Фламандская петля Ильина Наталья

Глава 9

Чужая лодка

Майор позвонил участковому рано утром:

– Михайлов, я звоню предупредить, что физрука вашего мы отпускаем. Не он это.

Еще не дослушав, Дима едва не разорвался пополам: с одной стороны, он почувствовал облегчение, от которого внезапно ослабела рука с телефоном, а с другой – ужас оттого, что придется смотреть несчастному Роману Поклонникову в глаза.

– Экспертиза не нашла совпадений в остатках тканей из-под ногтей жертвы с этим вашим альпинистом. Да и сам он, прямо скажу, на убийцу не тянет – раскис, как только фотографии с места преступления увидел. Весь пол нам заблевал, а потом вырубился. Пришлось врача вызывать, думали, помрет. Дали мы с тобой маху, лейтенант. Я буду после обеда, жди меня на месте.

– Слушаюсь, товарищ майор, – отрапортовал Дима, чувствуя фальшь в собственном бодром голосе каждой клеточкой тела. – У меня здесь новости появились, так что вы – очень кстати.

– Опять новости? – радости в голосе майора не наблюдалось. – Ладно, до встречи.

Лейтенант сунул телефон под подушку и уткнулся в нее лицом. Если бы только можно было не вставать, не выходить навстречу этому ужасному дню! В том, что день будет ужасным, Дима не сомневался. Какого черта он выбрал эту собачью работу? Зачем ввязался в расследование, если и без него бы прекрасно обошлись? Как посмел какой-то урод убить невинную девушку на его участке, взбаламутив жителей Малинников – его соседей, друзей, родителей, – самого спокойного и скучного места на земле?

Дима ударил кулаком по кровати, подушка подпрыгнула на спружинившем матраце, телефон выскользнул и свалился на пол, и уже там, на полу, залился истерической трелью звонка.

Свесившись к нему поближе и чувствуя, как кровь приливает к голове, участковый рявкнул:

– Да!

– Дмитрий Олегович, это я, Царев. Вы сказали звонить, если что-то узнаю…

– Что у тебя? – Дима внезапно почувствовал себя таким усталым, словно с тех пор, как проснулся, прошло не десять минут, а десятеро суток.

– Я сейчас на берегу, там, где недострой. Вы можете приехать?

Голос Царева показался лейтенанту странным.

– Сиди на месте, жди меня, я сейчас приеду. Тебе ничего не угрожает? – внезапно спросил он, не зная, чего ожидать.

– Нет, это… другое.

Недостроенное здание небольшой больницы, у которого к концу перестройки и последовавшего за ней бардака не успели закончить даже первый этаж, сколько Дима себя помнил, всегда имело вид заросших травой и ивняком развалин. Еще будучи школьником, он бегал туда после уроков с пацанами. Там втихаря курили старшеклассники, там упражнялись в острословии и неприличных рисунках на стенах, там тайком пробовали первую в жизни выпивку и целовались с девчонками по вечерам. Как выглядит недострой сейчас, Дима не знал, но не думал, что там могло что-либо измениться.

Царев сидел на вывалившемся из стены куске кирпичной кладки размером с холодильник и курил.

– Не знал, что ты куришь, – вместо приветствия проворчал лейтенант.

– Теперь знаете, – вяло огрызнулся Сергей. Он затоптал окурок и поднялся. – Пошли. Это там, у реки, в камышах. Я колышек поставил, чтобы не потерять.

Лейтенант спустился к реке по едва заметной тропинке вслед за подростком, но у зарослей камыша тот внезапно свернул прямо в густые кусты, продираясь сквозь них напролом. Дима отстал на пару шагов, чтобы упругие ветки не хлестнули в лицо, и Царев почти скрылся из виду.

– Сюда, – позвал он через пару минут.

Дима двинулся на голос и вышел на истоптанную прогалину чуть больше пары метров в диаметре. Примятая трава выглядела свежей, а вот листья на обломанных ветках кустарника успели скрутиться и завянуть.

– Что здесь? – начиная раздражаться, спросил он.

– Не здесь. Там, в воде… – Сергей указал в камыши.

