — Мне не понравилось, что меня на веревке провели в ворота Маската.

— Аль-Салил, — кивнул Абубакер. — Рыжеголовый зеленоглазый дьявол. Я знаю, где его найти. Наш святой батюшка, да благословит Аллах его память, послал его в Африку, расчистить торговые маршруты наших караванов.

— Бери столько кораблей, сколько нужно, Абубакер. Отправляйся в Африку. Найди его. И приведи ко мне, сломленного, если хочешь, но живого. Ты меня понял?

— Сломленного, но не мертвого. Я хорошо тебя понял, о великий.

Ясмини вошла с берега в воду. Она выпятила свой плоский живот и подняла руки над головой. Дориан лежал на чистом белом песке и смотрел на нее.

Хотя всего несколько минут назад они занимались любовью, ему никогда не надоедало смотреть на ее тело, словно вырезанное из слоновой кости. Покинув удушающие стены зенана, Ясмини расцвела. Ее волновало все, что она видела вокруг, в ней кипел бурный интерес; а когда они оставались одни, ее чувство юмора и умение забавляться очаровывали Дориана.

Стоя по пояс в озере, Ясмини набрала в горсть воды и поднесла к губам, а когда глотнула, несколько капель проскользнули у нее между пальцев и упали на грудь.

В них отразилось солнце, и они засверкали на гладкой коже, как бриллиантовое ожерелье.

Соски Ясмини разбухли от холода и встали торчком.

Она помахала ему, потом с дрожью окунулась в холодную воду так, что видна была только голова. Волосы с серебристой прядью черным облаком плыли вокруг ее лица, подобного бутону лотоса.

— Смелей, господин. Наберись храбрости. Иди сюда! — позвала она, но Дориан лениво махнул рукой, отказываясь. Уж очень славно было отдыхать после месяцев трудного похода с побережья.

— Неужели великий шейх, могучий воин, победивший в битве под Маскатом, боится холодной воды? — насмехалась она.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Я не боюсь воды, но ты истощила мои силы, бесстыдница.

— К этому я и стремилась!

Она звонко рассмеялась, потом неожиданно встала и обрызгала его холодной водой.

— Злобная женщина! — Дориан вскочил. — Ты истощила и мое терпение.

Он бросился в озеро в туче брызг и, хотя Ясмини попыталась убежать, схватил ее, и они вместе погрузились под поверхность. И выскочили, держась друг за друга и смеясь.

Немного погодя ее лицо стало серьезным.

— Боюсь, ты обманул меня, мой господин, — сказала она. — Готова поспорить на свою правую руку, что твои силы далеки от истощения.

— Достаточно, если я попрошу прощения за обман?

— Нет, недостаточно. — Она обняла его за шею тонкими руками. — Вот как рыбы и крокодилы наказывают своих супругов за ошибки.

Она подпрыгнула и под поверхностью обхватила его бедра ногами.

Немного погодя они выбрались на берег, по-прежнему цепляясь друг за друга и задыхаясь от смеха. Остановились у края воды, и Дориан посмотрел на солнце, определяя его высоту. Он с сожалением сказал:

— Утро почти прошло. Пора возвращаться, Ясси.

— Еще немного, — взмолилась она. — Иногда я устаю играть роль мальчика-раба.

— Пойдем, — приказал он и поднял ее на ноги. Они направились туда, где лежал ворох их платья, и быстро оделись. Маленькая парусная дау была вытянута на песок, но прежде чем ступить на борт, Ясмини остановилась и медленно огляделась, прощаясь с замечательным местом, где хоть час они были свободны и счастливы.

На вершине самого высокого на острове дерева сидела пара белоголовых коршунов-рыболовов — стройные, черные, чуть тронутые коричневым. Одна из птиц закинула голову и испустила резкий крик.

— Никогда не забуду этот крик, — сказала Ясмини. — Вот голос самой этой дикой земли.

