Муссон Смит Уилбур

Но в правой руке он все еще сжимал саблю и теперь выставил ее вперед и чиркнул острием по животу Куша на уровне пупка, разрезав его, как домохозяйка вспарывает брюхо морскому окуню. Куш выронил лопату, та с грохотом упала на пол. Евнух отшатнулся к дальней стене, обеими руками пытаясь стянуть края раны. Он удивленно смотрел на нее и видел, как его собственные кишки скользкими веревками просовываются между пальцами. Горячее зловоние распоротых внутренностей заполнило комнатку.

Дориан заставил себя встать. Его левая рука висела, онемевшая и бесполезная. Он склонился к Ясмини.

— Я молилась, чтобы ты пришел, — прошептала она. — Не думала, что это возможно… а сейчас уже поздно. Куш затолкал в меня ужасные вещи.

— Я знаю, что нужно сделать, — сказал ей Дориан. — Не разговаривай. Лежи тихо.

Куш испустил высокий пронзительный вопль, но Дориан даже не взглянул на евнуха, когда тот упал ничком и слабо задергался в массе собственных кишок.

Дориан просунул лезвие ятагана между лодыжек Ясмини и разрезал кожаные ремни. Потом то же самое проделал у коленей.

— Не пытайся сесть. Напряжение может разорвать мешочки.

Прикосновением острого лезвия он рассек ремни, удерживавшие ее руки, потом бросил саблю и принялся массировать онемевшую левую руку.

С облегчением он почувствовал, как в руке закололо, в нее возвращалась сила, до самых кончиков пальцев.

Он просунул руки под плечи Ясмини, осторожно снял ее с деревянной рамы и поставил на ноги.

— Садись на корточки, — приказал он. — Медленно. Не делай резких движений.

Он помог ей присесть.

— Теперь разведи колени и осторожно тужься, как в отхожем месте.

Он присел рядом с ней и обнял за плечи.

— Сначала осторожно, потом сильней.

Она набрала в грудь воздуха и начала тужиться, ее лицо исказилось и налилось кровью. Вдруг послышался булькающий звук, и первый пакет вылетел из ее тела с такой силой, что ударился о пол между ног и разорвался, высыпав на плиты пола красный порошок. Острый, едкий запах перца смешался с зловонием внутренностей Куша и ударил в нос.

— Хорошо! Умница, Ясси. — Он крепче обнял ее. — Можешь то же самое проделать со вторым мешочком?

— Попробую.

Она снова вдохнула и натужилась. Но через минуту резко выдохнула и покачала головой.

— Нет, он не движется. Не могу.

— Бен-Абрам ждет на том конце Дороги Ангела. Я отведу тебя к нему. Он знает, что нужно делать.

Он осторожно поставил ее на ноги.

— Не пытайся идти. Малейшее движение может разорвать мешочек. Медленно обними меня одной рукой за шею. Держись.

Свободную руку он просунул девушке под колени и легко поднял ее. А когда направился к выходу, Куш застонал и пробормотал:

— Помоги мне. Не оставляй меня. Я умираю.

Дориан даже не оглянулся.

Он обогнул могилу, на дне которой лежали мертвые евнухи, и быстро пошел прочь, опасаясь еще какой-нибудь встречи, потому что оставил ятаган на полу в домике и еще не мог свободно пользоваться раненой рукой. Но гораздо больше он боялся встряхнуть или сжать Ясмини.

Ему приходилось искупать спешку осторожностью, и на ходу он шептал Ясмини, пытаясь успокоить ее и внушить ей уверенность:

— Все будет хорошо, моя маленькая. Бен-Абрам сумеет избавить тебя от этого. Скоро все будет кончено.

Ровным шагом он пересек лужайку, стараясь смягчать тряску для своей драгоценной ноши, и по лестнице к могиле святого поднимался медленно, осторожно ступая на каждую ступеньку. Потом опустил Ясмини в отверстие туннеля, а когда спрыгнул к ней, тревожно всмотрелся в лицо, опасаясь увидеть признаки того, что его движения причинили непоправимый вред ее нежной женственности.

