Фламандская петля Ильина Наталья
Роман поставил Тимошку на пол и вручил сыну игрушечный вертолет без лопастей, которые были давно откручены и потерялись.
– Ур-ру! – загудел Тимошка, подняв игрушку над головой, и побежал по комнате.
Света продолжала молча разбирать вещи в шкафу. Она молчала третий день. Так ни слова и не сказала с тех пор, как Роман вернулся из города.
Утром он слышал, как жена разговаривала с матерью по телефону, и с ужасом понял, что она собирается уезжать. Тогда он вспылил, натолкнувшись на ее молчание, как на стену. Не выдержали напряженные до предела нервы. Она только посмотрела строго, как на одного из своих учеников, и отвернулась.
– Свет, пожалуйста… – Роман попытался обнять жену за плечи.
Она осторожно вывернулась.
– Я виноват. Я… Господи, я так раскаиваюсь в том, что связался с Виолеттой…
При звуке этого имени Светлана вздрогнула и повела плечами.
– Прости меня! Прости… Я не знаю, почему… Я люблю тебя, люблю Тимошку. У нас все было так хорошо…
– Так хорошо, – неожиданно заговорила жена, по-прежнему стоя к нему спиной у распахнутого настежь шкафа, – что ты бегал к этой самовлюбленной торгашке в подсобку?
Она говорила тихо, но в голосе звучали такие ярость и боль, что Роман невольно отступил от этой напряженной спины, запнулся о край паласа и рухнул на диван, больно приложившись локтем о подлокотник.
– Мы уедем, Рома. Мама уже ждет. Я просто не смогу с этим жить, и говорить тут не о чем.
Вот теперь она повернулась лицом, и Роман понял – это конец. Светку, прямую, как столб, можно было переубедить аргументами в споре, но сломать – никогда. Он и полюбил ее отчасти именно за внутреннюю силу, прячущуюся за скромной внешностью студентки-зубрилки. В груди поднялась тяжелая, злая волна отчаяния.
– Не о чем? Тима, иди к папе, сынок!
Тимошка послушно подбежал и с размаху ткнул игрушкой ему в живот, карабкаясь на колени.
Роман крякнул и выдавил:
– О сыне поговорить не хочешь?
– Нет, – Света покачала головой. – Ты же неглупый, Ром. Никакой суд тебе его не отдаст. Тимошка едет со мной.
– Тогда я тоже еду! – взорвался Роман.
Тимошка задрал голову и засмеялся:
– Мы едем к бабуле!
– Точно, сынок. К двум, между прочим, бабулям…
Света покачала головой и снова занялась вещами. Больше она ничего не сказала.
* * *
Андрей Бойко сидел на пустыре, прямо на траве, со всех сторон окруженный зарослями одичавшей малины. Перед ним на обломке почерневшей от времени доски стояли бутылка и высокая чашка с отбитой ручкой. На белом фаянсовом боку чашки летели да никуда не улетали разноцветные воздушные шары.
Он чувствовал себя таким же шаром – отпущенный с тонкой нити, неприкаянно болтался в воздухе, совершенно не понимая, что же ему теперь делать… Домой идти не хотелось. Да и не ощущал Андрей Иринино жилье своим домом. Больше не ощущал. А если покопаться в себе, чего он не любил, то можно было обнаружить, что синий домик в Тропинках его домом никогда и не был. Охотнее всего он пошел бы сейчас на кладбище, к свежей могилке Ники, но боялся столкнуться там с Лидией.
Он плеснул водки на треть чашки и выпил залпом. Поморщился и закусил размякшей от спелости ягодой с ближайшего куста. Алкоголь мигом ударил по телу – в болезненном спазме сжались сосуды у горла, плеч, рук и груди. Пить ему было нельзя совсем, но какое это теперь имело значение? Перетерпев минутную боль, он прислушался к себе, ожидая, что опьянение распустит тугую пружину вины, потерянности и горя, которая сжимала душу. Но – нет. Ничего такого не произошло.
Третью неделю Андрей жил у Ирины гостем, чужаком, задержавшимся в доме слишком надолго, и не знал, куда ему теперь податься.
«Меня спросить не забыл, прежде чем пустить в мой дом посторонних?» Он помотал головой, стараясь отогнать видение перекошенного яростью лица Ирины. Заткнуть бы уши, чтобы не слышать злого шепота, похожего на шипение взбесившейся змеи. «Не нужны мне тут эти бродяги! – выплевывала она свой яд. – И так никакого покоя нет, только и слышно со всех сторон: Ника да Ника. Скорее бы уж нашли ее, живую или мертвую».
Андрей отрешенно посмотрел на свою руку. Рука мелко дрожала. Та самая, которая с размаха залепила Ирине пощечину, звонкую, разом оборвавшую злое шипение. Он поднял бутылку «Финляндии», посмотрел сквозь нее на свет и опрокинул над чашкой, наливая до краев.
Было понятно, что Ирина никогда не простит ему этой пощечины, но – Андрей грустно усмехнулся – это не имело совсем уж никакого значения. Она бросила в его сердце самый тяжелый камень, женщина, которую он считал своим спасением! «Живой или мертвой!» До той проклятой минуты Андрею и в голову не приходило, что Ника может умереть. А после этих слов страшное сомнение плесенью расползалось в душе, и когда ему сообщили, что Нику нашли, он испытал облегчение, а не ужас. Оказалось, что неизвестность может быть чудовищней самой страшной новости. Он ненавидел себя за это облегчение, за то, что его не оказалось рядом с дочерью – хотя ну как бы он мог? – за то, что Лида осталась с горем один на один, а он не знал, как подступиться, как помочь…
В кустах зашуршало. Из зарослей высунулась большущая лохматая собачья башка. Батыр, пес из «цыганского дома», внимательно посмотрел на Андрея невыразительными медвежьими глазками, засопел, высунул язык, с которого потекла струйка слюны, и исчез. Через минуту кусты снова затрещали, и пес вернулся не один. На крохотную полянку вышел Холик, один из таджиков.
– Сало`м, Андрей, – поздоровался он. – Зачем пьешь на такой жара? Зачем один? Пойдем в дом, плов у нас. Большой казан вчера делал.
Андрей поднял голову. Идти не хотелось, не хотелось вставать, шевелиться. Водка наконец возымела эффект, и темное, покрытое ранними морщинами лицо Холика расплывалось перед глазами.
– Нет, – мотнул Андрей головой, отчего к горлу подкатила тошнота. – Не пойду.
– Пойдем, – настойчиво повторил Холик. – Нельзя тебе на солнце. Будет плохо.
– А пусть! – упрямо начал Андрей, собираясь сказать, что хуже быть не может, но продолжить не смог. Поляна закружилась в глазах бешеной каруселью, и он упал на траву, ничего уже не чувствуя.
* * *
Лидия шла к двери, автоматически переставляя тяжелые ноги. Звонок был долгим и чересчур настойчивым, пришлось встать с кровати. Не заглядывая в глазок, она открыла, и равнодушие сменилось проблеском удивления – на площадке стоял Холик, разнорабочий из теплиц, тот самый, что помогал искать Нику в первую ночь.
– Здравствуй, Лидия Семеновна. – Вид у него был смущенный.
– Здравствуй.
– Ты это, не ругай, – мялся он.
Лидия посторонилась, молча предлагая таджику войти внутрь квартиры. Он неуверенно оглянулся, будто ища поддержки, и, не найдя, бочком проскользнул в коридор.
– Пойдем, чаю налью. Ты по делу? – с трудом проговорила Лидия, преодолевая сухой спазм в горле, который появлялся всякий раз, когда она пыталась что-то сказать.
– Да. Помощь надо.
– От меня? – Она повернулась с чайником в руке и внимательно посмотрела на гостя: наголо обритая голова с черной тенью прорастающих волос блестела от пота, глазки в сеточке морщин бегали по сторонам, никак не решаясь остановиться на чем-то одном. – Говори, я слушаю.
– Там это… У нас места мало, семья большой. Я не могу его выгонять, совсем не могу. Забери? Плачет он. Водка пьет и плачет. Некуда мне идти, говорит. А как же – некуда? Ты ему жена. Помоги. Плохой Андрей, совсем больной стал. Беда у вас, я знаю. Я бы тоже водка пил, плакал бы, но моя семья меня на улице не бросил. Нехорошо. Ника нет, пусть Аллах покарает тот зверь, который ее убил, но вы – есть. Возьми его домой, Лидия Семеновна. Виноватого – возьми, а то и мужа потеряешь.
– Какой он мне муж? – пошевелила одеревеневшими губами Лидия.
– Какой есть, – быстро отозвался Холик.
Она сняла с плиты чайник, налила в чашку заварки, плеснула кипятку.
– Где он?
– Говорю, дома у нас. Два день. Мой собака нашел его в кусты. Совсем пьяный, как мертвый. К Ирина не идет, плачет, водка просит, смерти просит. Синий, дышит плохо. Возьми его?
– А Ирина что? – скрестила руки на груди Лидия.
Таджик кашлянул в чашку, едва не расплескав чай:
– Слышать не хочет. Прогнал меня. Злой.
Лидия встала у окна. Во дворе, громко крича, гонялись друг за другом мальчики лет восьми. Одного из них она узнала, это был внук соседки с третьего этажа, второй показался незнакомым. Мысли текли вяло, заторможенно. «Возьми… Что он, вещь какая? И что я с ним делать буду? Видеть не могу!» Что делать с Андреем-изменником, при всех унизившим ее тогда, в ноябре, она знала. Но что делать с Андреем, опустившимся до пьянства и ночевок на пустырях? И все-таки он был ей мужем почти двадцать лет…
– Ладно. Иди домой. Найду машину и приеду, – ответила она Холику.
Проводив невысокого щуплого таджика до двери, Лидия вернулась в кухню и растерянно огляделась. В раковине громоздились немытые тарелки, на столе и на полу валялись какие-то крошки… В большой комнате было почище, но разобранная постель некрасиво выставила на обозрение скомканное и смятое белье, и экран телевизора отсвечивал пушистым слоем пыли. Она не помнила, когда убиралась или меняла белье в последний раз… Только за дверью в комнату Ники царили порядок и прохладный полумрак. Все вещи лежали на своих местах, линолеум был чисто вымыт, кровать – аккуратно заправлена, на столе стояла фотография с траурной лентой. Тут Лидия с маниакальным упорством мыла и протирала каждый уголок ежевечерне, словно все еще ждала, что Ника вот-вот вернется…
Позвонив Маринке, которая замещала ее в теплице, Лидия договорилась, что они с мужем отвезут ее вечером в «цыганский дом», и неохотно, будто по обязанности, взяла в руки тряпку… Пусть они разошлись, но приводить в неубранный дом кого бы то ни было, даже бывшего мужа, не годилось. Она даже испытала запоздалый стыд перед Холиком, перед Галиной и Никиным пареньком, Сережей, за то, что они видели все это безобразие. Устыдилась и удивилась. Не все ее чувства умерли. Что-то кроме ненависти к убийце еще оставалось.
Часть вторая
От судьбы не уйдешь
Глава 1
«Олигарх»
Женя Стрельникова металась по большой спальне, курсируя от гардеробной к распахнутой пасти огромного чемодана, который был разложен на супружеской кровати.
– А костюм? Второй костюм брать будешь? – крикнула она мужу, сидевшему в столовой.
– Мне и первый не слишком нужен, Женюшка, – сипло отозвался шестидесятитрехлетний Григорий, привычно объединяя имя молодой жены с ее статусом. – Куда мне там ходить? Нарядят в больничную рубашку, вот и все одежки.
Он тяжело, с присвистом дышал и недовольно разглядывал свою руку – бледную, со вздувшимися венами. «Нет, – подумал Григорий, – все правильно. Больше тянуть уже нельзя».
Операцию по аортокоронарному шунтированию ему предлагали сделать уже лет пять, но Стрельников отчаянно сопротивлялся. Как только воображение рисовало открытую грудную клетку и слабо трепещущее сердце – его сердце, – из глубины существа поднимался внутренний протест. Но, если быть честным, это был просто страх. Он боялся умереть на операционном столе, так и не поняв, что умирает.
«Угу, – пробилась в мысли горькая ирония, – зато теперь-то ты прекрасно это понимаешь. И умираешь каждую минуту».
– Гриш, какую футболку, эту или вот эту? – появилась на пороге Женя.
Григорий улыбнулся:
– Обе давай. И костюм, – внезапно добавил он. – Будет в чем домой везти, если что-то пойдет не так.
Женя вспыхнула, замахнулась вешалками. Футболки взметнули рукава, как будто ожили и тоже выразили свое негодование.
– Я тебе покажу «не так»! Даже думать не смей на эту тему!
Она развернулась и исчезла в спальне.
Григорий тяжело вздохнул. Молодость не желает думать о смерти. Евгении было двадцать восемь, на два года меньше, чем Стасу, его сыну от первого брака. Когда они решили пожениться, это вызвало массу пересудов и кучу домыслов. Если бы кто-то осмелился, покрутил бы пальцем у виска прямо перед ним, но Гриша был уверен – крутили, и многие, у него за спиной. Седина в бороду… Что же, может, и так, но два последних года стали едва ли не самыми спокойными и счастливыми в его жизни. Женя, назло всем сплетням, искренне любила, и Григорий тихо и умиленно удивлялся: за что же ему под конец жизни выдали такое вот счастье?
– Так, господин Стрельников, – вошла она в столовую, – вещи собраны, документы – в кейсе, машина через пятнадцать минут. Может, чайку? На дорожку?
– Нет, птичка моя хлопотливая, – покачал головой Григорий. – Присядь-ка рядышком.
Женя придвинула стул и села. Нежно взяла его лицо в ладони, теплые, с тонкой розовой кожей, на которых он губами изучил каждую линию, и серьезно посмотрела в глаза:
– Гриша, не фокусничай там, ладно? Я прилечу двадцатого июля, так что во время операции и после буду рядом. И не волнуйся – ничего плохого не случится. Просто не может случиться.
– Да кто мне там фокусничать позволит, Женюшка? Немцы – они, знаешь ли, ого! Орднунг!
– Вот и хорошо, что орднунг! С тобой только так и можно, – улыбнулась она.
Григорий смотрел, как свет пробивается сквозь рыжеватые пряди ее волос, заставляя их сиять. Хотелось пересчитать едва заметные веснушки на лице, разгладить губами тоненькую морщинку между бровями, поймать выдох с теплых губ, но он только устало улыбнулся:
– Все будет хорошо. Я постараюсь быть послушным, мой генерал.
– То-то же! – Она улыбнулась в ответ, но в голубых глазах жила тревога.
– Пора.
Он поднялся – тяжелый, высокий, проигрывавший войну с лишним весом, и сердце заколотилось в груди неровно, с перехлестами. Снова подумал, глядя на жену: «За что мне такое чудо?» – и медленно двинулся в холл огромной квартиры.
* * *
– Продолжается регистрация на рейс SU2152 авиакомпании «Аэрофлот», Москва – Дюссельдорф…
Аэропорт Шереметьево привычно гудел. Все выглядело так, словно они собрались лететь куда-нибудь на Бали предаваться радостям украденной из рабочего графика передышки, но не в этот раз.
– Гриш, как приземлишься, сразу звони, ладно? – заглядывала она ему в лицо.
– Конечно, Женюшка. Все, не тревожься. Меня встретят. Там до Аахена пару часов ехать всего, часам к шести буду уже в клинике…
Университетскую клинику в Аахене ему посоветовал хороший знакомый, который перенес такую же операцию двумя годами раньше. Григорий навел справки, и его все устроило.
– Пока, родная.
Он коснулся губ жены, поймав сладкий выдох, и на секунду прикрыл глаза. «Все будет хорошо», – мелькнула тревожная мысль. Не мысль – мольба. Жить хотелось отчаянно.
* * *
Утонув в широком кресле бизнес-класса, он мрачно смотрел, как за иллюминатором убегает назад серая лента взлетной полосы. Вернется ли он, Григорий Стрельников, в Москву, игрушечной панорамой раскинувшуюся под брюхом самолета? Летать Григорий не любил, но за долгие годы к постоянным перелетам привык. Предпочитал заснуть и проспать большую часть полета. Во взбудораженном мозгу крутились обрывки мыслей об оставленных на попечение партнеров делах, о Жене, старавшейся изобразить бравый вид и незаметно смаргивавшей слезинку с ресниц… Он не заметил, как провалился в сон.
* * *
И снова он, младший сержант Григорий Стрельников, трясется в кабине попутки по разбитой дороге. Воротник парадной рубашки давно расстегнут, фуражка и китель, украшенный такими аксельбантами, что им позавидовал бы и маршал, лежат на коленях. «Еще немного, – думает Гришка, – еще два поворота – и прямая через лесополосу, потом старый мост, а за ним уже поселок!» Он не стал предупреждать родных телеграммой, как сделали многие ребята из его взвода. Просто сел в поезд и проспал трое суток, чтобы поскорее прошло время. Из города в район ходил рейсовый автобус, а уж поймать попутку в Малинники не составило для него труда, главное – знать, где искать.
Поблагодарив немногословного шофера, Гриша спрыгивает с подножки сразу за мостом и всей грудью вдыхает прохладный, пахнущий водой воздух. Перегибается через перила деревянного моста и счастливо смеется от щемящего чувства, переполнившего грудь. Камышовка неспешно несет темную воду в тень под мостом, в высоком небе суетятся птицы, впереди из-за деревьев виднеются крыши крайних домов. «Дома!» – радостно трепыхнулось сердце.
Гриша ставит на землю коричневый чемоданчик, натягивает китель, застегивает воротник рубашки. «У солдата выходной, пуговицы в ряд, ярче солнечного дня золотом горят…» – мурлыкает он в такт шагам, направляясь по дороге к поселку. Расплавленным золотом чистой радости горит его душа.
– Мать! – от калитки кричит он во двор. – Встречай солдата!
Она бегом кидается навстречу из летней кухни, на ходу вытирая руки о передник и причитая на весь поселок:
– Гришенька! Сыночек! Гришенька!
Пока Гриша неловко обнимает ее, неожиданно маленькую, прижавшуюся к груди лицом, и осторожно оглаживает трясущиеся плечи, из-за забора выныривает патлатая голова Санька, соседского пацана.
– Ух ты! Вернулся! – присвистывает он. – С приездом.
– Сыночек мой, – не унимается мать, но обнимать перестает, только любовно оглядывает его, словно хочет навсегда запомнить таким – в дембельской форме, со смущенной улыбкой.
– Ладно, ма, ладно, – смущенно ворчит Гришка. – Эх!
Он оглядывает двор, дом, сарай, пристройку и пустую собачью конуру:
– А где Вулкан?
– Так помер он, сыночка. В прошлом году еще. Старый же был совсем…
Кудлатого Вулкана Гришка знал всю жизнь.
– Эх, – повторяет он уже без восторга, – жаль псину. Ну ничего, ма. Другого возьмем, я же дома теперь!
Говорит и сам наконец начинает верить в то, что вернулся.
– Ой, а чего же мы стоим-то? Ты же с дороги, поди голодный?
– И голодный, и пропылился весь! Я ополоснусь, а ты уж стол сообрази. Только до Зои дойду.
Мать, собиравшаяся двинуться к дому, замирает на месте.
– Что? – настораживается Гришка.
В груди ворочается неприятный холодок. Зоя перестала писать и отвечать на его письма довольно давно, но Гришка был уверен: что бы там ни случилось – девчачья ерунда. Он вернется, и Зоя никуда от него не денется. Да и мать каждый раз писала, что с Зоей все в порядке. Работает-де…
– Что? – повторяет он, потому что мама не отвечает, пряча глаза.
– Не ходи ты к ней, сынок. Замуж выходит Зоя.
– Куда? – не верит Гришка. – За кого?
Кулаки сжимаются сами собой, а сердце бухает, как поршень танкового движка, норовя раздвинуть ребра.
– За городского. Не ходи.
– Когда свадьба? – глухо спрашивает он, дернув ворот рубашки.
– В воскресенье.
Идет второй час пополудни четверга, 26 мая 1976 года.
* * *
Мелодичный сигнал пробился в сознание, вырвав его из сна, и в первые мгновения Григорий не сразу сообразил, где находится. Горело табло «Пристегните ремни». Приятный голос КВС сообщил, что самолет начинает снижение… «Дюссельдорф, Аахен, клиника», – вспыхнуло в мозгу. Таких ярких и реалистичных снов он не видел уже лет тридцать… С чего вдруг? Почему именно этот день? Почему мама? Григорий думал, что давно не помнит ее лица, однако же во сне увидел его четко, во всех подробностях. Зоя… Почему – Зоя? Почему он вспомнил ее теперь, когда стал наконец счастлив, несмотря ни на что?
* * *
– Как долетели, Григорий Валерьевич?
Русский водитель, черноволосый и усатый, легко, как пушинку, закинул его чемодан в багажник черного «мерседеса».
– Прекрасно, – прохрипел Григорий.
Ему было невыносимо душно даже в тени, под эстакадой огромного аэропорта, и хотелось скорее загрузиться в кондиционированный салон автомобиля.
– Женюшка, я уже в машине. Да, встретили. Да, все отлично, – позвонил он жене, едва разместившись на заднем сиденье.
«Мерседес» вырулил на автобан и набрал скорость.
* * *
Здания клиники должны были поражать современной архитектурой, но Григорию было не до того. Словно из-под воды, он вполуха слушал переводчика, беседуя с врачом, полноватым и слишком, как ему показалось, молодым для своей репутации. Обследование… Анализы… Почему снова? Ведь он все это сделал в Москве? Оказывается, немцы не только педанты, но и перестраховщики. Да ладно, черт с вами!
Он подписал кучу бумаг, веером разложенных на столе, оставляя на каждой размашистую подпись: «Г. Стрельников». Формальности казались сейчас нелепыми. Если умрет, то претензии предъявлять никто не будет. В брачном контракте с Женей ее полномочия, как супруги, были безжалостно кастрированы юристом и ею самой – так она хотела показать всему миру, насколько равнодушна к статусу своего мужа. «Гриш, плевала я на твое добро! Мне ты нужен!» А Стас? Этот только рад будет, если папочка «ласты склеит», по его же выражению. Парень шел вразнос, и Григорий уже устал бороться с этой бедой.
* * *
На третий день пребывания в клинике ему совсем поплохело. Врачи и медсестры, исключительно вежливые, но по-деловому отстраненные, старались сохранять видимость спокойствия, но получалось это не всегда. Да и к чему были их актерские потуги, если Григорий едва дышал, несмотря на пластиковую маску респиратора на лице? Он и сам прекрасно понимал, что может не дотянуть даже до операционного стола. То просыпаясь, то проваливаясь в забытье, он желал уже только одного – чтобы все поскорее закончилось.
Но немцы сдаваться не собирались, и к ночи ему полегчало настолько, что он смог заснуть спокойно.
* * *
Он стоит в управе, собираясь устраиваться на работу. Сидеть без дела оказалось невыносимо. Со времени Зоиной свадьбы, на которую он, от греха подальше, не пошел, прошло две недели, а они так еще и не виделись. Солнышко ласково лижет деревянный пол перед закрытой дверью отдела кадров, и Гришка нетерпеливо корябает доску носком ботинка, когда в коридоре появляется Зоя.
Она расцвела, повзрослела и похорошела. У Гришки даже дух перехватывает, когда он наталкивается на нее взглядом. С огромным трудом подавив желание броситься навстречу, он продолжает подпирать спиной простенок между окнами, но глаз так и не отводит.
– Гриша! – радостно восклицает Зоя.
Григория аж подбрасывает от звука ее голоса.
– А я все думала – зайдешь… – Она останавливается рядом, как будто ничего особенного и не произошло.
– А я думал, ты меня дождешься, – резко отвечает Григорий. Получается грубо. Его корежит от боли и обиды, а сердце лупит так, что Зоя должна слышать этот грохот.
Она удивленно смотрит ему прямо в глаза:
– Но я же тебе писала… Я же извинилась…
– Да что ты? – еще более грубо спрашивает он. – Что-то я никаких извинений не получал.
– Как же? – Зоя совсем теряется. – Я написала еще осенью, что встретила Сеню и полюбила. Я не умею обманывать, Гриша. Так случилось…
Она почти плачет – глаза увлажняются и становятся еще красивее.
Гришка сцепляет зубы и бормочет сквозь них:
– Не получал я такого письма. Ишь, честная какая. Меня любила, пока я рядом был, а как ушел родине долг отдавать, так другого полюбила, значит?
– Гриш, – Зоя уже шепчет, – я думала, что люблю. Я же не знала, как это бывает… И про письмо – не знала… Прости меня, пожалуйста!
– Уйди! Ненавижу! – шипит Гришка и выметается из управы сам, первый.
Ярость и обида рвут душу в клочья. Но его пугает другое: то, что единственным желанием остается прикоснуться к ее мягким розовым губам – и гори оно все огнем!
* * *
Григорий проснулся со стоном – отголоском того стона, что разбил ему сердце давным-давно, в другой жизни.
Весь день, пока его, отрешенного и почти безучастного, зачем-то снова обследовали и кололи, он вспоминал то, что казалось ему надежно забытым. Вычеркнутым из жизни. Похороненным. Почему старая любовь напомнила о себе именно сейчас? Не потому ли, что сердце наконец ожило и отдалось новой? Он не знал.
* * *
Надежда на то, что Зоя с мужем уедут к нему в город (с глаз долой – из сердца вон), не оправдалась. Семен устроился в совхоз мотористом и жил в доме тещи. Гришка страдал, но страдать тихо у него не получалось. Натурой он был деятельной, из армии пришел с наградой, так что парторг скоренько подхватил его под свое крыло.
– Будешь у нас комсомолом командовать! – заявил он.
– Так меня же не выбирали, – попробовал отмежеваться Григорий.
– Выберут, – подмигнул парторг. – А срок придет, в партию вступишь. Мы, Григорий, с тобой на переднем фронте! Комсомол и партия – самые главные движущие силы в жизни страны. Собрание на следующей неделе, будь готов.
– Всегда готов, – по-пионерски ответил Гришка, не зная, радоваться ему такому доверию или печалиться.
Печалиться оказалось некогда. Коллектив молочного хозяйства был в основном молодой, так что комсомольцев в Малинниках было, почитай, каждый второй взрослый, а партийных, кто еще на пенсию не вышел, – втрое меньше. И Гришка с головой погрузился в работу. Поселковые девчонки дружно сохли по нему, и комсорг – пропадать, так с музыкой! – ни в чем себе не отказывал, но сердце упрямо твердило только одно имя: Зоя. Аж заходилось, проклятое, стоило ей на горизонте мелькнуть… Не смог Григорий ее возненавидеть, как ни старался. И разлюбить не смог. Вся ненависть и вина достались на долю Семена Зимчука. Его комсорг на дух не переносил, но приходилось держать себя в руках, должность спасала от необдуманных поступков. Но спасти его от греха так и не смогла.
Зоя сама пришла к нему однажды на прием. К тому времени у комсорга уже появился свой кабинет в управе – клетушка, увешанная стендами с агитацией. Григорий, не ожидавший остаться с Зоей один на один в тесной комнате, сгреб в кулак отчетную ведомость, да так и замер.
– Гриша, я по личному делу, – выдавила она, опустила глаза и покраснела.
Сумасшедшая надежда взметнулась в сердце Гришки, толкнув в лицо всю кровь, которая была в организме, аж глаза заслезились. «Пьет? Бьет? Развод?» – заметались в голове предположения одно нелепее другого. Ничего подобного за Семеном Зинчуком не водилось. В других обстоятельствах комсорг даже счел бы его своим парнем.
– Что? – протолкнул сквозь сжавшееся горло Гришка.
– Я не знаю, как сказать…
Она посмотрела ему в лицо. Серые глаза были чисты и безмятежны.
– Сеня детей очень хочет. Мы третий год стараемся, и – ничего. У врачей были. Я в город ездила – все нормально.
О том, что Зоя ездила в город, Гришка знал. Он знал почти все, что она делала. Вот только никак не мог понять, к чему она клонит, а потому промолчал. Зоя вздохнула:
– Люблю я его, Гриш. Без памяти люблю, вот как ты меня. Если не рожу, уйдет он. Рано или поздно… Помоги мне. Никто ничего не узнает. Никогда. Если у нас получится, этот ребенок будет моим и Сениным, от тебя ничего не потребуется, только молчание…
– Да ты сдурела? – Гришка выскочил из-за стола, перевернув стул. Тот с грохотом отлетел в сторону.
Он схватил ее за руки повыше локтей, намереваясь тряхануть как следует, чтобы привести в чувство, но Зоя неожиданно запрокинула голову и приоткрыла губы…
Не хватило у Гришки сил удержаться на краю пропасти. Ухнул с головой. Впился в эти губы, наверняка делая ей больно, но Зоя только руки на плечи ему закинула, прильнув жарко, так, что Гришка покачнулся, будто ему под дых засадили.
Лидочка родилась 15 августа, ровно через девять месяцев после самой безумной недели в его жизни, той самой, которую Зоин муж провел на курсах повышения квалификации в районе. С тех пор Зоя избегала Григория всеми силами и при встречах холодно смотрела сквозь него.
После пожара, похорон и суда Григория забрали на повышение в район, а потом и в город… Надежда когда-нибудь обрести дочь растаяла навсегда вместе с гибелью Зои: Семен цеплялся за последнее, что у него осталось в жизни, а Григорию и цепляться было уже не за что. Доказать, что Лида – его дочь, он не мог.
Вернувшись в Малинники в двухтысячных, он узнал, что Семен умер, а Лида вышла замуж и вполне счастлива. Какое-то время он намеревался остаться в поселке после развода с женой, даже начал отстраивать дом-усадьбу, да так и не закончил. Бизнес властно потянул обратно в Москву, а теплицы – что теплицы? – капля в море его финансовых интересов… Иногда Григорий интересовался делами дочери, знал, что у него растет внучка, но тайну так никому и не раскрыл, кроме Копылова, которого тогда, на суде, топил с отчаянием и яростью человека, чья любовь сгорела заживо, а вместе с ней и его душа.
Глава 2
Завещание
Григорий позвонил своему нотариусу за три дня до операции с просьбой приехать в клинику немедленно. Немедленно не вышло. Лощеный и лоснящийся от пота Яков появился в тени больничного сада – чудесного, уставленного скамейками и засаженного цветами и деревьями – только через день. Он степенно вышагивал по дорожке, оттопырив губу и поблескивая золотыми дужками солнцезащитных очков. Григорий криво ухмыльнулся: Яков вовсе не был снобом, но подавал себя именно таким.
– Вот ты где, старый бес! – увидел его Яков.
– Давай присаживайся. Я думал, не успеешь, – подвинулся Григорий, ногой откатив кресло-каталку подальше от скамейки. Сейчас ему было уже не осилить пешей прогулки от клиники до парковой зоны.
– Когда это Яша тебя подводил? Хреново выглядишь.
– Сам знаю. Ничего, подлатают – запрыгаю, как новенький. Привез?
– Привез, конечно, – кивнул Яков, стянул с крупного носа очки и пристально уставился в лицо Григорию.
– Что, желаешь убедиться, что я в своем уме? – хохотнул тот и скривился: грудь обожгло болью, дыхание сбилось.
– Да, желаю. Работа такая, – серьезно ответил Яков.
– В своем. Доставай свои бумажки, а то скоро медперсонал прискачет, мне ж оперироваться завтра…
– Евгения еще не приехала? – невпопад поинтересовался Яков.
– В три пятьдесят прилетает, к вечеру будет. Не виляй, scrivener[2], – нетерпеливо поморщился Григорий, – давай записывай.
Яков обреченно вздохнул и потянулся к большому кейсу, который приволок с собой.
– Печатающее устройство с портативным принтером? Прогресс, однако! – усмехнулся Григорий.
– Диктуй давай, бланк открыт и заполнен.
– Погоди, не помню, как там было-то? Я, Григорий Валерьевич Стрельников, находясь в здравом уме…
– Это уже есть, хотя насчет ума я сомневаюсь, – оборвал его Яков. – По делу давай.
– А по делу будет не очень длинно. Мою недвижимость в поселке Малинники вместе со всем, что находится в доме и на территории усадьбы, а также полный пакет акций Малинниковского тепличного комплекса, его постройки и земли, принадлежащие мне на правах собственности, завещаю Бойко Веронике Андреевне, с правом вступления в наследование по достижении совершеннолетия.
– А как же Стас? – изумленно спросил Яков. – Он же сын тебе…
– Стасу остаются две машины, квартира на Арбате, в которой он живет, и ежемесячное содержание в размере двух тысяч евро сроком на пять лет.
– Да ты что?
– А ничего. Если мой недоумок-сынок не придет в себя за это время, он уже никогда в себя не придет. Ему тридцать почти, помнишь? Все остальное, движимое и недвижимое, включая вклады в Швейцарии, – это для Жени.
– Она знает, что ты меняешь завещание?
– Нет. Ты ей ничего не скажешь, а я скажу только о том, что включил в него Веронику.
– Кто она такая, эта Вероника? Судя по всему, ей еще и восемнадцати нет… Что ты успел натворить? – Яков прижал пальцем кнопку «Печать» и напряженно ждал ответа.
Григорий хотел рассмеяться, но закашлялся и заперхал, как столетний дед.
– Я натворил, как ты выразился, много лет назад, – отдышавшись, пояснил он. – Вероника – моя родная внучка, только она об этом не знает. И вообще, до сегодняшнего дня об этом знали только двое – я и еще один старикашка. Теперь нас стало трое… Кхе…
Читать бесплатно другие книги:
