Город вечной ночи Чайлд Линкольн

38

Войдя в Нигерийскую миссию ООН на Второй авеню, д’Агоста сразу же почувствовал тяжелую атмосферу, царившую в вестибюле. Это не имело никакого отношения ни к ограждениям снаружи, ни к присутствию значительных сил нью-йоркской полиции, дополненных нигерийской службой безопасности. Зато это имело прямое отношение к черной повязке на рукаве практически у каждого, кого видел д’Агоста. К людям с потерянными лицами и потупленными взглядами, мимо которых он шел. К маленьким группкам людей, разговаривавших друг с другом скорбными голосами. Здесь возникало ощущение, что ты находишься в здании, лишенном того, что давало ему жизнь прежде. Так оно и было на самом деле: Нигерия потеряла доктора Ванзи Адейеми, самого многообещающего государственного деятеля-женщину, недавнего лауреата Нобелевской премии, погибшего от рук Головореза.

И все же д’Агоста знал, что доктор Адейеми не могла быть настолько святой, как о ней говорили. Святость просто не вязалась с той версией, в которую он верил и которая с большим энтузиазмом поддерживалась нью-йоркской полицией. Где-нибудь в биографии этой женщины он найдет ужасное и отвратительное пятно, о котором знал убийца. Сегодня днем он позвонил Пендергасту и предложил ему несколько различных способов обнаружить дымящийся ствол, наверняка спрятанный где-то в истории этой женщины. Пендергаст в конечном счете согласился, что неплохо бы побеседовать в Нигерийском представительстве с кем-нибудь, кто близко знал доктора Адейеми, и предложил организовать такую встречу.

Д’Агоста и Пендергаст прошли через несколько линий охраны, много раз показывали свои жетоны и наконец оказались в кабинете нигерийского поверенного. Тот знал об их приходе, и, хотя вокруг толклись люди и на всем лежал тяжелый покров трагедии, он лично проводил их по коридору до ничем не примечательной двери с табличкой «ОБАДЖЕ Ф.». Он открыл дверь – за ней оказался небольшой аккуратный кабинет с безукоризненно чистым столом, за которым сидел не менее аккуратный, чем кабинет, человек невысокого роста, жилистый, с коротко стриженными седыми волосами.

– Мистер Обадже, – произнес поверенный гробовым голосом, – это те люди, о которых я вам говорил. Специальный агент Пендергаст из ФБР и лейтенант д’Агоста из нью-йоркской полиции.

Человек поднялся:

– Да, конечно.

– Спасибо, – сказал поверенный.

Он по очереди кивнул Пендергасту и д’Агосте и вышел из кабинета с видом человека, который только что потерял члена семьи.

Человек за столом посмотрел на своих гостей.

– Меня зовут Фенуку Обадже, – представился он. – Я административный помощник при постоянной миссии ООН.

– Огромное спасибо, что согласились уделить нам несколько минут в столь трагическое время, – сказал Пендергаст.

Обадже кивнул:

– Прошу вас, садитесь.

Пендергаст сел, следом сел и д’Агоста. «Административный помощник?» Дело шло к тому, что им, видимо, придется снимать налет величия вместе с каким-то незначительным функционером. «Неужели Пендергаст не мог найти кого-нибудь получше?» Он решил воздержаться от суждений до тех пор, пока не переговорит с этим дипломатом.

– Прежде всего, – сказал Пендергаст, – позвольте выразить вам наше самое искреннее сочувствие. Это ужасная утрата не только для Нигерии, но и для всего миролюбивого человечества.

Обадже ответил благодарственным жестом.

– Как я понимаю, вы хорошо знали доктора Адейеми, – продолжал Пендергаст.

Обадже снова кивнул:

– Мы практически вместе выросли.

– Отлично. Мой коллега лейтенант д’Агоста хочет задать вам несколько вопросов. – Сказав это, Пендергаст выразительно посмотрел на д’Агосту.

Тот мгновенно понял его. Он сгорал от нетерпения снять налет святости и накопать грязь на Адейеми, и Пендергаст любезно предоставлял ему такую возможность. Мяч был на его стороне. Д’Агоста пошевельнулся на стуле.