Холмы на противоположной стороне озера были всего лишь полоской чуть светлее воды. Над тем берегом низко пролетела цепочка розовых фламинго. Первая птица взмыла в потоке теплого воздуха, потом снова снизилась.

Точно в том же месте, что и первая, поднимались и снова снижались все прочие птицы.

Впечатление было необыкновенное: словно длинный розовый змей разворачивался над лазурной водой.

— И никогда не забуду эту красоту, — прошептала Ясмини. — Я хотела бы навсегда остаться тут с тобой.

— Это страна бога, где человек ничего не значит, — сказал Дориан. — Однако идем. Такие мечты не для нас. Меня призывает долг. Завтра мы покинем это место и начнем поход обратно к Берегу Лихорадок.

— Еще мгновение, господин, — взмолилась она и показала на необычное темное облако в миле от того места, где они стояли. Облако поднялось от поверхности озера вертикально на пятьсот футов в безупречно голубое африканское небо.

— Что это? Вода словно в огне и шлет в небо облако дыма.

— Крошечные насекомые, — пояснил Дориан. — Они выводятся на дне озера, во множестве поднимаются на поверхность и сплетают паруса из паутины. На этих парусах они поднимаются в воздух, и ветер уносит их.

— Пути Аллаха неисповедимы, — сказала она, блестя глазами.

— Идем, — снова поторопил он. — И не забудь, что ты опять Ясси, мальчик-раб, и должна быть послушна и выказывать мне уважение.

— Да, хозяин.

Она поклонилась, коснувшись ладонями губ, и ее манера держаться полностью изменилась. Она была прирожденной актрисой и, когда выпрямилась, держалась как слуга, а не как принцесса, и, сталкивая дау в озеро и забираясь на борт, двигалась, как мальчик.

Сидя в разных концах маленького суденышка, они обогнули остров и увидели на материке деревню, до которой по воде миля. Но даже из такого далека на них были устремлены многие взгляды.

Хотя эти воды столь безграничны, что кажутся океаном, они в нескольких месяцах пути от Берега Лихорадок, и климат здесь, на высоком континентальном плато, более сухой и здоровый. Деревня Ганду вытянулась вдоль берега озера на несколько миль: здесь сосредоточена вся торговля Омана с материком.

Отсюда начинается долгий путь рабов к побережью.

Теперь стали видны больше десяти лодок и парусных дау, идущих к порту Ганду. Они уходили на сотни миль вдоль берега озера и теперь везут сушеную рыбу, слоновую кость, рабов, шкуры и гуммиарабик, собранные на диких просторах.

Когда Дориан и Ясмини приблизились к деревне, девушка с отвращением сморщила нос. Воздух был отравлен зловонием стоек для копчения рыбы и бараков с рабами.

На берегу Дориана встречали Башир аль-Синд, его главный помощник, и все советники. Ясси почтительно держалась позади, а Дориан сразу погрузился во множество дел и обязанностей, связанных с его положением, — долгом, о котором он на несколько драгоценных часов забыл на острове с Ясмини.

— Женщины прибыли, господин, — сказал ему Башир, — и купцы собрались, чтобы выслушать твои распоряжения касательно похода.

Дориан шел по деревне между бараками, набитыми рабами, среди шума, среди горя, так отличавшихся от красоты и спокойствия, которые окружали их с Ясмини совсем недавно. На главном соуке, на мягких стульях, под пестрыми шелковыми зонтиками, окруженные собственными свитами из стражников и домашних рабов, его ждали пять купцов. В руках этих людей сосредоточивалась вся торговля, проходящая через Ганду. Все это были набожные и образованные люди, речь их была культурной, комплименты, которые они рассыпали, цветистыми, осанка — достойной и благородной, и все они были исключительно богаты.

Но за то короткое время, что Дориан пробыл в Ганду, он увидел все варварство их занятия и проникся к ним презрением.

Дориан сам когда-то был рабом, но аль-Малик никогда не обращался с ним как с рабом, и потому, постоянно сталкиваясь с рабством во взрослой жизни, он мало о нем задумывался.