— Все хорошо? — спросил он.

Она кивнула и попыталась улыбнуться.

— Мы почти на месте. Бен-Абрам ждет.

Он снова взял ее на руки и вынужден был согнуться чуть ли не вдвое, чтобы не задевать низкий потолок туннеля.

Дориан увидел впереди свет и почти невольно ускорил шаг. Кусок упавшего коралла подвернулся ему под ногу, он споткнулся и едва не упал, ударив Ясмини о стену.

— Ах!

Ясмини ахнула при ударе, и Дориан почувствовал, что у него остановилось сердце.

— В чем дело, моя дорогая?

— Внутри жжет! — прошептала она. — О Аллах, как жжет!

Он пробежал несколько последних шагов и вынес ее на солнечный свет из развалин.

— Бен-Абрам! — закричал Дориан. — Во имя Господа, где ты?

— Здесь, сын мой.

Бен-Абрам встал со своего места, где ждал в тени, и заторопился к ним со своей сумкой.

— Началось, отец. Поторопись.

Они уложили Ясмини на землю, и Дориан почти нечленораздельно объяснил, как Ясмини избавилась от первого пакета.

— Но второй еще в ней, и он начал протекать.

— Держи ей колени вот так, — показал Бен-Абрам, а Ясмини сказал: — Тебе будет больно. Эти инструменты я использую при родах.

Инструменты блеснули в его руках. Ясмини закрыла глаза.

— Отдаюсь на волю Бога, — прошептала она и впилась ногтями в предплечье Дориана, когда Бен-Абрам принялся за работу.

Волны боли искажали ее лицо, она скривила и прикусила губы. Один раз легко застонала, и Дориан беспомощно прошептал:

— Я люблю тебя, цветок моего сердца.

— И я люблю тебя, Доули, — ахнула она, — но внутри меня жжет огонь.

— Сейчас мне придется тебя порезать, — сказал Бен-Абрам.

Мгновение спустя Ясмини закричала, и все ее тело застыло.

Дориан увидел кровь на руках Бен-Абрама, когда тот взял серебряный инструмент, напоминающий по форме двойную ложку. Минуту спустя он откинулся на корточках, и между чашечками ложки инструмента был зажат окровавленный, промокший, полураспавшийся пакет.

— Достал, — сказал он. — Но он начал протекать и оставил в ней перец. Надо быстро отнести ее к воде.

Дориан подхватил Ясмини, забыв о раненой руке и боли в треснувших ребрах. Он побежал, прижимая к груди обнаженное тело Ясмини. Бен-Абрам ковылял за ним, быстро отставая. Дориан пробежал под пальмами, выбежал на песок и опустил Ясмини в зеленую прохладную воду.

Подоспел и Бен-Абрам с большой медной клизмой в руках.

Дориан держал нижнюю часть тела Ясмини под поверхностью, а Бен-Абрам несколько раз подряд наполнял клизму морской водой и впускал воду внутрь. Прошло полчаса, прежде чем он удовлетворился и позволил Дориану вынести Ясмини на песок.

Она дрожала от потрясения и боли. Дориан закутал ее в шерстяную шаль, и они уложили девушку в тени под деревьями. Бен-Абрам достал из сумки большую бутыль с мазью и смазал повреждения.

Немного погодя Ясмини перестала дрожать и сказала:

— Боль уходит. Еще жжет, но не так сильно.

— Большую часть яда я извлек ложками. А остальное успел промыть, прежде чем был причинен большой ущерб. Мазь поможет ранам быстро затянуться. — Бен-Абрам подбадривающее улыбнулся, готовя иглу и высохшую кишку.

— Тебе повезло. Благодари Тахи и аль-Салила.

— Что нам теперь делать, Доули? — Она протянула к Дориану руку. Он взял ее и сжал. — Я не могу вернуться в зенан.

Теперь — бледная, закутанная в шаль — она снова стала похожа на маленькую девочку с лицом обезьянки, растрепанные влажные волосы падали ей на плечи, а под глазами легли тени боли.

— Клянусь, ты никогда не вернешься в зенан.

Дориан наклонился и поцеловал ее в разбитые, распухшие губы. Потом поднялся, и его лицо стало мрачным.

— Я должен тебя покинуть, пока Бен-Абрам заканчивает работу, — сказал он. — У меня осталось еще одно дело, но я скоро вернусь, как только его закончу. Будь храброй, любовь моя.

Он прошел под деревьями обратно, спрыгнул в углубление и по туннелю прошел под стеной зенана. Осторожно выбрался на террасу могилы святого и с минуту постоял, прислушиваясь и приглядываясь.

Царила мертвая тишина, поэтому Дориан спустился по лестнице и пересек лужайку. Он задержался у отверстия в колючей изгороди, убеждаясь, что тела евнухов не обнаружены и никто не поднял тревогу.

Потом осторожно пошел вперед.

Войдя в домик, он остановился, давая глазам привыкнуть к полутьме после яркого солнечного света. Куш лежал на полу свернувшись, в позе зародыша. Окровавленные руки он прижал к вспоротому животу, глаза закрыл. Дориан решил, что он умер, но, когда он сделал шаг, евнух открыл глаза. Его лицо изменилось.

— Пожалуйста, помоги старому Кушу, — прошептал он. — Ты всегда был добрым мальчиком, аль-Амхара. Ты не дашь мне умереть.

Дориан наклонился и подобрал с пола ятаган.

Куш взволнованно зашевелился.

— Нет, не убивай меня. Именем Аллаха молю тебя о милосердии.

Дориан сунул ятаган в ножны, и Куш с облегчением прошептал:

— Я ведь сказал, что ты был добрый мальчик. Помоги мне лечь на носилки.

Он попробовал подползти к носилкам, на которых Ясмини должны были отнести к могиле, но от этого движения в его животе раскрылась зияющая рана. Потекла свежая кровь, и Куш снова лег, сжимая рану.

— Помоги мне, аль-Амхара. Позови на помощь других, пусть отнесут меня к врачу.

С безжалостным лицом Дориан наклонился, схватил Куша за ноги и потащил по полу к двери.

— Нет! Не надо! Рана раскроется шире, — завопил Куш, но Дориан не обратил внимания на его протесты.

За Кушем на плитах оставался длинный скользкий след из крови и пищеварительных соков. Дориан вытащил его из двери на солнечный свет.

Куш застонал и ухватился за дверной косяк, цепляясь за него с отчаянием утопающего. Дориан отпустил его ноги, стремительным движением, за которым почти невозможно было уследить глазу, извлек ятаган и одним взмахом отрубил три пальца на правой руке, которой цеплялся Куш. Евнух завопил и прижал изуродованную руку к груди. Он в ужасе смотрел на нее.

— Ты искалечил меня, — закричал он.

Дориан спрятал ятаган в ножны, снова схватил евнуха за ноги и потащил по земле к отверстой могиле.

Они преодолели половину расстояния, прежде чем Куш понял намерение Дориана. Его крики стали высокими, бабьими, он дергался и сопротивлялся, а внутренности волочились за ним по песку.

— Женщины услышат твои вопли и подумают, что твои грязные свертки раскрылись в животе Ясмини, — сказал Дориан. — Пой, жирный мешок свиного сала. Тебе никто не поможет, кроме дьявола в аду.

Последним толчком он перевалил Куша через край ямы, и тот упал на тела евнухов. Дориан стоял наверху, подбоченясь, и смотрел на него, дожидаясь, пока выровняется дыхание и немного утихнет боль в ребрах. И в его зеленых глазах Куш увидел свою смерть.

— Милосердия!

Он попытался встать, но боль в кишках была слишком сильна, и он, поджав колени к груди, прислонился к стене только что выкопанной могилы.

Дориан вернулся в домик за лопатой. Когда первые порции земли посыпались в яму, Куш закричал:

— Нет, нет! Как ты можешь так поступать со мной!

— А как ты совершал свои чудовищные злодеяния, мучая беззащитных женщин, находившихся в твоей власти? — ответил Дориан.

Куш кричал и молил о пощаде, пока земля не заглушила его крики.

Дориан упрямо работал, пока не забросал землей яму с тремя телами. Потом утоптал землю и сделал аккуратную насыпь.

Из домика он принес могильную плиту с именем Ясмини и установил на насыпи.

Обвязал плиту лентой с поминальной молитвой о мертвых, похороненных в могиле. Потом вернул лопату в домик, собрал куски разрезанных ремней и прихватил одеяние Куша, которое евнух повесил на колышек в стене. Скатал и перевязал ремнями.

Прежде чем выйти, он огляделся, убеждаясь, что все в порядке, и мрачно улыбнулся.

— Следующие сто лет поэты будут писать стихи о таинственном исчезновении трех евнухов, после того как они убили и похоронили прекрасную принцессу Ясмини. Может, сам дьявол придет проводить их в ад. И никто ничего не узнает. Но какие чудесные легенды станут рассказывать потомки!

И он в последний раз покинул зенан по Дороге Ангелов.

Когда Дориан вернулся туда, где оставил Бен-Абрама и Ясмини, врач закончил сшивать раны Ясмини и перевязывал их, используя хлопок.

— Все сделано на совесть, аль-Салил, — заверил он Дориана. — Через семь дней я сниму швы, а через месяц она полностью выздоровеет, словно ничего и не было.

Дориан закутал Ясмини в одеяние Куша из тончайшей шерсти, осторожно помог ей подняться на жеребца, положив к себе на руки, чтобы не давить на ее раны. Они медленным шагом направились к крепости. Ясмини была закутана так плотно, что встречные не могли бы сказать, мужчина это или женщина.

— Никто за пределами зенана не видел твоего лица. И никто не узнает в тебе принцессу Ясмини, потому что она лежит под могильной плитой на кладбище в зенане.

— Я правда свободна, Доули? — с трудом прошептала она, потому что, несмотря на всю его осторожность, швы болели.

— Нет, глупое маленькое бремя. Ты теперь мальчик-раб, принадлежащий великому шейху аль-Салилу. И никогда не освободишься.

— Никогда? — спросила она. — Обещай, что я всегда буду твоим рабом. Что ты никогда меня не отпустишь.

— Клянусь.

— Тогда я спокойна.

И она положила голову ему на плечо.

Впоследствии на рынках Ламу много недель говорили об исчезновении евнуха Куша. Его хорошо знали на островах и боялись и ненавидели даже за пределами зенана. Рассказывали, что, когда Куш шел ночью по дороге, его забрал лесной джинн. В другой версии той же истории похитителем выступал сам шайтан. Более прагматичные полагали, что евнух обокрал своего господина калифа аль-Малика и, боясь наказания, нанял дау, чтобы переправиться через пролив и исчезнуть в Африке. В подкрепление этой теории шейх аль-Салил издал приказ об аресте Куша и пообещал вознаграждение в десять тысяч рупий за его пленение.

Через месяц, когда ничего нового о евнухе не появилось, сплетники на рынках потеряли к нему интерес.

Новым предметом обсуждения на островах стала смена ветров каскази на куси — начало нового торгового сезона. К тому же предстоящее отправление экспедиционной армии шейха аль-Салила заставило забыть о трех исчезнувших евнухах.

В большой свите шейха мало кто обратил внимание на нового мальчика-раба Ясси. Хотя мальчишка был хорош собой и грациозен, даже в своем длинном, до щиколоток, одеянии, вначале он казался болезненным, застенчивым и робким. Мальчика взяла под опеку новая женщина-служанка Тахи, та самая, что в детстве воспитывала шейха. Ясси поселился с ней, и скоро его красота и учтивость завоевали сердца всех слуг и рабов.

У Ясси был прекрасный, еще не сломавшийся голос, и он превосходно играл на систре. Шейх аль-Салил каждый вечер посылал за ним, чтобы послушать его пение в своих личных покоях, и никто не посчитал странным такой отдых после трудного дня, желания развеять тревоги и опасения. Через несколько недель Ясси стал явным любимцем хозяина и его личным слугой. Шейх приказал, чтобы Ясси спал за небольшим занавесом в его опочивальне, чтобы слышать призыв шейха и исполнять его пожелания и ночью.

В первый вечер такого размещения аль-Салил поздно вернулся после совещания с капитанами дау на террасе. Ясси дремал, ожидая его, и как только аль-Салил в сопровождении Батулы вошел в спальню, вскочил. На жаровне стоял кувшин с горячей водой, и, после того как Батула помог шейху раздеться до набедренной повязки, Ясси полил ему воду на голову и плечи, чтобы он мог умыться. Тем временем Батула повесил на колышки у постели оружие господина: наточенные саблю и кинжал, начищенный меч. После этого Батула сел в ногах шейха в ожидании приказаний.

— Теперь можешь идти, Батула, но разбуди меня за час до рассвета, потому что до отплытия еще очень многое нужно сделать.

Говоря это, аль-Салил вытирался тканью, которую протянул ему Ясси.

— Спи хорошо, Батула, и пусть глаза Бога смотрят за твоим сном.

Как только за Батулой упал дверной занавес, Дориан и Ясмини улыбнулись друг другу, и Дориан потянулся к ней.

— Я так долго ждал.

Но она проворно отскочила.

— Мне еще нужно выполнить свои обязанности, благородный господин. Расчесать тебе волосы и умастить тело.

Он сидел на шелковом ковре, а она растерла тканью ему волосы, так что они стали совсем сухими, потом расчесала их и заплела в толстую косу, падавшую на обнаженную спину. При этом она издавала негромкие восхищенные возгласы:

— Такие красивые и густые, цвета золота и шафрана.

Потом она помассировала ему плечи с ароматным кокосовым маслом, касаясь шрамов на теле.

— А это где случилось?

— В проходе Пестрой Газели.

Закрыв глаза, он подчинялся умелым прикосновениям ее пальцев, потому что в зенане ее учили искусству доставлять удовольствие будущему мужу.

Когда он расслабился и едва не уснул, Ясмини наклонилась вперед.

— Тебе по-прежнему щекотно здесь, Доули?

И она глубоко всунула язык ему в ухо.

Это возбудило его, и он протестующе ахнул. На его мускулистых предплечьях появились бугорки гусиной кожи, он откинулся и обхватил ее за талию.

— Тебя нужно научить должному уважению, рабыня.

Он отнес ее на постель, уложил, а сам сел верхом, прижав ей руки за головой. Какое-то время они смеялись друг другу в лицо, потом смех прекратился. Он наклонил голову и прижался ртом к ее губам. Теплые и влажные, они раскрылись, впуская его, и она прошептала:

— Я не знала, что в моем сердце может быть столько любви.

— На тебе слишком много надето, — прошептал он, и Ясмини быстро изогнула спину, чтобы помочь ему снять с нее одежду и бросить на пол.

— Невозможно выразить, как ты прекрасна, — сказал он, глядя на ее золотистое тело. — Но зажили ли твои раны?

— Полностью. Однако не верь мне на слово, господин, проверь это, к своему удовольствию… и моему тоже.

Когда ветер куси ровно и сильно задул вдоль пролива и небеса стали ослепительно голубыми, безоблачными, флотилия шейха аль-Салила отплыла из Ламу и три дня спустя причалила к Африканскому материку.

На сушу высадились солдаты под развевающимся голубым знаменем, и длинные ряды вооруженных людей и вьючных животных двинулись по дороге рабов от Берега Лихорадок в глубь материка.

Шейх ехал в первых рядах, и рядом с ним — мальчик-раб Ясси. Кое-кто замечал, с каким восторгом и преклонением смотрит мальчик на своего хозяина, и снисходительно улыбался.

* * *

После бегства с Занзибара Том Кортни несколько долгих месяцев исследовал побережье материка.

Он держался в стороне от арабских торговых маршрутов, избегая столкновений — на море и на суше — с арабами из Омана. Том искал русло реки, которую Фунди, охотник на слонов, называл Лунга.

Без помощи маленького туземца они могли никогда не найти это устье, потому что оно дважды изгибалось, создавая оптическую иллюзию, так что с моря суша казалась сплошной и корабль мог пройти мимо, не подозревая о существовании устья.

Как только корабль благополучно вошел в устье, Том спустил две шлюпки. В них он отправил Люка Джервиса и Уила Уилсона на поиски основного русла, чтобы провести по нему «Ласточку». В зарослях папируса было множество ложных проток и тупиков, но моряки продолжали продвигаться вперед. Много раз, когда проток, по которому они двигались, вдруг заканчивался, приходилось возвращаться. На то, чтобы провести «Ласточку», потребовалось много дней тяжелейших трудов, и Том не раз благодарил судьбу за мелкую осадку своего корабля. Если бы не это, им не удалось бы преодолеть многочисленные отмели. Но со временем они оказались в главном течении реки.

Заросли папируса населяли злобные крокодилы и хрюкающие, ревущие гиппопотамы. Над папирусом постоянно висел полог кусачих насекомых. Движение корабля поднимало из зарослей огромные стаи птиц.

Внезапно заросли папируса кончились, и с обеих сторон потянулись луга, похожие на заливные равнины, а по берегам росли леса. Стада незнакомых животных прекращали пастись, смотрели на проходящий мимо маленький корабль, тревожно фыркали и убегали в лес. Их количество и разнообразие ошеломляли, и матросы, стоя у бортов, дивясь глазели на них.

Там были грациозные антилопы — одни величиной с английского благородного оленя, другие гораздо крупнее, с необычными, фантастическими рогами, изогнутыми, как ятаган, или в форме полумесяца, или витыми, а не разветвленными, как у оленей, которых моряки знали по родным местам.

Каждый день они сходили на берег и охотились на антилоп. Животные были доверчивы, они явно никогда раньше не видели белого человека с ружьем, и охотники могли подойти к ним на расстояние верного выстрела из мушкета и уложить свинцовыми пулями. Теперь мяса было вдоволь, а то, что не могли съесть, моряки солили или сушили впрок.

Когда они после охоты свежевали и четвертовали дичь, полакомиться костями и остатками на берег приходили еще более необычные твари. Вначале прилетали птицы-стервятники, аисты-могильщики и десяток разновидностей других любителей падали — они заслоняли небо темным кружащим облаком, потом снижались и садились.

Грациозные и величественные в полете, на земле они становились нелепыми и отвратительными.

После птиц появлялись похожие на собак пятнистые твари, которые выли, как привидения, и маленькие рыжие лисы с черными спинами и серебристыми боками. Позже моряки увидели первых львов. Тому не нужны были пояснения Аболи, чтобы понять, кто эти большие гривастые кошки: он узнал их по гербам английских королей и дворян и по иллюстрациям из сотен книг библиотеки в Хай-Уэлде. По ночам рев и кашель этих чудовищных пожирателей мяса пугал матросов, спавших в гамаках, и Сара теснее прижималась к Тому на узкой койке в их маленькой каюте.

В лесах и на полянах они искали следы слонов — добычи, ради которой приплыли: слоновьи бивни окупят все их усилия и перенесенные трудности. Аболи и Фунди показывали на следы огромных ног, ставшие твердыми, как камень, в пропеченной солнцем глине.

— Эти остались от последнего сезона Большой Влаги, — говорили они Тому.

Они наткнулись в лесу на деревья, поваленные, словно сильным ветром, с оборванной корой и верхними ветвями. Но эти деревья давно высохли.

— Год назад, — сказал Фунди. — Стада ушли и могут еще много сезонов не возвращаться сюда.

Местность стала холмистой, путь реки Лунга по долинам — извилистым, течение убыстрилось, появились пороги.

Вскоре продвигаться вперед стало очень трудно: большие камни и острые черные выступы стерегли русло. Каждая новая миля подвергала «Ласточку» все более серьезной опасности.

Наконец попалось место, где река образовала заводь вокруг невысокого лесистого холма. Том и Сара сошли на берег и поднялись на вершину. Они сидели на выступе, и Том в подзорную трубу разглядывал местность.

— Это природная крепость, — сказал он наконец. — С трех сторон мы окружены рекой. Необходимо только построить изгородь поперек узкого перешейка, и мы будем защищены от людей и животных.

Потом он повернулся и показал на небольшой залив с ровными каменными берегами.

— Прекрасная стоянка для «Ласточки».

— А что мы тут будем делать? — спросила Сара. — Ведь слонов мы еще не нашли.

— Это будет наш основной лагерь, — объяснил он. — Отсюда мы можем уходить на шлюпках или пешком, пока не найдем стада, обещанные Фунди.

Поперек узкого перешейка поставили частокол из прочных тяжелых бревен. Сняли с «Ласточки» пушки и поместили их в земляных укреплениях так, чтобы они прикрывали скат перед частоколом. Потом соорудили деревянные хижины, обмазали их стены илом и покрыли тростником с речного берега.

В одной из хижин доктор Рейнольдс устроил лазарет, разложил свои хирургические инструменты и лекарства. Ежедневно он заставлял всех глотать по ложке горького серого порошка хины, купленного на рынке в Занзибаре, и, хотя от этого лекарства шумело в ушах и моряки протестовали и бранились, случаев малярии в лагере не было. Сара стала добровольным помощником лекаря и вскоре самостоятельно зашивала рану на ноге, оставленную неосторожным взмахом топора, давала слабительное или пускала кровь с такой же уверенностью, как ее учитель.

Сара выбрала для них с Томом хижину на отшибе от остальных. Оттуда открывался прекрасный вид на речную долину до самых далеких синих гор. Из хлопчатой ткани, взятой из тюков с товаром, она сшила занавеси и простыни. Потом по ее рисункам корабельные плотники изготовили мебель.

В Неде Тайлере проснулась тяга к земле, и он засеял привезенными из Англии семенами огород, чтобы разнообразить диету из мяса и сухарей. Огород он поливал из канав, прокопанных от самой реки. Потом ему пришлось непрерывно воевать с обезьянами, которые явились на потраву всходов, едва те показались из почвы.

Через несколько месяцев обустройство лагеря было закончено, и Сара назвала его Форт Провидения. Неделю спустя Том погрузил в шлюпки товары для торговли, порох, мушкеты и пули.

Взяв Фунди проводником, он повел охотничью и исследовательскую экспедицию вверх по течению, на поиски неуловимых слоновьих стад и туземных племен, с которыми можно было бы завязать торговлю.

В Форте Провидения остался Нед Тайлер с пятью моряками.

С Недом осталась и Сара, потому что Том запретил ей отправляться вверх по реке, пока он не выяснит, какие опасности там могут поджидать. В отсутствие доктора Рейнольдса к ней перейдут его обязанности, к тому же она и сама хотела завершить строительство домов. Она стояла на причале и махала Тому, пока шлюпки не исчезли за очередным поворотом реки.

Через три дня после выхода из крепости шлюпки остановились на ночь у слияния с небольшим притоком.

Пока собирали хворост и строили из колючих ветвей ограду от ночных хищников, Фунди и Аболи осмотрели берега ручья. Совсем скоро Фунди снова появился из-за деревьев. Он шел быстро, возбужденно блестя глазами, и разразился потоком восклицаний. Том понял лишь несколько слов.

Пришлось ждать Аболи, чтобы услышать полный отчет.

— Свежий след, — сказал Аболи. — Дневной давности. Большое стадо, может, с сотню животных. С ними несколько крупных самцов.

— Надо немедленно идти за ними.

Том был взбудоражен сильнее маленького охотника, но Аболи показал на солнце, которое выглядывало над вершинами деревьев всего на ширину пальца.

— Не пройдем и мили, как стемнеет. Выступим завтра с первым светом. За таким стадом идти легко. Слоны движутся медленно, питаясь на ходу, и оставляют за собой в лесу дорогу.

До наступления темноты Том планировал экспедицию.

На больших животных нападут четверо с ружьями: он сам, Аболи, Уил Уилсон и Люк Джервис. За каждым охотником два человека будут нести запасные мушкеты; после выстрела они будут заряжать мушкет и возвращать его стрелку. Том лично проверил оружие. Это были нарезные мушкеты, которые он купил в Лондоне перед отплытием. Он убедился, что в замках есть запасные кремни, что фляжки с порохом полны, как и мешочки с обработанными для твердости ртутью свинцовыми пулями к оружию десятого калибра.

Десятый калибр означал, что десять свинцовых пуль весят один фунт.

Пока Том занимался оружием, Аболи заполнил мехи водой и убедился, что сухарей и сушеного мяса хватит на три дня.

Даже после целого дня гребли и перетаскивания шлюпок через отмели все в лагере были слишком взвинчены, чтобы спать. Сидя у костров, они прислушивались к незнакомым звукам африканской ночи, к свисту и крикам ночных птиц, к безумному хохоту гиен и реву львиного прайда, охотящегося в дальних холмах.

За то время, что Фунди был с ними, Том наслушался его рассказов об охоте на могучих серых животных, но сейчас он попросил маленького человека повторить их. Если что-то ускользало от Тома, Аболи переводил, но Томово знание языка лози совершенствовалось, и он понимал почти все, что говорил Фунди.

Фунди объяснил, что у слона очень плохое зрение, зато острое обоняние, поэтому ветер предупреждает его о присутствии охотника за милю.

— Он ловит твой запах в воздухе, держит его в костных полостях в голове, пробегает с этим воздухом большое расстояние и через хобот выдувает в пасть другим слонам.

— В пасть? — с интересом переспросил Том. — Не в ноздри?

— Нзоу чувствует запах верхней губой, — объяснил Фунди. Слово, которым он называл слона, обозначало не «животное», а «мудрый старик», и он произносил это слово с уважением и любовью, выражая отношение охотника к добыче.

— У него во рту есть пупырышки, розовые, как цветы дерева кигилия. Этими пупырышками он пробует воздух.

Фунди веткой начертил в пыли слона, и все столпились вокруг в свете костра, послушать, что скажет человек, способный одной стрелой свалить великана.

— Вот! — Он показал на своем рисунке место за плечом. — Надо очень стараться не задеть кости ноги, которые у него как ствол дерева. Глубоко! Вогнать железо глубоко, до сердца и легких, которые спрятаны под кожей такой толщины. — Он показал на своем большом пальце. — А мышцы и ребра! — Он широко развел руки. — Чтобы убить нзоу, мудрого серого лесного старика, надо проникнуть глубоко.

Когда Фунди наконец умолк, Том попробовал уговорить его продолжить, но тот с достоинством отказался.

— Завтра нас ждет долгий утомительный путь, теперь пора отдыхать. Я поучу тебя еще, когда мы пойдем по следу.

Том лежал без сна, пока луна почти не завершила свой круг по небу: слишком он был взбудоражен.

Закрывая глаза, он мысленно видел свою добычу. Он никогда не встречал живого слона, но видел сотни слоновьих бивней на рынках островов Пряностей и то и дело вспоминал пару мощных бивней, которые его отец купил у консула Грея на Занзибаре и которые сейчас стояли в библиотеке в Хай-Уэлде.

— Я убью такого же зверя, — пообещал он себе и за час до рассвета уснул так крепко, что Аболи пришлось трясти его, чтобы разбудить.