– Мистер Обадже, – начал он, – вы только что сказали, что практически выросли вместе с доктором Адейеми.

– Это фигура речи. Мы вместе учились в университете. Бенуэский государственный университет в Макурди – мы оба учились в первой выпускной группе в тысяча девятьсот девяносто шестом году. – Горделивая улыбка на миг осветила страдальческое выражение, практически высеченное на его лице.

Д’Агоста достал свой блокнот и записал.

– Простите, вы сказали, Бенуэский?

– Бенуэ – один из новых штатов, создан в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Продовольственная корзина страны…

– Понятно. – Д’Агоста продолжал писать. – И вы хорошо ее знали в университете?

– Мы поддерживали хорошие отношения как во время учебы, так и некоторое время после.

«Некоторое время после. Хорошо».

– Мистер Обадже, я понимаю, как вам сейчас тяжело, но я должен попросить вас быть со мной максимально откровенным. Мы пытаемся раскрыть ряд убийств, совершенных здесь, – не только доктора Адейеми, но и нескольких других. Все, что я слышал о докторе Адейеми, – это в высшей степени хвалебные слова. Люди практически называют ее святой.

– В Нигерии именно такой ее и считают.

– А почему?

Обадже раскинул руки, словно причины были слишком многочисленны, чтобы перечислять:

– По совокупности фактов. Она стала самым молодым губернатором штата Бенуэ, где предприняла немало мер для уменьшения нищеты и улучшения образования, прежде чем переехала в Лагос. Она организовала по всей Западной Африке ряд клиник для лечения ВИЧ. Кроме того, она чуть ли не в одиночку учредила широкий диапазон образовательных программ. Несмотря на постоянные угрозы насилием и ничуть не заботясь о собственной безопасности, она отважно транслировала послание мира во все близлежащие страны. Все эти инициативы спасли тысячи жизней.

– Звучит впечатляюще. – Д’Агоста продолжал записывать. – Но я часто отмечал, мистер Обадже, что, когда человек очень быстро взлетает наверх, он делает это, наступая на ноги другому. Я надеюсь, вы извините меня за вопрос, но не добилась ли доктор Адейеми успеха за счет других?

Обадже нахмурился, словно не понял вопроса:

– Простите?

– Не шла ли она к личному успеху по головам других?

Обадже энергично затряс головой:

– Нет. Конечно нет. У нее были другие принципы.

– А ее прошлое? Ее семья? Вы что-нибудь знаете о них? Ну, вы понимаете, какие-нибудь некрасивые поступки того или иного рода. Типа того, что ее отец сколотил состояние, ведя недобросовестный бизнес.

– Ее отец умер, когда ей исполнилось двенадцать. Вскоре после этого ее мать ушла в монастырь, а брат поступил в семинарию и в конечном счете стал священником. Ванзи сама выбирала свою судьбу и честно шла выбранным путем.

– Остаться одной в таком юном возрасте – тяжелый удар, где бы ты ни жил. Может быть, она срезала углы, добиваясь своих целей, или – у вас богатый жизненный опыт, мистер Обадже, – обнаруживала, что ей нужно увеличить свои доходы путем известных… мм… издревле способов?

Печальное выражение на лице Обадже сменилось удивленно-обиженным.

– Нет, конечно, лейтенант. Откровенно говоря, ваши вопросы меня тревожат и обескураживают.

– Мои извинения. – «Лучше сдать немного назад». – Я просто пытаюсь определить, не было ли у нее врагов, которые желали ей зла.

– У нее, конечно, были враги. Группы джихадистов яростно противились учреждению ВИЧ-клиник и ее усилиям, направленным на то, чтобы дать образование женщинам.

– Доктор Адейеми была замужем?

– Нет.

– А были мужчины – или, может быть, женщины, – с которыми она состояла в каких-либо отношениях? Я имею в виду особенно близкие отношения.

Обадже ответил категорическим «нет».

Чтобы записать этот ответ, д’Агосте не потребовалось много времени, но он демонстративно сделал какие-то дополнительные заметки. Наконец он снова поднял глаза на собеседника:

– Вы говорите, что поддерживали с ней отношения как в университете, так и впоследствии.

– Да, некоторое время, – дал короткий ответ Обадже.

– Тогда… еще раз простите меня за прямоту, но мой долг задавать трудные вопросы… в это время до вас доходили какие-нибудь слухи про нее, что-нибудь такое, что могло бы выглядеть нехорошо?

После этого Обадже встал:

– Нет, и, откровенно говоря, я снова возмущен смыслом ваших вопросов. Вы пришли в мой кабинет с явным намерением запятнать ее репутацию. Позвольте сказать вам, лейтенант, что ее репутация безукоризненна и вы нигде не найдете ничего такого, что привело бы вас к иному выводу. Не знаю, что стоит за вашим крестовым походом, но я больше не собираюсь сносить ни ваш поход, ни вас. Наш разговор закончен. Убедительно прошу вас, сэр, покинуть мой кабинет и это здание.

На улице д’Агоста злобно засунул блокнот в карман пальто.

– Этого и следовало ожидать, – прорычал он. – Отбеливатель хренов. Превращает дамочку в мученицу. – Он покачал головой. – Административный помощник. Боже милостивый.

– Мой дорогой Винсент, – сказал Пендергаст, плотнее запахивая пальто на своей тощей фигуре. – Позвольте, я скажу вам кое-что о мистере Обадже. Вы слышали, как он сказал вам, что доктор Адейеми была самым молодым губернатором штата Бенуэ.

– Да. И что?

– Он не сказал вам того, что он тоже был кандидатом на эту должность. В то время его политическая звезда восходила. От него ждали многого. Но он проиграл выборы – доктор Адейеми победила со значительным перевесом. После этого звезда Обадже стала закатываться. И вот вы находите его здесь, административным помощником в Нигерийской миссии, его карьера из-за доктора Адейеми не состоялась, хотя, конечно, никакой ее вины в этом не было.

– К чему вы клоните?

– К тому, что я специально выбрал его для разговора, так как у него самые большие основания порочить и принижать ее значение.

– Вы хотите сказать, смешивать с грязью.

– На вашем жаргоне именно так.

Д’Агоста несколько секунд двигал челюстью.

– Почему, черт побери, вы не сказали мне об этом раньше?

– Если бы я сказал, вы бы не давили на него так, как давили. Я сделал это, чтобы вы не тратили попусту время на бесплодные расследования и допросы. Вы можете потратить целый месяц на поиски скелетов, но, боюсь, так ни одного и не найдете. Истина проста, как дважды два: эта женщина действительно святая.

– Но так не бывает! Тогда наш мотив летит к черту.

– Да, но это вовсе не «наш» мотив.

– Вы его отвергаете?

Пендергаст помедлил:

– У этих убийств и в самом деле есть мотив. Но совсем не тот, в который верите вы, нью-йоркская полиция и весь Нью-Йорк.

– Я… – начал д’Агоста и замолчал.

Из него словно выпустили воздух, он почувствовал, что им манипулируют, держат его в неведении. Это было типично для Пендергаста, но в данном случае лейтенант считал себя оскорбленным, и от этого в нем нарастало раздражение. Больше чем раздражение.

– Ну хорошо, я понял: у вас есть версия получше. Версия, которую вы, как обычно, от всех скрываете.

– Я никогда не действую наобум. Мои мистификации всегда опираются на какой-нибудь метод.

– Что ж, давайте тогда выслушаем вашу ослепительную версию.

– Я не говорил, что у меня есть версия. Я только сказал, что ваша версия ошибочна.

После этих слов д’Агоста хрипло рассмеялся:

– Ну что ж, черт побери, тогда гоняйтесь сколько угодно за вашими версиями. А я знаю, что я буду делать!

Если Пендергаста и удивила эта вспышка, то он никак не показал этого, лишь его бледные глаза слегка расширились. Он не сказал ни слова, но немного погодя кивнул, молча развернулся на своих английских туфлях ручной работы и медленно двинулся по Второй авеню.

39

Когда Пендергаст в этот раз приехал в «ДиджиФлад» на своем «роллс-ройсе», его никто не провел на личную парковку Антона Озмиана, и вообще в гараже его никто не ждал, так что Проктору пришлось парковаться во втором ряду на одной из улочек в лабиринте Нижнего Манхэттена. Да и возноситься к небесам в приватном лифте Пендергасту никто не предложил, и он был вынужден вместе со всеми подниматься к главному входу в здание и представляться службе безопасности. Его удостоверения было достаточно, чтобы пройти через проходную с тремя охранниками и в лифт, который поднял его на последний этаж, но здесь, у входа на выдержанный в дзеновском духе административный этаж, его встретили двое громил, втиснутые в темные костюмы. Судя по их виду, эти парни могли запросто колоть пальцами бразильские орехи.

– Специальный агент Пендергаст, – сказал один из них хриплым голосом, глядя на эсэмэску в своем телефоне.

– Верно.

– Мистер Озмиан не назначал вам встречу.

– Я несколько раз пытался добиться такой встречи, но, увы, безуспешно. Я решил, что если появлюсь здесь лично, то результат, возможно, будет более благоприятный.

Эта тирада, произнесенная елейным тягучим голосом, не произвела на громил никакого эффекта.

– Мистер Озмиан не принимает посетителей без договоренности.

Пендергаст помедлил секунду-другую для вящего эффекта. Потом снова засунул бледную руку в карман черного пиджака и извлек бумажник с жетоном ФБР и удостоверением. Раскрыв бумажник, он продемонстрировал его содержимое одному охраннику, затем второму, подержав перед каждым лицом добрых десять секунд. Делая это, он демонстративно разглядывал их беджи, явно чтобы запомнить.

– Договоренность была бы всего лишь знаком вежливости, – сказал он, добавляя немного металла к елею в голосе. – Как специальный агент Федерального бюро, занятый расследованием убийства, я могу ходить куда захочу и когда захочу, пока у меня есть для этого обоснованные подозрения. А теперь я предлагаю вам поговорить с вашим начальством и без задержки организовать мне аудиенцию с мистером Озмианом. В противном случае вас обоих могут ждать неприятности.

Охранники несколько секунд осмысляли услышанное, потом неуверенно переглянулись.

– Подождите здесь, – сказал один из них, развернулся и, пройдя по просторной зоне ожидания, исчез за двойными березовыми дверьми, тогда как другой остался на прежнем месте.

Через пятнадцать минут ушедший вернулся:

– Пожалуйста, следуйте за нами.

Они прошли через двери в большое открытое помещение, но дальше охранники повели Пендергаста не по лабиринту между столами к массивным дверям, за которыми находился кабинет Озмиана, а в другом направлении – к боковому коридору, где все двери были закрыты. Остановившись у одной из них, охранники постучали.

– Войдите, – раздался голос.

Они открыли дверь, пригласили Пендергаста войти внутрь и закрыли за ним дверь, а сами остались в коридоре. Пендергаст оказался в хорошо оборудованном кабинете с видом на Вулворт-билдинг и одной стеной, уставленной от пола до потолка томами юридической литературы. За аккуратным столом сидел тощий лысеющий человек в круглых очках, всем своим видом напоминавший сову. Он посмотрел на Пендергаста бесстрастным взглядом. Что-то вроде улыбки промелькнуло на его губах и исчезло.

– Специальный агент Пендергаст, – произнес человек высоким, пронзительным голосом. Он показал на несколько стульев по другую сторону стола. – Пожалуйста, садитесь.

Пендергаст сел. От трех сотрудников безопасности к двум охранникам, а потом к одному юристу – занятное развитие ситуации.

– Моя фамилия Вейлман, – сказал человек за столом. – Я советник мистера Озмиана.

Пендергаст слегка кивнул.

– Как мне сообщили, вы информировали, э-э, сотрудников мистера Озмиана о том, что, будучи специальным агентом ФБР, вы имеете право приходить, когда вам угодно, и допрашивать, кого вы хотите. Мистер Пендергаст, мы оба знаем, что это не так. Я не сомневаюсь, что мистер Озмиан будет рад поговорить с вами при условии, что у вас есть судебный ордер.

– У меня нет ордера.

– Тогда прошу прощения.

– Поскольку я расследую убийство его дочери, я полагал, что мистер Озмиан заинтересован в том, чтобы продвинуть следствие.

– И он заинтересован! Но насколько я понимаю, мистер Пендергаст, вы уже говорили с мистером Озмианом. Он согласился на разговор, хотя это и было для него невыносимо мучительно. Более того, он внес посильный вклад в ваше расследование, опознав тело дочери, – еще более мучительное предприятие. И за это сотрудничество ему отплатили всяким отсутствие прогресса в следствии и шокирующим молчанием от следователей. Поэтому он не видит оснований для того, чтобы подвергать себя дальнейшим тягостным разговорам с вами, в особенности еще и потому, что не считает ни вас, ни нью-йоркскую полицию способными раскрыть это преступление. Мистер Озмиан уже предоставил вам все необходимые сведения о его дочери. Я бы посоветовал вам перестать ходить кругами, а вместо этого сосредоточиться на расследовании преступления.

– Преступлений, – поправил его Пендергаст. – В общем и целом убито уже четырнадцать человек.

– Мистера Озмиана ничуть не заботят эти тринадцать, разве только в том случае, если расследование этих дел поможет найти убийцу его дочери.

Пендергаст медленно откинулся на спинку стула:

– Мне пришло на ум, что общество, возможно, заинтересуется тем фактом, что мистер Озмиан не желает сотрудничать со следствием.

Вейлман в свою очередь откинулся назад, и на его бескровном лице застыла улыбка.

– Имя мистера Озмиана много лет трепали в общественном пространстве далеко не в лестном, скажем так, ключе. – Адвокат помолчал. – Позвольте, я скажу вам напрямик и заранее прошу простить меня за вульгарность: мистеру Озмиану глубоко наплевать на то, что думает общество. В настоящий момент у него две заботы: руководить компанией и посадить убийцу на скамью подсудимых.

Пендергаст взвесил услышанное и понял, что это правда: как царь Митридат, который принимал все увеличивающиеся порции яда, пока тот не перестал на него действовать, так и Озмиан теперь ничуть не заботился о своей репутации. И это делало обычный метод Пендергаста, сочетающий угрозы и скрытый шантаж, неэффективным.

Жаль.

Но он пока не готов был сдаться. Он похлопал по груди своего пиджака, во внутреннем кармане которого ничего не было, и на лице его появилось удовлетворенное выражение.

– Вообще-то говоря, мы недавно совершили определенный прорыв, и ФБР хотело поделиться этим с мистером Озмианом. Ему это покажется интересным, и, возможно, он поделится с нами информацией, которая позволит нам довести дело до конца. Наша находка до поры до времени остается секретной, поэтому я не упоминал о ней прежде. И попросил бы вас не упоминать о ней сейчас, когда вы обратитесь к мистеру Озмиану с просьбой дать мне частную аудиенцию.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом на лице адвоката снова появилась слабая улыбка.

– Многообещающее развитие событий, агент Пендергаст! Если вы дадите мне резюме того, что спрятано в вашем кармане, я немедленно сообщу мистеру Озмиану. И я не сомневаюсь, что он с радостью примет вас, если это и в самом деле серьезный прорыв, как вы намекаете.

– Протокол требует, чтобы я донес до него эту информацию лично, – сказал Пендергаст.

– Конечно, конечно, после того как я передам ему резюме.

В кабинете воцарилось молчание. Несколько мгновений спустя Пендергаст убрал руку с кармана и встал:

– Очень жаль, но информация, о которой я говорю, ограниченного пользования, я могу предоставить ее только мистеру Озмиану.

Улыбка – или ухмылка? – стала чуть шире.

– Конечно, – сказал Вейлман, тоже поднимаясь. – Когда у вас будет ордер, вы сможете показать ему этот документ. А теперь, если позволите, я провожу вас до лифта.

Не сказав больше ни слова, Пендергаст последовал за адвокатом по высоким, гулким помещениям к лифтам.

40

«Тюильри», трехзвездочный ресторан из каталога «Мишлен», расположенный в тихом жилом квартале Восточных Шестидесятых близ Мэдисон-авеню, вечером за день до кануна Нового года делал на этом бойкий, хотя и осторожный бизнес. «Тюильри» был редчайшим явлением в современном Нью-Йорке: французский ресторан в старом стиле, повсюду в зале темное дерево и патинированная кожа, полдюжины кабинетов, похожих на элегантные закутки, наполненные банкетками, спрятанными в нишах под картинами в тяжелых золоченых рамах. Официанты и помощники официантов, многочисленные, как доктора в реанимационной хирургического отделения, раболепствовали перед клиентами. С полдюжины человек в накрахмаленных белых одеждах по знаку мэтра одновременно, с точностью хорошо вымуштрованных солдат на плацу, сняли серебряные купола с блюд, стоящих на большом столе, открыв для обозрения деликатесы. Старший официант на приставном столе умело вынимал кости из дуврского морского языка, естественно доставленного этим утром самолетом из Англии. В другом месте другой официант под бдительным присмотром клиентов раскладывал анчоусы, каперсы и крутое яйцо в блюдо Salade Nioise la Cap Ferrat[23].

В дальнем углу одного из кабинетов «Тюильри», почти невидимые на роскошной алой скамье у стены, исполнительный заместитель директора Лонгстрит и специальный агент Пендергаст только что закончили поглощать закуски – Escargots la Bourguignonne[24] для Лонгстрита и террин из сморчков и фуа-гра для Пендергаста. Сомелье вернулся со второй бутылкой «Мутон Ротшильд» урожая 1996 года за шестьсот долларов (Лонгстрит попробовал первую и отослал, сказав, что вино отдает пробкой), и, когда открыл ее, Лонгстрит скосил глаза на Пендергаста. Он всегда считал себя гурманом и посетил столько лучших парижских ресторанов, сколько ему позволяли время и средства. Здесь он чувствовал себя в такой же мере дома, как на собственной кухне. Он видел, что Пендергаст чувствует себя не менее свободно, просматривая меню и задавая зондирующие вопросы официанту. Оба разделяли любовь к французской кухне и вину, но Лонгстрит вынужден был признать, что за пределами гастрономических пристрастий и невзирая на то, что они провели вместе немало времени в период службы в силах специального назначения, этот человек оставался и навсегда останется для него загадкой.

Лонгстрит принял от сомелье дегустационную порцию довольно молодого вина первого урожая, покрутил ее в бокале, проверил цвет и вязкость, наконец пригубил, втягивая вино вместе с воздухом на язык. Потом сделал второй, более важный глоток. Наконец поставил бокал и кивнул сомелье, который отправился переливать вино в графин. После того как вернулся сомелье, чтобы наполнить их бокалы, вперед вышел официант. Лонгстрит заказал телячий мозг, обжаренный в соусе из кальвадоса. Пендергаст же заказал Pigeon et Lgumes Grills Rabasse au Provenal[25]. Официант поблагодарил их и исчез в тускло освещенном уютном пространстве позади стола.

Лонгстрит одобрительно кивнул:

– Отличный выбор.

– Никогда не отказываю себе в трюфелях. Дорогая привычка, но мне никак от нее не избавиться.

Лонгстрит сделал большой, более созерцательный глоток бордо:

– Эти убийства вызывают страшную паранойю во всех слоях общества. У богатых – потому что они считают себя преследуемыми, а у остальных – потому что они получают компенсаторное удовольствие, видя, как сверхбогатые получают по заслугам.

– И в самом деле.

– Не хотел бы я оказаться на месте вашего приятеля д’Агосты. Нью-йоркской полиции достается на орехи. И мы тоже не избежали критики.

– Вы имеете в виду психологический портрет преступника?

– Да. А точнее, отсутствие такового.

По просьбе полиции Лонгстрит представил дело Головореза в отдел поведенческого анализа ФБР в Куантико и попросил их составить психологический портрет. Серийные убийцы, при всех их странностях, подразделяются на типы, и ОПА создал базу данных по всем известным в мире типам убийц. Когда на сцене появлялся новый убийца, ОПА мог соотнести его с одним из существующих шаблонов, чтобы создать психологический портрет преступника – его мотивации, методы, стереотипы, рабочие привычки. И даже такие вещи, как социально-экономический фон и есть у него машина или нет. Но они не смогли создать психологический портрет Головореза: убийца не подходил ни под один из известных ранее шаблонов. Вместо портрета Лонгстрит получил пространный защитительный доклад, который сводился к одному факту: для этого убийцы в базах данных Куантико не нашлось аналогов.

Лонгстрит вздохнул.

– Вы специалист по серийным убийцам, – заговорил он. – Что вы скажете об этом? Так ли уж он уникален, как хочет представить ОПА?

Пендергаст склонил голову набок:

– Я все еще пытаюсь понять. Откровенно говоря, я не уверен, что мы вообще имеем дело с серийным убийцей.

– Как это возможно? Он убил четырнадцать человек! Или тринадцать, если не считать первую.

Пендергаст покачал головой:

– В основе действия всех серийных убийц лежит патологическая или психотическая мотивация. Но в данном случае мотивация… относительно нормальная.

– Нормальная? Убить и обезглавить полдюжины людей? Вы в своем уме?

Лонгстрит чуть не рассмеялся. Это был классический Пендергаст, всегда готовый удивлять, получающий удовольствие оттого, что своими скандальными заявлениями приводит в замешательство всех присутствующих.

– Возьмите Адейеми. Я совершенно уверен, что у нее в шкафу нет скелетов, нет какой-нибудь отвратительной истории. К тому же она была не слишком богатой.

– Тогда нынешняя версия мотивации Головореза ничего не стоит.

– А может быть… – Пендергаст замолчал, потому что официанты принесли еду.

– Что «может быть»? – спросил Лонгстрит, насаживая на вилку кусочек телячьего мозга.

Пендергаст махнул рукой:

– Разные версии приходят на ум. Может быть, настоящей целью была Адейеми или кто-то из других жертв, а остальные убийства – только для отвода глаз.

Лонгстрит попробовал свое блюдо. Бледно-розовые телячьи мозги оказались пережарены. Швырнув приборы на тарелку, он подозвал официанта и отправил блюдо назад, потребовав заменить. Затем снова обратился к Пендергасту:

– Вы действительно считаете это вероятным?

– Не вероятным. Напротив, едва ли возможным. – Пендергаст немного помолчал, прежде чем продолжить. – Я никогда не встречал дела, которое бы так сопротивлялось анализу. Очевидно только, что головы отсутствуют и что первые жертвы хорошо охранялись. Кроме этого, мы пока не видим между ними ничего общего. Но этого недостаточно, чтобы делать выводы. Это оставляет широкий выбор возможных мотиваций.

– И что теперь?

Лонгстрит ни за что не признался бы, но он получал удовольствие, наблюдая за ходом мыслей Пендергаста.

– Мы должны вернуться к началу, к первому убийству, и двигаться оттуда дальше. В нем ключ ко всему случившемуся впоследствии, по той самой причине, что оно занимает дебютную позицию. Кроме того, это самое странное из убийств, и мы должны понять его аномалии, прежде чем сумеем выявить шаблон в последующих событиях. Почему, например, кто-то отрезал девушке голову двадцать четыре часа спустя после убийства? Похоже, никого это не волнует, кроме меня.

– Вы и в самом деле считаете это важным?

– Я думаю, это чрезвычайно важно. Собственно говоря, сегодня утром я заглядывал к Антону Озмиану – надеялся получить больше информации. К сожалению, мой обычный набор уловок не позволил мне пройти через его свиту холуев, юристов, прихвостней, телохранителей, лакеев и прочих атрибутов. И мне пришлось удалиться в некотором смущении.

Лонгстрит подавил улыбку. Он бы с удовольствием посмотрел, как Пендергаст получает решительный отказ, – это случалось так редко.

– Почему мне кажется, что за этими словами последует просьба?