Большинство рабов, которых он знал, научились покоряться или вовсе родились в рабстве, и с ними почти всегда обращались бережно, как с ценным имуществом. Но со времени прибытия в Ганду он познакомился с жестокой реальностью рабства. Он вынужден был наблюдать за только что пойманными и приведенными рабами, а это зрелище было не из приятных.

Дориан разрывался между своим представлением о человечности и любовью к приемному отцу, калифу, и долгом перед ним. Он понимал, в какой мере благополучие и процветание государства зависят от этой торговли. И не уклонялся от обязанности защищать ее, но не находил в этом удовольствия.

Был час полуденных молитв, и все совершили омовение. Ясси полила воды на руки Дориану, и он помолился вместе с купцами, склонившимися на шелковых коврах лицом к святым местам на севере. Когда все снова расселись под зонтиками, Дориан почувствовал сильное желание отказаться от выслушивания вступительных речей купцов, от обмена комплиментами и сразу перейти к делу. Однако он так давно и прочно усвоил арабский образ жизни, что не смог заставить себя допустить подобную бестактность. Солнце давно миновало зенит, когда один из купцов упомянул, словно невзначай, что они собрали по просьбе Дориана двести рабынь.

— Приведите их ко мне, — велел он, и купцы приказали провести перед ними женщин. Дориан сразу увидел, что ему всучили самых старых и больных. Многие не переживут тяжелый поход на побережье. В нем закипела злоба. Он пришел спасти этих людей от разорения. По приказу калифа они послушны, но тем не менее скаредничают и препятствуют ему. Однако он сдержал гнев. Состояние женщин не повлияет на успех его замысла. Он намеревался поместить их в караван только для того, чтобы приманить разбойников и заставить их напасть. Колонна рабов, состоящая исключительно из мужчин, будет выглядеть подозрительно.

Однако Дориан с ходу отбраковал пятьдесят женщин: старух и тех, что на сносях.

Трудности похода доконают старух и вызовут у беременных роды задолго до срока, а Дориан не хотел отягощать свою совесть неизбежной смертью младенцев. По той же причине он отказался от детей, которых предлагали купцы.

— Когда мы выйдем из Ганду, я хочу, чтобы на этих несчастных были самые легкие цепи, — предупредил он купцов. И встал, давая понять, что встреча завершена.

Какое облегчение покинуть ненавистную деревню и уйти в холмы над озером, где воздух свежее и прохладнее, а вид великолепен! Дориан разбил лагерь выше на склонах. Он по собственному опыту знал, что люди будут здоровее, если держать их вдали от перенаселенных деревень, выгребные ямы устраивать подальше от источников воды и строго соблюдать правила приготовления пищи. Он часто думал, что ритуал омовения перед молитвами также способствует здоровью солдат.

Несомненно, его солдаты болели меньше, чем моряки на переполненных английских кораблях, на которых он ребенком плавал с отцом.

Хотя полдень давно миновал, у Дориана в этот день оставалось еще очень много дел. Завтра начнется поход, встать придется рано, а ему еще нужно проверить построение каравана.

Пятьсот его людей вместе с рабынями станут приманкой. У захваченных рабов кожа почти лилово-черного цвета. Даже у самых смуглых арабов нет такой кожи. Поэтому для того, чтобы воины окрасили свои тела в естественный для африканцев цвет, Дориан приказал применить настой коры, которую используют для дубления и в которую рыбаки окунают сети. Конечно, полного сходства не было, но Дориан надеялся, что дорожные пыль и грязь сделают сходство более убедительным.

Были и другие трудности. Он знал, что религиозная скромность не позволяет его людям обнажаться в чужом присутствии, и ему пришлось разрешить им набедренные повязки, но он удостоверился, что они грязные и рваные. Арабы также противились стрижке, но у африканских рабов не бывает длинных волос, и здесь Дориану пришлось проявить строгость.

На воинов наденут легкие цепи, но без замков, так что их можно быстро снять. С огромной неохотой пятеро купцов Ганду предоставили сто слоновьих бивней, чтобы подсластить приманку.