Теперь лейтенант увидел сухую ветку, воткнутую в камыши у самой воды, и, направившись к ней, внезапно провалился в мокрый ил.

– М-мать! – выдергивая из чавкнувшего ила ботинок, выругался он.

Царев стоял с каменным лицом, вот только губы у него странно побелели.

Добраться до ветки, не замочив ног, не получилось. Черпанув в оба ботинка, Дима раздвинул упругие стебли камыша. Там, где Царев воткнул свою вешку, наполовину утопленная в зеленоватую тину, пяткой кверху торчала босоножка.

– Это ее, Никина, – лишенным эмоций голосом сообщил парень.

– Черт! Как ты ее нашел? – обернулся Дима.

Вода пропитала носки, ботинки увязали в иле, но теперь это его не волновало.

Сергей пожал плечами.

– Нашел, – тупо повторил он.

Лейтенант достал телефон, сфотографировал находку, раздвинул камыши пошире и обнаружил, что справа, за целыми стеблями, некоторые сломаны, и явно не вчера.

Выбравшись на берег, он позвонил майору и сообщил о находке, а потом повернулся к подростку:

– Царев, я должен знать, что ты тут делал.

– Я набухался вчера. Не могу больше, слышишь, участковый? – с надрывом выплюнул Сергей. – Здесь проблевался и отрубился. А утром полез к воде лицо сполоснуть, чтобы маму не пугать своим видом… А там она торчит… Как она сюда попала, Дмитрий Олегович?

– Река принесла, – озвучил самую вероятную версию Дима. – Иди домой, Царев. Мать, наверное, с ума сходит.

– Я звонил, – буркнул парень.

– Иди. Приведи себя в порядок. Майор из района едет. Скорее всего захочет тебя допросить.

Дима посмотрел в спину уходящего Царева и, стянув обувь, принялся выжимать пропитанные грязной водой носки.

* * *

– М-да, дела… – покачал головой майор, когда благоразумно обутый в отцовские резиновые сапоги участковый вытянул босоножку Ники из вязкого ила.

– Выплыва-ают расписны-ыя Стеньки Ра-азина челны-ы! – грянуло из-за плотной камышовой стены.

По ушам поющего прошелся целый зоопарк, он неимоверно фальшивил, вопил во всю мощь своих легких и не узнать его было совершенно невозможно. Мимо проплывал Митрич, и был он очевидно нетрезв.

– Кто это? – вздрогнув от неожиданности, спросил майор.

Митрич продолжал орать и, судя по тому, что почти не двигался с места, выгребал против течения.

– А, местный алкаш. Сейчас…

Дима зашел в камыши, раздвигая их руками, как корабль, форштевнем рассекающий волну перед собой, и остолбенел. Вдоль берега медленно двигалась надувная лодка BoatMaster, заявление о пропаже которой участковый принял не далее как вчера! Сидящий на веслах Митрич выглядел абсолютно счастливым и абсолютно пьяным.

– Твою ж!.. Митрич! Митрич, а ну греби сюда! – заорал Дима и рванулся вперед.

Вода хлынула в сапоги через край, мгновенно наполнив их прохладой, и сделать следующий шаг оказалось почти невозможно. Однако Дима попытался, запнулся и едва не упал лицом в реку.

– Ась? – прекратил петь старик. – Хто? Димка? Чего надыть?

Вместо того чтобы повернуть к берегу, он только быстрее заработал веслами.

– Куда? – крикнул лейтенант. – Сюда, говорю, греби, к берегу!

– Моя лодка! – донеслось по воде. – Я первый ее нашел, а этот жирный упырь упер! Не отдам!

– Ах ты, старый… Ну, причалишь ты у меня!

Дима стоял в воде, которая плескала в середину бедер, беспомощный и злой. Он только что обнаружил лодку дачника Ильинского. Вот только кому она на самом деле принадлежала?

Митрич бодро выгреб на середину Камышовки, и теперь его плавно сносило течением в сторону моста.

Лейтенант зло плюнул в воду и полез обратно в камыши, с трудом вытягивая ноги из илистого дна. Майор терпеливо дождался, пока Дима стащит сапоги, выльет из них воду и переобуется в кроссовки, оставленные на берегу.

– Ну? – подтолкнул он участкового, когда тот наконец завязал шнурки и разогнулся.

– Нашлась лодка, – неохотно сообщил Дима. Ему не хотелось говорить майору, что ее украл Митрич, но придумать что-либо он не успел. – Сейчас поеду заберу.

– Нет уж, – покачал головой майор. – Вместе поедем.

Он поднял с травы полиэтиленовый пакет с Никиной босоножкой и полез в заросли малины, уже изрядно потоптанные.

Дима поплелся следом, чувствуя, как с мокрых, облепивших ноги джинсов на носки и кроссовки стекает вода, и досадуя на себя самого. Митрич, конечно, идиот, но все можно было утрясти миром, а теперь старику не поздоровится.

* * *

Как лейтенант и предполагал, лодку Митрич спрятал под мостом, завалив всяким хламом, который, разливаясь по весне, приносила река.

Чертыхаясь и отмахиваясь от прячущихся в прохладной тени комаров и мошек, они с майором разбросали по сторонам полусгнившие доски, пластиковые канистры, две покрышки, какие-то сухие ветки, кусок рваного брезента, позеленевшие обломки пенопласта и огромный, слипшийся от влаги пласт картона, который скорее всего в лучшие дни служил коробкой из-под холодильника. Лодку Митрич заботливо перевернул кверху дном. Дима оттащил ее немного от бетонного основания моста и, подцепив за толстый круглый борт, перевалил в нормальное положение. На корме, возле прямоугольного транца, по борту тянулась светло-серая заплата. Весел в проушинах не было. Видимо, Митрич унес их с собой.

– Та самая? – только и спросил Шонкин, вытирая пот со лба. К его жилистой шее присосался здоровенный комар, которого Дима не решился согнать.

– Да, – кивнул он.

– Ну, поехали тогда, навестим этого алкаша.

– А лодка?

– А лодку пусть нам вот те пацаны постерегут. – Майор кивнул в сторону мальчишек, плескавшихся неподалеку.

Дима скривился: «Эти постерегут!» Пятнадцатилетние близнецы Тимофеевы были головной болью и Панелек, и школы, и его, участкового, головной болью тоже.

– Мы по-другому сделаем, – предложил он.

До Панелек, где жил Митрич, было рукой подать. Лейтенант отряхнул песок, налипший на мокрые штанины, и быстрым шагом двинулся к подросткам:

– Эй, пацаны!

Две головы синхронно нырнули под воду, но долго оставаться в таком положении они не могли, так что Дима просто стоял и ждал. Сначала вынырнул старший. Потом младший. Все их различие состояло в нескольких минутах при появлении на свет и заметном шраме на подбородке младшего.

– Помощь нужна, – серьезно сказал Дима.

Старший фыркнул, сдувая воду, текущую с волос на лицо:

– Чего делать?

– Лодку видите?

– Ну…

– Нужно донести до Панелек.

– Мы что, рабы египетские? – дернул плечом младший.

Почему египетские, Дима уточнять не стал.

– Как хотите. Придется опять мать в участок вызывать…

– Это за что? – деловито осведомился старший, подходя ближе к берегу.

– Так в прошлый понедельник на пустыре в Тропинках кто костер разводил?

Братья переглянулись и в один голос возразили:

– Не мы!

– А видели именно вас и жалобу написали. Сушь стоит, а вы – костер…

– Докудова тащить?

– До деда Митрича подъезда. Она нетяжелая.

– Знаем, – ляпнул младший, и старший лягнул его под водой, вызвав небольшую волну у ног.

Шонкин отправился в Панельки на своем «форде», а Дима сопровождал мальчишек, которые несли BoatMaster за пластиковые ручки, накрепко впаянные в борта. Лодка колыхала дном в такт шагам, и казалось, что желтая рыбина, нарисованная на ее тупом дутом носу, с удивлением таращится на вырастающие перед ней дома…

* * *

Митрич пребывал в полной уверенности, что ничего необычного не произошло. Он спокойно кормил трех разноцветных кошек, бросая им какие-то ошметки из распахнутого окна. Кошки вставали на задние лапы, опираясь передними о стену дома, и мявкали, пытаясь перехватить друг у друга еду прямо на лету.

– Ки-иса, – пьяно бормотал Митрич. – Киса-киса.

Появление участкового, майора и близнецов с лодкой сначала ввело его в ступор. Он часто заморгал бесцветными ресницами, все еще продолжая пьяно улыбаться, как будто мимика запаздывала за мыслью. А может быть, запаздывала и сама мысль. Дима решил, что второе, потому что Митрич непонимающе смотрел то на лодку, фантасмагорично выплывшую из-за желтых цветков подсолнуха в палисаднике, то на майора, то на самого Диму. Испуганные кошки ринулись прочь прямо через невысокий заборчик по клумбам. Наконец до отуманенного самогонкой разума Митрича дошло, что полиция явилась по его душу, и он мгновенно исчез в глубине квартиры.

– Митрич, – позвал лейтенант. – Анатолий Дмитриевич, выходите.

– Ага, счас… – донеслось из окна.

– Митрич, тут майор из Следственного комитета. Не выйдешь сейчас, так тебя арестуют и в район увезут. В СИЗО. И опохмелиться не дадут.

Диме показалось, что он услышал, как заскрипели шестеренки в напрочь пропитых мозгах старика.

– А я чего сделал-то, чтобы в СИЗО? – ворчливо поинтересовался Митрич откуда-то из глубины комнаты.

– Выходи, потолкуем.

После недолгого молчания в подъезде хлопнула на сквозняке дверь и в окне взметнулась грязным парусом сто лет не стиранная занавеска. Митрич зашаркал по ступенькам.

– Ну вышел, – сощурился он, покачиваясь в дверях подъезда. От него за версту разило сивухой.

– Пацаны, свернули уши и марш обратно на речку! – скомандовал Дима.

Удивительно, но те послушались и, бросив лодку, исчезли из поля зрения. Лейтенант не сомневался, что дальше пышного куста дикой розы они не ушли, но и на том спасибо. Все равно через минуту о происходящем узнает весь поселок – из соседних окон уже высовывались любопытствующие.

– Гражданин, э-э… – попытался взять инициативу в свои руки молчавший до сих пор майор.

– Велейкин, – подсказал Дима.

– Велейкин. Расскажите, где вы взяли лодку?

– Какую? – буркнул трезвеющий на глазах Митрич.

– Вот эту! – рявкнул Дима.

– А, так эт самое. Моя она.

– Давно? – спросил майор.

– Вы не слушайте этого городского! Он ее у меня украл! А я назад забрал! – возмущенно затараторил Митрич, брызгая слюной из щербатого рта.

– Где ты лодку взял, Митрич? – ласково спросил Дима. – Где нашел? Когда?

– Так десятого дня, кажись, не помню. Рыбу ловил, смотрю, у берега в камышах застряло чего-то. Я погреб – а там она, родимая, только сдулася из-за дырки и наполовину потопла… Я ее из камышей выволок на берег, в ней тина да вода, на свою не затащить было, и уплыл. Думал, посуху приду заберу. Это недалеко было, чуть выше больнички брошенной. Место я заприметил верно…

– А что потом?

– А что потом? – переспросил Митрич, почесав тощий живот под растянутой майкой неопределенного цвета. – Пришел домой, выпил маленько с устатку. Мне же не тридцать, как тебе, тяжести-то волохать… Ну и сморило меня. А утром прихожу – нет лодки! Как померещилась!

– А как же вы, гражданин Велейкин, снова ее обнаружили?

– Чего там обнаруживать? – махнул рукой Митрич. – Через три дня на реке и увидал этого жирдяя. Он и заклеить успел, и надуть, и мотор к ней присобачил! А только моя она! Зря, что ли, я ее на берег вытягивал, живот надсаживал?

– Значит, ты проследил за Ильинским, узнал, где он держит лодку, и украл ее прямо с участка?

– Не украл! – запальчиво возразил Митрич, по-бабьи взвизгнув. – Свое забрал!

– Понятно. Ты скажи, в лодке ничего не было, когда ты ее из реки вытаскивал?

– Ничего. Весла да полки.

Дима вздохнул.

– Собирайся.

– Куда? Я же все сказал! Моя она! – покачнулся старик.

– Место покажешь, где ее нашел.

– Когда точно это произошло? – спросил майор.

– Да не помню! Тут столько всего было… В ночь суетился народ, поиски-шмоиски, спать – не уснул, так с утра и пошел порыбачить…

Дима и Шонкин переглянулись.

«Интересно, он подумал о том же, о чем и я?» – мелькнуло у лейтенанта в голове.

– А как же лодка? – внезапно спросил Митрич.

– Это не лодка, гражданин Велейкин, а вещественное доказательство. Лодку мы у вас изымаем, – строго сказал майор и повернулся к виновнице переполоха, занимающей весь подход к подъезду. – Сдуть бы ее надо…

* * *

Спал Дима плохо. Проснулся посреди ночи – в глаза как песка сыпанули, а сон не идет. «Получается, – завелась шарманка бесконечных мыслей, – что Ника Бойко перед смертью все-таки пересекла мост и попала на эту сторону. Здесь ее преступник убил и на лодке отвез в лес. Потом вернулся и лодку у берега порезал, решив затопить». Что у него пошло не так, Дима не знал, но лодка не затонула полностью, и ее обнаружил Митрич, а потом и Ильинский. Вспомнив толстяка, Дима хмыкнул: «Вот же жучара!» Все разузнал – и что за модель, и сколько стоит… Пытался соврать, что купил у приятеля, потому и чека нет, до последнего выкручивался, пока майору не надоело… Даже мотор успел приобрести, в район не поленился съездить девятого числа, на следующий день после того, как Нику нашли.

«Может быть, убийца торопился? Или было темно? – думал лейтенант. – Нет, вряд ли совсем темно. Как бы он в темноте управился? А как он вообще со всем управился? Откуда взялась эта лодка? Где и кто убил Нику?» Вопросы роились в гудящей Диминой голове, как злые пчелы, но ответов на них не было. Измученный, он смог уснуть только под утро.

Глава 10

Ошибки и их последствия

Много дружеских связей расторгнуто, много домов обращено в развалины доверием к клевете».

Лукиан Самосатский

Роман Поклонников вышел из автобуса, не доезжая до Панелек. В сумерках дома на плоской вершине холма походили на речные теплоходы – длинные цепочки огней плыли над вечерним туманом в низине. Роман ссутулился, засунув сжатые кулаки в карманы джинсов, сошел с дороги и начал подъем на холм через заросли спутанной, высохшей на жаре травы прямиком к своему дому. Идти по асфальтированному проезду, а потом через двор на глазах у соседей не хотелось. Чем ближе он подходил к Панелькам, тем медленнее шел и сильнее стучало сердце.

Утром его вывели из камеры, вернули ремень, триста сорок рублей и разряженный телефон. «Свободен» – вот и все, что он услышал от мрачного старлея. Волна облегчения накрыла Романа с головой, от внезапной слабости подкосились ноги. Он смог только кивнуть и устремился к выходу. Ярость пришла позже – перед ним даже не извинились! А еще позже, в автобусе, ползущем прочь от города в сторону районного центра, Романа догнал страх. Именно он заставил физрука пробираться к родному дому с тыла, как вора, как преступника…

«Что теперь будет? – думал Роман. – Здесь не родной Красноярск и даже не райцентр. Это Малинники, где и бродячей собаки не найдешь – каждая имеет хозяина. И все знают всех в лицо». И каждый житель поселка теперь считает, что именно он, Роман, преподаватель физкультуры в средней школе, изнасиловал и убил свою ученицу и соседку Нику Бойко! Его отпустили, но для поселковых это не будет значить ровным счетом ничего… А как же Света? Что она думает о нем теперь? Роман не сомневался, что жене уже известно о его связи с Виолеттой.

При мысли о том, что через пару минут встретится с ней, Роман запнулся и остановился под самыми окнами своего дома. Сердце сильно билось, прогоняя кровь упругими толчками, и она пульсировала в висках и в кончиках пальцев. Он понял, что боится повернуть за угол и войти во двор, к освещенному входу в подъезд, где его непременно увидит кто-нибудь из соседей, а может быть, и Лидия Семеновна… «Боже! Помоги мне!» – пробормотал никогда не веривший в Бога Роман и сделал первый шаг.

Ну конечно! Она стояла на лестничной площадке, скрестив на необъятной груди полные руки, слегка расставив ноги-тумбы. В призрачном свете засиженной мухами лампочки Лидия Семеновна показалась Роману чудовищем, женским воплощением Франкенштейна. На мертвом сером лице женщины жили только глаза. Тяжело дыша и не моргая, она уставилась на застывшего посреди лестничного пролета Романа. Никогда раньше – ни в армии, когда в полной выкладке едва не утонул в болоте, ни в горах, когда сорвался в первый раз и болтался на страховке, не в силах найти опору для рук и ног, – он не испытывал такого ужаса.

«Пипец», – промелькнуло в голове, и это была последняя мысль перед тем, как соседка заговорила:

– Отпустили?

«Да», – хотел бы ответить Роман, но язык прилип к небу, а губы склеились намертво. Он смог только кивнуть.

– И правильно. Ты ведь этого не делал? Не убивал мою дочь? – Говорила Лидия Семеновна негромко, но слова набатом гремели в ушах Романа.

– Нет! – вытолкнул он из пересохшего рта.

– Хорошо. Иди, чего замер? Света извелась вся.

Пятясь боком, словно краб, Роман обошел женщину и нашарил кнопку звонка своей квартиры.

* * *

Весть о том, что физрука отпустили, облетела Малинники в один миг. Поселок снова замер в непонятном ожидании. Улыбки потеряли искренность, приветствия стали натянутыми.

Дмитрий Михайлов снял ботинки и устало прислонился к стене коридора. Непрекращающаяся жара выматывала. Он вытер пот со лба, но оторваться от прохладной стены не хватало сил.

– Тяжелый день? – выглянул из комнаты отец.

– Что-то вроде того. Это пекло меня доконает.

Отец сочувственно улыбнулся:

– Не сдавайся, сынок. Пойдем, там у мамы окрошка.

Дима хмыкнул. Окрошка! Если бы она могла остудить заодно и его мысли… Есть не хотелось совершенно, но, к своему удивлению, глубокую глиняную тарелку с волнистой каемкой по краю – мамину «салатную», – полную холодной окрошки, он одолел без труда.

– Пап, как мне успокоить людей? – спросил он, когда тарелка опустела.

– А ты уверен, что их нужно успокаивать? – вопросом на вопрос ответил отец. – Учителя вы отпустили, значит, тому, кто виновен в смерти девочки, сейчас снова стало неуютно. Глядишь, и выдаст себя чем-нибудь.

– Да не могу я сидеть и ждать, пока убийца себя выдаст! – с горечью покачал головой Дима. – А успокоить людей нужно. Ты не видишь разве, как тихо вокруг? Все волками друг на друга смотрят. Еще день-два, и начнут снова окна бить. Если не физиономии. Я понятия не имел, что в поселке у каждого по скелету в шкафу… Вот сейчас все и повылезает.

Мама выключила воду и повернулась к столу:

– По скелету, говоришь? Да не по одному, Димочка. Только это вовсе не значит, что в Малинниках живут сплошь негодяи. Это – жизнь.

– Жизнь? – Дима удивленно уставился на мать. – Ты говоришь, что жизнь заставила Поклонникова изменять жене и угрожать своей ученице? Сделала Митрича алкашом, а потом еще и вором? Принудила Царева бить Поклонниковым окна, а Жлобина-младшего портить стены в подъезде?

– Но ты же сам все прекрасно понимаешь, Димка, – вмешался отец. – Сынок Валентинин камнями кидался от отчаяния, от боли. Виноватым он себя чувствует, скорее всего думает, что не защитил девочку. Витюня – всем известный раздолбай. Его хлебом не корми – дай гадость сделать. А что касается Митрича, то мама права. Жизнь у него нелегкая получилась. Как-нибудь расскажу тебе его историю. Не стоит винить человека за то, что сломался. Не всякий удар возможно вынести.

Лейтенант покосился на пустой рукав отцовской рубашки. «Но ты же смог», – подумал он. Отец перехватил его взгляд и покачал головой, но больше ничего к своим словам не добавил.

* * *

Сергей Царев сидел перед раскрытым ноутбуком. Черная надпись «Найдена. Погибла» перечеркивала объявление о поиске Ники на сайте поисковиков. Перечеркивала сведения о ее возрасте, о том, во что она была одета в день исчезновения. Перечеркивала его, Серегину, жизнь.

Он ничего больше не чувствовал – ни боли, ни злости, ни отчаяния. Мама напичкала его какими-то таблетками, но и без них Сергей ощущал себя опустошенным до бессилия. Никина босоножка стала последней каплей, утопившей нелепую, безумную надежду на то, что Ника жива и все происходящее просто страшная ошибка. До той минуты, когда он наткнулся на босоножку у реки, даже похороны не смогли заставить его поверить, что Ники больше нет и никогда не будет. Ни ее тихого смеха, ни застенчивого «не надо», когда, одуревая от близости ее губ и запаха волос, Серега лез целоваться. Не будет свадьбы, троих – они так решили – детишек, не станет Ника учительницей младших классов, как мечтала… Потертый ремешок голубой босоножки, торчащий из буро-зеленой жижи, ослепил Серегу жестокой правдой.

О том, что физрука отпустили, Сергею испуганным шепотом сообщила мама, встревоженно глядя на него, как будто ожидала, что сын немедленно кинется совершать какую-нибудь глупость. Но Серега только губы поджал. Ярость, душившая его в день ареста учителя, улеглась, а с ней исчезла и пелена, мешавшая сомнениям. Конечно, физрук не стал бы убивать Нику. Может, он и скотина, но уж точно не идиот.

Машинально перебирая в памяти лица соседей, знакомых и друзей, Серега никак не мог остановиться ни на одном, представить, что кто-то из этих людей поднял на Нику руку.

Вздохнув, он закрыл ноутбук и поднялся. Движения давались с трудом. Чувствуя себя столетней развалиной, Серега поплелся на кухню, где мама оставила приготовленную для Лидии Семеновны еду. Как бы плохо ему ни было, а Никиной матери было во сто крат хуже. За последние недели Серега сблизился с ней и сейчас не смог бы сказать, отчего так робел раньше. Конечно, помочь несчастной женщине старались все, но по какой-то причине она наотрез отказывалась и впускала в дом только Серегу да мать Вани-дурачка, Галину.

* * *

Ваня снова не смог перейти через мост. Стоял на въезде, держась за перила дрожащей рукой, и не мог сделать ни шага. В его детском сознании боролись между собой два «страшно» и одно грозное «нельзя». Если с «нельзя» он давно научился ладить и оно затихало, стоило перейти на другую сторону моста, то «страшно» теперь начинали завывать в голове на два режущих голоса еще на спуске с холма.

Ваня сжимал голову руками, затыкал уши, но голоса не унимались, споря все громче. Страшное жило там, за мостом. Оно могло больно ударить так, что Ваня снова и снова падал в колючие кусты на обочине дороги. Оно грубо кричало. Оно увезло Нику – добрую и красивую – так далеко, что она никогда больше не поможет Ване поймать хрупкую желтую бабочку, чтобы близко-близко посмотреть, как та цепляется черными ножками за его палец, раскрывает крылья и улетает в небо… Другое страшное могло прийти к большой собаке, которая жила там, где «нельзя». Сегодня Ваня нес ей немного костей, которые мама дала для киски. Собака ждала Ваню, а он плакал возле моста, никак не решаясь сделать шаг…

* * *

– Свет, так больше нельзя!