Конечно, бивни были самые маленькие и легкие, так что в тюках на головах кроме бивней его люди несли и оружие.

Дориан в длинном одеянии, с закрытым лицом, поедет верхом в голове колонны, чего и ожидают разбойники. Ясси постоянно будет возле него. Во время перехода от побережья она научилась ездить по-мужски. Колонну будет охранять небольшой отряд, не такой слабый, чтобы вызвать подозрение, но и не такой сильный, чтобы отпугнуть нападающих.

В двух-трех милях от них, так чтобы пыль не выдала их присутствие разведчикам врага, Башир аль-Синд поведет арьергард — еще тысячу бойцов. Сигналом к нападению на колонну послужит красная китайская ракета. По этому сигналу Башир двинется вперед и окружит нападающих; Дориан и его люди будут сдерживать разбойников до подхода Башира.

— План достаточно прост, — решил Дориан, после того как вместе с Баширом в десятый раз обсудил его. — Мы многого не можем предвидеть, но такова война, и каждую неожиданность мы будем встречать, когда она возникнет. Возможно, физи вообще не придут.

«Физи» на суахили значит «гиена» — так они называли между собой разбойников.

— Они придут, аль-Салил, — предсказывал Башир. — Они попробовали кровь Омана и пристрастились к ней.

— Молю Аллаха, чтобы ты оказался прав, — сказал Дориан и пошел в свой шатер, где мальчик-раб Ясси приготовил для него ужин.

— Что-то в нем меня беспокоит, — сказал Аболи, разглядывая в подзорную трубу далекий караван.

— Поделись, — попросил Том с едва скрытым сарказмом.

Аболи пожал плечами.

— У этих людей тонкая кость, они деликатного сложения. И походка у них необычно грациозная, они поднимают ноги высоко, как кошка. Никогда не видел таких караванов рабов.

В трех милях от того места, где они лежали, караван рабов спускался с холмов, извиваясь, как огромная змея.

— Они идут из района озер всего несколько недель, — объяснил Том — скорее себе, чем Аболи. — Поэтому они свежи и сильны.

Он не хотел принимать во внимание никаких свидетельств против нападения.

Это был первый в сухом сезоне караван, который им удалось перехватить, и Том опасался, что такой источник богатства и благосостояния может иссякнуть. И не собирался упускать добычу.

— Да, мужчины молоды и сильны, но посмотри на женщин.

Том взял у Аболи подзорную трубу и принялся разглядывать женщин. У него возникло какое-то неприятное чувство. Женщины цветом кожи, возрастом и сложением слишком отличались от мужчин.

— Они из другого племени, — сказал Том с уверенностью, которой не чувствовал.

— И детей нет, — заметил Аболи. — Где дети?

— Бог тебя любит, Аболи! — раздраженно сказал Том. — Иногда ты и свежесрезанную розу заставишь пахнуть, как свежее дерьмо.

Они какое-то время молчали. Том наставил подзорную трубу на голову каравана.

Передовой араб ехал на богато украшенной лошади. С первого же взгляда Том понял, что это отличный наездник, вероятно, молодой. На спине у него висел длинный джезейл, через плечо щит.

Справа от него ехал копьеносец, готовый передать ему оружие, с другой стороны — мальчик. «Домашний раб или любовник», — подумал Том. На арабе был синий тюрбан царского дома Омана, лицо обернуто концом кефии, так что виднелись только глаза.

— Хотелось бы проверить его сталь. — Том заставлял себя подавить дурные предчувствия. — Клянусь Господом, он как будто бы может постоять за себя.

— Бивни маленькие и, судя по тому как их несут, легкие, — негромко сказал Аболи.

Том напустился на него:

— Я проехал сотни миль, чтобы раздобыть слоновую кость, и я получу ее. И не собираюсь убегать домой из-за того, что ты видел плохой сон.

«Я никогда не рассказывал ему о своих снах», — напомнил себе Аболи, а вслух сказал: