Порча Кабир Максим
1 сентября. Вот она пришла, золотая, рдяная. Иды осенью не стало. Это – ее погребальные наряды. Уходя, шептала на ухо: «Утешь, Георг, скажи, что жить будешь, ради дочери». Утешил, поклялся ей. Но живу ли я? Когда дочь обнимаю – живу. Больно, как освежеванный заживо зверь, но живу. Ида, Ида, снись мне, во сне радости много.
2 сентября. Наташа забывает лицо матери. Зинаида показывает ей фотографии. Говорит о небесном царстве. Вспомнил легенду о рыцаре, который сорок лет добирался к любимой, а любимая умерла, и он отправился штурмовать Божьи чертоги, дабы вызволить ее. Завтра – охота. Нет сил дышать краской.
3 сентября. Возвратились. Я разучился отдыхать. Доктор К. подметил нездоровую бледность, велел есть красные ягоды и свеклу. Шел за гончими по лесу, увидел дерево с облетевшей кроной, рыжее от грибка, покалеченное молнией, как моя душа – любовью, а потом бедой. Дупло показалось мне ртом, плесневые разводы – глазами и носом. Мой монах (я назвал человека на холстине – монахом) и здесь настиг меня. Он отпечатывался на ткани, и на разуме моем отпечатался. Аппетит пропал, дома со злости обругал бедную Зинаиду ни за что. А она четыре года с Наташенькой как с родным дитем нянчится. Стыдно, стыдно.
6 сентября. Снилось такое: Наташа тонет в зыбучем песке, а я стою на коньке флигеля и ничем не помогаю. Весь Горшин в песке, желтая масса прет, словно тесто, вот-вот поглотит наш холм. Люди кричат, лошади ржут. Песок смыкается, всасывает флигель, лижет ноги, а я стою.
7 сентября. Извел поприще холстины и осьмуху краски и сдался. Не повторить мне портрет, только не мне, обделенному и искрой таланта. Смирился, опустил руки. Покидал мастерскую, как вдруг… мысль – фейерверком. Тит – даром что неученый, дворовой, находил на болотах коряги, напоминающие зверей, кое-где ветки ломал, подтачивал, и получайте статуэтку! Так и я использовал готовый портрет – пририсовал монашеские волосы, шею, воротник, прошел кистью по линиям, умаслил. Бороду рисовать не стал – боялся испортить. Приладил раму, оценил результат. Чужой, купленный у мингрела холст стал моим собственным. Обман ли? По всему выходит, обман. Соромно ли мне? Нет, даже счастливо.
8 сентября. Снился необыкновенный сон. Разрушающийся дворец, как у халифа. Повсеместный упадок. Фонтаны, забитые мусором, умирающие павлины, увядший сад. Фрески осыпаются потускневшими клочьями. Я смотрю в бойницы и вижу ад: полчища до горизонта, в полнейшей угрюмой тишине под набухшими тучами сотни тысяч воинов режут и колют друг друга. Океан из людей, который бороздят серые корабли – слоны, оседланные лучниками. Ноги топчут врага, хоботы поднимают солдат в воздух. Смерть в пустыне, припорошенная пылью смерть! И я наблюдаю с горделивой обреченностью, без страха, но и без надежды. Потом, как это бывает во сне, картина меняется – я оказываюсь там, где кипела битва. Не понять, кто победил, скорее, мертвы все. Трупы под ногами, подранные кольчуги, смятые черепа. Дохлый, ощетинившийся стрелами слон. А над полем боя, надо мной, громадный, до звезд, возвышается человек… дух… демон. У него тело мужчины, но голова многих зверей сразу: львиная, орлиная, волчья. Личины меняются, пока он не выбирает лицо с моего холста. Он глядит на меня – червя! – огненными глазами и спрашивает, чего я хочу. И каждый труп в пустыне, даже мертвый слон – повторяет его вопрос шелестящим шепотом. Я знаю, кто он: джинн, ифрит из арабских сказок, из Корана, из «Тысячи и одной ночи». Он может все: дать мне власть над гниющими трупами, восстановить мой дворец, отлить в золоте монумент моему величию. Я прошу, чтобы он позволил мне еще хоть раз поцеловать Иду. Просыпаюсь в слезах.
8 сентября, позже. Пригласил дочь, сестру и Зинаиду в мастерскую. Не того эффекта я ждал! Ладно, Наташа расплакалась и выбежала вон – она крошка еще, а мой монах умеет впечатлить. Но слова Августы огорчили. Она спросила хмуро, кто позировал мне: пациент больницы для умалишенных? И почему герой картины смотрит с такой ненавистью? Я вспылил, Августа вышла тоже. Зинаида же, застыв у холста, трогала монаха дрожащими пальцами, как святыню. Я, удивленный, наблюдал за таким необычайным поведением, нисколько не присущим дебелой, гнушающейся искусства, женщине. С третьего оклика удалось привлечь внимание Зинаиды. Ее зрачки плавали в слезах, она схватила меня за руку и сказала горячо: «Вы нарисовали Бога!» Угодил няньке, а родной сестре не угодил.
10 сентября. Вечером у нас будут гости. Тит зарезал поросенка, Шура и Парашка колдуют на кухне. Наташенька – маленькая принцесса в голубом платье. Августа весь день ворчит.
11 сентября. Руки трясутся, роняю перо. Ночью… нет, не сейчас. Мне надо подумать и выпить коньяка.
11 сентября, позже. Осушил бутылку. Постараюсь быть внятным. Ночью приходила Ида. Я проснулся – да, я настаиваю, я уверен, что проснулся, – от скрипа петель. Дверь в моей спальне была открыта, я видел лестницу и чувствовал, сидя на кровати, как что-то поднимается, движется ко мне. Из мрака выкристаллизовалась фигура. Она шла по ступенькам, и я узнал походку, а когда она вплыла в комнату, и дверь позади закрылась сама по себе, я узнал платье, в котором похоронили Иду, и лицо, занавешенное волосами. Лунный свет окутывал эту призрачную фигуру. Галлюцинация была не только зрительной, но и обонятельной: я вдыхал запах прелой листвы, жирной взбурленной грязи, размякшей под дождем колеи… Куда вела та колея? Ко мне, в постель, чтобы я убедился, что плечи гостьи холодны, а локоны мокры. Она присела молча на край кровати. «Ида?» – спросил я дрогнувшим голосом. Она ответила печальным вздохом – запах осени стал нестерпимым. Я разделил пальцами занавес свалявшихся волос. Клянусь, если бы там была гниль и оскаленный череп, я бы целовал гниль и череп! Но за ширмой скрывалось родное любимое лицо, разве что похудевшее и как бы выбеленное. Щеки ввалились, глаза тонули в черных дырах… а губы… губы искали меня. Они поймали мой палец и начали посасывать – я завыл беззвучно от переполняющей тяги. Ида, моя Ида вышла из могилы, воскресла, воплотилась… Я прикоснулся губами к ледяным губам, нашел шершавый язык, я кричал глубоко внутри от горя – кричал, цепляясь за нее, опасаясь, что видение растает… и мы были вместе до зари, вдвоем… Сейчас, глядя на свои ладони, я помню ослизлые бугорки грудей. Кусая губы, вспоминаю солоноватый вкус пота. Я истощен, как бывает истощен мужчина, любивший супругу ночь напролет…
Она испарилась, сгорела в серых рассветных лучах. Посмотрела на прощанье бездонными глазами, уже не бирюзовыми, а черными… На постели остались комья земли и белые извивающиеся личинки. Кем была она? Живым мертвецом? Призраком? Грезой? Все равно, все равно.
12 сентября. Ида приходила вновь.
13 сентября. Не ложился спать, ждал, зажег свечи. Ее тело разрушается, но не моя любовь. В разгар наших ласк кричала Наташа, а я не смог прервать объятия. Утром оказалось, ей снился дурной сон. Августа смотрит косо, будто о чем-то догадывается, но как ограниченному человеческому мозгу догадаться о таком? На спине царапины – доказательства, что я не брежу.
14 сентября. Понял, целуя Иду: эта ночь – последняя. Пытался расспрашивать, что там, откуда она приходит. Ида загрустила. Она сказала, что мне не позволено знать. Сказала, что я совершил ошибку и мне придется платить за ее кратковременное возвращение. Я говорил, что отдам все до последнего гроша.
15 сентября. Бодрствовал. Ида не пришла.
16 сентября. Иды нет.
20 сентября. Перечитываю записи. Будто это было во сне. Чувствую, что заболеваю. Ида, подари мне еще одну ночь, один поцелуй, один взгляд.
1 октября. Августа боялась, я умру. Дежурила у постели. Ежедневно наведывался доктор К. – ничего не помню. Жар спал. Сегодня даже вышел из дому, смотрел, как облетает с деревьев листва. Пока был прикован к кровати, кошмары, точно табуны лошадей, проходили через меня, топтали копытами. Запомнился самый яркий и страшный: я снова был на месте ратной битвы, где трупы шептались, разлагаясь под неумолимым солнцем, где мухи ползали по оголившимся ребрам слонов. И великан с разными лицами, с красными глазами, сказал, что я должен платить. Он – джинн, ифрит – сказал, что платой будет мое потомство и мой город. Во сне казалось это справедливым.
3 октября. Здоров ли я? Не скажу. Днем в парке видел собак, терзающих добычу. Приблизился. Это были не собаки, а шакалы. Пятнистые и тощие, они дрались за окоченевшего дрозда. Тельцами дроздов была устелена опушка. Шакалы, услышав меня, замерли, повернули голодные морды и встали на задние лапы. Я убегал, оглядываясь, а они стояли среди дубов, отбрасывая длинные тени. Я болен? Или в Горшине завелись шакалы? Или я привез из поездки что-то недоброе, паутиной опутавшее поместье? Картина… она пылится в мастерской. После той неудавшейся выставки… я писал… или нет? Нет, не писал, забыл. Почти месяц назад пригласил в дом друзей. Демонстрировал монаха. Лица – будто они шли на встречу с прекрасным, но проезжающий кэб обрызгал грязью. Хвалят… лгут… смотрят как на безумца. У Зинаиды пошла носом кровь. Августа сказала, что переселится во флигель, если я повешу на стену «эту мерзость». Плюнул, накрыл мешковиной злосчастный портрет. Признаться, самому он уже кажется дурным. Голодным, как привидевшиеся шакалы.
7 октября. Наташенька плачет во сне. Говорит, ей угрожает великан. Ругаю Зинаиду, вовремя не проснувшуюся. Зинаида последнее время сама не своя, как сомнамбула. Думаю, не блуждает ли один и тот же великан по сновидениям жителей этого печального имения?
12 октября. Застал Зинаиду ползающей в листве позади овина. Надавал пощечин, насилу отрезвил. Принюхался: пила? Смотрит стеклянными глазами. В листве что-то дохлое, смрадное. Велел ступать домой и не приближаться пока к Наташеньке.
20 октября. На апостола Фому похоронили бедную Зинаиду. За чертой кладбища, без отпевания. Тоскливая то была процессия под моросящим дождем: я, Тит, кухарки, причитающие сельские бабы. Вороны. Августа увезла Наташеньку в город. Зинаида укоротила свой век, страшный грех взяла на душу. Кухонным ножом перерезала горло в мастерской: кровь забрызгала монаха. Мешковину она убрала, словно желала, умирая, видеть мой холст… мой ли? Не потянул ли за собой визит на тифлисский рынок череду страшных и неимоверных происшествий? Сны дочери, видения наяву… тень Иды, вплывающей в покои?
27 октября. Лицо везде. В разлитой воде, в черных ветвях, в складках сестринского платья. Августа требует показаться врачу. Сомневаюсь, что врач поможет. Уничтожить полотно! Сжечь! Избавить дом от его присутствия! Царь он, монах или сказочный джинн – сжечь!
27 октября, позже. В первый раз за долгое время смеялся, хорошо и искренне. Портрета, писанного мной поверх чужого, больше нет. Его съела Гуля! Именно так, слопала наша корова! Я вынес холст к сараям, хотел предать огню. Зазевался, а Гуля высунулась сквозь планки ограды и сжевала мой шедевр, аки блин на Масленицу! Уж хохотал я! Тит, озадаченный, выбежал из конюшни. А как ему объяснить? Руками махал и смеялся.
28 октября. Тени покинули дом. Покинули мысли. Долго гуляли с Наташенькой и сестрой, ели орехи и леденцы, мечтали. Наташенька увидела в облаках бегемота, Августина – клячу, а я – карету.
3 ноября. Я не безумен, дела обстоят гораздо прискорбнее. Это дьявольская печать, лежащая на моем челе, заражающая все окрест. С вечера зарядил ливень. Темень взрывалась громовыми пушками, будто сам Сатана посетил Горшин, и ему салютовали черти. Всполохи молний заново наполнили гостиную беспокойными тенями, а душу – тоской. Тит постучал в дом: «Гуля рожает!» Думал наорать, почто, мол, держим тебя? Рассмотрел перекошенное лицо Тита. Волосы встали дыбом. Посеменил за ним по грязи. Хлев оглашался мычанием. Страшно кричала наша Гуля. Вспышки небесного электричества отражались в расширившемся глазу. Она покачивалась на нетвердых ногах, брюхо ходило ходуном. «Отелится же! – крикнул я. – Тяни!» Но Тит только тряс головой. Гуля месила солому копытами. Полыхнуло, из-под хвоста хлынула черная жижа. А в жиже, в сизом околоплодном пузыре, извивался ребенок. Моя рука движется по бумаге, выводя слова, но разум мой пребывает в хлеву. Я вижу маленькую цепкую ручку о пяти пальцах, разрывающую пузырь, вижу человека… ребенка… нет! Карлика! Дети не умеют улыбаться так и так люто смотреть! У вылезшего из коровьего чрева существа была серая кожа и улыбка во все лицо, до раскосых глаз. И зубы! Сколько зубов! Захихикав во тьме и вони, оно юркой ящеркой ринулось прочь и пропало за ливнем. Гуля, породившая нечисть, завалилась на бок. Жизнь покидала ее. Тит крестился, талдыча: «Бес! Мы прокляты! Это бес!» Я потряс его за зипун, строго-настрого приказав молчать о случившемся. Он пообещал… Утром Гулю сожгли. Мне чудилось рыло монаха в дыму. Морда ужасного джинна! А теперь в сумерках и стрекоте дождя мне чудится хихиканье, топот босых ножек по чердаку. Оно в доме! Оно ждет, пока мы уснем!
4 ноября. Без происшествий. Хожу, слушаю. Почти не сплю.
8 ноября. Много дней не брался за кисть, но Наташенька попросила нарисовать элефанта на ее щеке. Мы разрисовывали друг друга в потеху, когда Ида была здорова. Я поцеловал ее в щеку – в теплый душистый холстик – и начал с завитушки… а закончил, покрыв черной краской все личико Наташи: нос, губы, лоб… словно другое лицо легло поверх, и я узнал его. Наташенька расплакалась, глянув в зеркало. Я утешал, сулил пряники, умывал, чтобы не заметила Августа. Но полностью вывести темные пятнышки не смог. Наташа скоблит щеки и плачет. Ее мучают кошмары, кто-то – кто и зачем? – рассказал ей, как умерла ее нянечка. Несчастное дитя! Несчастная моя сиротка!
11 ноября. Тит проговорился, но, слава Всевышнему, его подняли на смех. Он прав совершенно: мы прокляты. Ночами коровий отпрыск скребется за дверью, глумится, носится в стенах. Я уничтожил холст, выбросил кости, но… погодите!
11 ноября, позже. Я забыл про вазу – про лампу джинна. Напрочь забыл! Направляясь к чулану, слышал шорох внутри, звук, словно пьют горячий чай. В доме никого не было, сестра с Наташей уехали на ярмарку. Я вооружился кочергой. Потом обливаясь, отворил дверцы навстречу чаепитию и керосиновой лампой ткнул в сумрак. Не улыбающийся карлик, не шакалы, жрущие падаль, – в чулане сидела кухарка Шура. Нечеловеческое выражение лица повергло в ужас. Меж толстых ног Шура держала вазу. В руках сжимала на манер дудочки длинную и тонкую кость. Грызла ее, как дети – конфету. Сгрызала соляные наросты. Дюжина костей, вылизанных дочиста, лежала веером перед Шурой. Я выгнал ее, скулящую, взашей. Задним числом понимаю: лишь я один виновен в том, что разум девицы помрачился, но тогда я просто кричал с лестничного пролета: «Уволена! Уволена!» Теням в углах: «Уволены!» «Уволен!» – шороху в подполе.
12 ноября. Кости раздробил в труху на жернове. Вазу утопил в реке. По дороге к Горшину наблюдал, как стая грачей образует в небе лицо.
16 ноября. В мое отсутствие приходил К. Пил коньяк в гостиной, беседовал с сестрой. Августа вышла на минуту, вернувшись, не застала гостя. Тит сказал, он сбежал, сломя голову. Видел, стало быть. Видел, что в поместье живет.
30 ноября. Поможет ли? С утра приезжал отец Александр, раньше он учил детей в церковно-приходской школе, был рукоположен во иерея и прислан в храм Рождества Пресвятой Богородицы настоятелем. О. Александр молился и окуривал ладаном комнаты – я настоял, чтобы коровник и конюшню тоже. Сказал: чувствует, в доме было зло, но больше нет. В мастерской и в чулане свечи постоянно гасли.
P. S. Господи, дописать не успел, а оно уже хихикает в коридоре и скрипит половицами.
20 декабря. Попрощался с семьей. Был в Москве, посадил их на поезд. Наташенька не плакала. Обхватила шею сестры и смотрела на меня взрослыми мамиными глазами. «Папка, мы увидимся еще?» «Конечно, – сказала Августа, – и совсем скоро». Я не стал лгать. Поцеловал нежно в родинку над бровью – точно такую же, какая украшала лоб Иды. Поезд тронулся, и я испытал облегчение, будто тяжкий груз свалился с плеч. Чего стоило мне уговорить, убедить сестру, что дома – со мной, с родным отцом! – Наташе не безопасно. Другие давно усвоили: Палашка уволилась неделей раньше, никто к нам в гости больше не приходил, и отец Александр сторонился нас на воскресной службе. Августа повторяла, что не бросит меня. «А дом, – восклицала, – а завод?»
Но пятого дня Августа, страдающая бессонницей, заглянула в детскую, поняла и приняла истину. Наташенька спала в кроватке. У изголовья стояла медная – из грузинского озера – ваза. Через бортики кроватки были перекинуты кости. Пара костей лежала крестом над головой невинной малышки. Но и эту чудовищную картину Августа могла приписать мне, моему извращенному уму и подлейшим попыткам выжить сестру из поместья. Чего не мог я сотворить, так это лицо, болтающееся в воздухе над кроваткой, сотканное из лунного света лицо монаха!
Итак, решили, Августа поживет в Петербурге. Сборы заняли вечность. Я опасался, что приютившиеся на холме силы не позволят моим близким бежать. Заклинит дверь, сломается паровоз… К счастью, страхи не оправдались. Я гулял по Москве, смотрел, как сражаются с бочкой морса половые, ссорятся за клиента извозчики, гарцует на лошадке городовой… и вынашивал план.
В Горшине меня ждал Тит, занятый тенями холодный дом и первая ночь без дочери.
22 декабря. Шел до ветру и в темноте споткнулся о вазу. Кто-то принес ее к моей спальне. Кости зашуршали и защелкали в медной утробе. На этот раздаже не пытался избавиться: ногами затолкал в чулан. Ночью вернулась Шура. Ползала голая по крыше конюшни и выла. Утром нашел на свежем снегу цепочку следов. Карлик все еще в доме.
31 декабря/1 января. Пишу эти строки за столиком в гостиной, слушая, как ненастье хороводит за окнами, снежные плакальщицы стенают и протискиваются в дымоход, и вижу – в данную минуту вижу – коровьего отпрыска, демонического служку. Он не прячется, сидит на лестнице, расплюснув свою харю о балясины, и смотрит на меня, улыбаясь. Поглаживает медный сосуд, тарахтит костями. Его улыбка мерцает в полумраке продрогшего, пустого, выстуженного, бедного моего дома. Как удивительно, на первых страницах дневника ты еще жива, Ида. Комнаты светлы и пригожи, солнце согревает нас. Я вырвал эти страницы – страницы счастья, страницы увядания, смерти и печали, чтобы под обложкой оставалась только новая жизнь, начавшаяся с той проклятой поездки в Тифлис. Другой у меня нет и не будет. Чу! Часы бьют. Наступил девяносто восьмой год.
5 января. Думал поджечь дом и пустить в мозг пулю, но я обещал тебе, Ида, и даже на этом пепелище, на руинах, в аду сдержу обещание.
P. S. Кулаки зудят. Действую.
9 января. Не иначе молитвы прорвались сквозь свинцовые тучи к Господу Богу. Мы убили карлика. Ночью зазвенели колокольцы, Тит, переместившийся в гостиную, был начеку. Один из капканов сработал, гнусная тварь извивалась в стальных челюстях и мяукала по-кошачьи жалобно. Тит приставил к голове беса берданку и покончил с богопротивным существованием. Тело обратилось в груду дождевых червей, нами растоптанную. Празднуем коньяком.
10 января. Гибель коровьего отпрыска разгневала джинна. Его лицо вылезло из лепнины потолка да так и торчит там, пуча глазищи. Дьявол никуда не спешит, он умеет ждать обещанного. Мою душу, душу моей дочурки. «Она вернется, – нашептывают сквозняки, – рано или поздно она будет моей». Столетиями он спал на дне высохшего озера и…
Постойте-ка. А что если…
…разобрали кирпичи, и я опустил вазу в нишу. Затем мы замуровали стену. Выйдя из подвала, увидели, что буря прекратилась. Добрый знак. Неужели все завершилось? Неужели я пробудился от кошмара?
10 февраля. Теперь можно написать: зло побеждено. Дом очищен от скверны. Это не воскресит Зинаиду, но мертвые должны лежать в могилах и склепах, а живые – притворяться, что рядом с ними не рыскает алчная тьма. Я не зря замуровал кости в подвале, превратил дом в темницу – я должен наблюдать, быть стражем до последнего удара сердца, я должен знать, что оно не вернется. Там, внизу, плененное человеческой волей и Божьим промыслом немыслимое существо, и горе мне, если когда-нибудь я усомнюсь в том, что это было на самом деле.
Марина (11)
Марина глотала горьковатую, пахнущую валерьянкой воду. Зубы стучали о щербатую кромку чашки. За окнами стемнело, но фонари так и не зажглись. Не гудел экскаватор, стройка вымерла, лишь тихонько дребезжали на ветру листы рифленого железа и трепыхались растяжки, ограждающие ров. Снаружи усиливалась пурга, по соседству с Горшином скрипел лес, но в домах было тепло и светло, и через стену от Марины бормотал телевизор. Она смотрела на светло-коричневую тетрадь, будто опасалась, что та отрастит клыки или паучьи лапки.
Перед глазами стояли желтые страницы, кое-где заляпанные вином, бегущий почерк Георгия Стопфольда.
Что я только что прочла?
Фантастическая повесть, – решила мама Кузнецовой. Но это больше походило на мрачный готический хоррор, разве что у Эдгара Аллана По коровы не рожали детей. А в остальном? Пришедшее в упадок поместье, жена-покойница, навещающая супруга, старые кости…
Может, Стопфольд, не реализовавшись в живописи, решил попробовать себя в литературе?
Марина села за кухонный стол. Приглушенные голоса телеведущих, бурчание холодильника, щелканье приходящих на телефон сообщений успокаивали нервы. Она перечитала записи стодвадцатилетней давности.
Прапрадед сошел с ума. Поместье стало его тюрьмой. Не справившись с утратой, он выдумал сказку про злобного джинна и заточил себя, как джинна в лампе, – в обезлюдевшем особняке.
«Вот от кого у меня такая бурная фантазия», – подумала Марина.
Точкой отсчета была Грузия. Расставание ли с дочерью или одиночество виной, но Стопфольд наделил купленную за бесценок вазу мистическими способностями. Зациклился на подвернувшейся картине: сам он не мог нарисовать такую же. Осенью (годовщина со дня смерти жены) депрессия обострилась. Его мучили дурные сны и галлюцинации, в которых он занимался сексом с мертвой Идой. Отсутствие художественного дара проецировалось на окружающие предметы, наделяя их лицами. Страх за жизнь дочери породил таинственного великана, желающего причинить вред семье. Бессонница, упадок сил, фигура незваного гостя – жуткого карлика. Судьба Стопфольдов могла сложиться совсем иначе – и не факт, что в лучшую сторону, – не отправь прапрадед сестру и дочь в Петербург.
Здоровье, и физическое, и душевное, разрушалось, как разрушался без заботливых рук дом. Стопфольд думал о самоубийстве, но здесь навязчивые идеи, наоборот, помогли; он сконцентрировался на борьбе с проклятием. И поборол джинна – безумие – почти… став вечным конвоиром своих замурованных фобий. В подвале, глубоко внутри.
Марина провела пальцем по зазубренному огрызку бумаги: предпоследняя страница была вырвана, и ей никогда не узнать, что такого придумал агонизирующий мозг прапрадеда перед фразой «…разобрали кирпичи».
Ее подивила хитрость безумца, как вплетал он в свои фантазии и домыслы реальные факты, например отъезд сестры, которая, конечно, переживала за племянницу. Как включал в игру домочадцев: придумал странное поведение слуг, сообщничество конюха Тита, свидетелей в лице Августы и сельского доктора. А нянечка Наташи? Она действительно перерезала горло в мастерской? Где правда в этих строках, а где болезненный вымысел?
Ответ был прост. Правда: любовь Стопфольда к жене, к дочери. С какой нежностью описывал он прабабушку Марины! Как тосковал по Иде! И этот поэтический взгляд на Тбилиси… нет, несчастный Георгий Генрихович обладал талантом.
Мама Кузнецовой была абсолютно права. Карликам и живым мертвецам место на выставке восковых страшилищ, а не в школьном музее. Но кусочки, посвященные Грузии, Марина могла перепечатать и зачитать на уроке…
Она вспомнила, что где-то завалялось дедушкино вино. Отыскала бутылку в тумбочке, наполнила чашку.
Герои дневника толпились перед глазами, как на совместном фото, в ряд. Георгий… Августа… Наташа…
Прабабушка – девочка Наташенька – умерла в пятьдесят два года. Ее поздняя дочь (родила в сорок пять!) жива до сих пор. Практически здорова, только поясница мучает. Стопфольд избавился-таки от проклятия.
Хроника безумия, по выражению Ольги Викторовны, пестрела чудовищными образами, но кое-что взволновало Марину сильнее беснующихся на чердаке карликов.
С третьим глотком вина праправнучка Стопфольда допустила – на миг, не дольше! – противоположную трактовку дневника.
А вдруг написанное – правда?
Марина, номинальная православная христианка, трижды в год, на праздники, посещающая церковь, существование высших сил не отрицала. Ни Бога, ни его антагониста. Новый Завет, по мнению Марины, являлся шедевром мировой литературы, а «Отче наш» – гениальным верлибром.
Большинство историй о столкновении с неизведанным были глупостью, шоу про экстрасенсов, но встречались же по-настоящему необъяснимые вещи, к которым не следует приближаться.
Верила ли она в существование плохих, несущих смерть, предметов? Как гробница Тутанхамона или алмаз из Митсоновского музея?
Да. Стыдливо и неосознанно – верила.
Георгий Стопфольд…
«Ты пытаешься его оправдать!»
Георгий Стопфольд купил в Тбилиси нехорошую вазу…
«Говори прямо, – фыркнул, защищаясь, скептик. – Купил лампу Аладдина. Корова отелилась карликом, а приснившийся мужик затребовал жизнь дочери взамен на ночь с мертвой женой».
Марина допила и снова налила в чашку вина.
Сны из дневника…
Сны о поле боя и разлагающихся слонах…
– Как такое может быть? – спросила она у дневника. – Как ты мог описывать мои сновидения?
По спине кочевали мурашки. Будто чужие пальцы копошились в черепной коробке.
Она отпрянула от тетради, читая этот абзац.
Прапрадед дословно восстановил кошмары, которые она постаралась забыть. Один и тот же образ, преследовавший юную Марину до шестнадцати лет. Он особенно ей запомнился, потому что в ночь, когда она впервые увидела великана, у нее начались месячные.
Разрушающийся замок халифа, замусоренные фонтаны и потрескавшиеся фрески, полудохлые павлины – раз.
Воинства, сражающиеся в пустыне, – два.
Поле, усыпанное трупами людей и животных, – три.
Четыре…
Она сжала дрожащие пальцы в кулак.
Великан с множеством лиц. Он обращается к Марине, и его голос звучит из перекошенных ртов убитых солдат.
– Ты – моя, – говорит великан.
Она никому не рассказывала про эти навязчиво повторяющиеся сны. Но каким-то образом они оказались в тетради из XIX столетия. Фамильные кошмары. Фамильное проклятие.
«Или передающееся по наследству расстройство психики?»
Она схватила тетрадь, нашла нужный абзац: «У вылезшего из коровьего чрева существа была серая кожа и улыбка во все лицо, до раскосых глаз».
Где она видела нечто подобное? В школе! В октябре. Марина забежала на работу за ключами. Он стоял у лестницы. Ребенок в маске или карлик с морщинистым землистым лицом, косыми глазками и подковой зубастой улыбки. Он спустился на первый этаж, но тетя Тамара сказала, что в вестибюле не было никаких детей.
Я думала о нем в музее восковых фигур…
О ком, ради бога? Кто он? Коровий мальчик? Бес?
По словам Кузнецовой, подвал особняка не демонтировали, а покрыли бетоном. Значит, ваза с костями до сих пор там.
И джинн хочет вернуть должок. Забрать потомство Стопфольда.
«Ты точно свихнулась».
Она проглотила вино. Щеки раскраснелись.
«Это все от одиночества, – сказала себе Марина. – Одиночество рождает веру в мистику и дьявольских лилипутов».
Дребезжание звонка застало у мойки. Марина посмотрела на часы. Семь двадцать. Кто нарушил покой старой проклятой девы? Люба? Если бы Люба. Охота поболтать с кем-нибудь.
Она отщелкнула засов.
В тамбуре никого не было. Лампа освещала длинный коридор и двери безымянных соседей.
Малолетки балуются? Или Распутин с марсианским доктором? Марина опустила взор. Ручеек из розовых лепестков струился от ее порога и исчезал за углом. Цветочная дорожка.
Насупившись, Марина сунула ноги в домашние тапочки и вышла в подъезд.
– Кто здесь?
Эхо продублировало вопрос. Холод пробрался под байковый халат, Марина поежилась. Сквозняк заставлял лепестки шевелиться. Что за нежданная романтика? Розыгрыш? Или проявление симпатии со стороны какого-нибудь втрескавшегося старшеклассника? Будущий писатель Паша Самотин дыру в ней глазами проел…
Подъезд не отвечал.
Марина двинулась вдоль квартир, утешаясь бытовыми звуками, залпами телевизионного смеха. В противоположном тамбуре царил мрак.
«Он сидит на лестнице, расплюснув харю о балясины. Поглаживает медный сосуд, тарахтит костями…»
Темнота затарахтела.
Беги в квартиру!
Марина обернулась. Отворенная дверь и полоса света позади. Резиновые коврики, возле газовой трубы – погрызенный мячик. Автограф на стене: «Олег – царь».
Марина передернула плечами. Любопытство было сильнее нахлынувшей тревоги, а тревогу, продиктованную бредовым дневником, нужно было срочно изгнать.
Она свернула за угол. Цветочный указатель упирался в лестничный пролет. На перилах, привязанные капроновыми нитками, висели шоколадные батончики, гирлянда из «Сникерсов» и «Марсов».
Догадка пихнулась внутри.
Заинтригованная Марина решительно пересекла площадку. Из тамбура слева веяло пещерной сыростью и запахом халвы. Внизу, между этажей, стоял, заслоняя лицо шикарным букетом, мужчина.
«Перепутал квартиру», – Марина обрадовалась и огорчилась одновременно.
Мужчина убрал букет, и Марина ахнула.
– Как ты меня нашел?
Горшин (1)
«Маленькой елочке холодно зимой…»
Аня – Анна Ивановна, двадцатишестилетняя учительница музыки – пробежала пальцами по белым клавишам. Пианино нуждалось в настройке.
– Зимо-о-ой, – протянула Аня.
По пустому актовому залу гуляли сквозняки. Остужали голени. Аня заиграла «Прошлое Рождество» группы Wham! Не разучилась… Захотелось праздников поскорее, нарядить елку, купить подарки родным. Натрескаться мандаринов. Она специально не ела мандарины всю осень, чтобы соскучиться к Новому году.
Пальцы трогали клавиши. Музыка из фильма «Реквием по мечте» полилась со сцены.
Свет погас.
– Эй, тут люди! – Аня завертелась. Над пианино горела тусклая лампочка, но основное освещение вырубилось. Портьеры, маскирующие дверь, слегка шевелились.
– Ребята…
В зале кто-то сидел. В пятом ряду, на спаренных креслах. Лучи уходящего за горизонт солнца, просеиваясь сквозь занавески, разбавляли полумрак, высвечивали контуры голов. Трое детей пришли послушать, как она играет.
– Вы почему не на уроках?
Дети молчали. Не двигались.
– Это вы выключили свет?
Показалось, что лица малышей скрывают маски. Улыбающиеся рожицы. Вдруг вспомнилась напуганная Сонечка из второго класса. Она хныкала, цепляясь за юбку Ани, твердила, что в туалете спрятался улыбающийся монстр.
– Это из какого-то мультфильма? – спросила учительница.
– Не из мультфильма! – затопала ножками Сонечка. – По-настоящему.
Аня бросилась в туалет, узнать, что за шалопай разыгрывает малышей, но никого не нашла в кабинках.
Сейчас она вспомнила слова про монстра. Дети в улыбающихся масках сидели смирно, смотрели на сцену. А Аня отчего-то одеревенела и онемела. Кисти так и замерли на клавишах. Заныла шея. Она напрягла зрение, различая в темноте рты и зубы. Сноп света упал на четвертый ряд. Дети… дети?.. держались руками за спинки стоящих впереди кресел, их пальчики заканчивались длинными, закручивающимися ногтями.
– Вы кто? – тихо спросила Аня.
Крышка пианино захлопнулась, треснув по пальцам (завтра они опухнут и приобретут голубоватый оттенок). Аня взвыла от боли. Соглядатаи радостно захрюкали во тьме.
– …Муська! Мусенька!
Римма обогнула здание, высматривая питомицу.
– Иди сюда, Мусенька, мама наварила бычков!
Ветер трепал волосы. По асфальтированной площадке стелилась пороша. Кругозор обрывался сразу за оранжереей. Дальше вздымалась белесая стена. Туман окуривал холм, стадион и хилые деревца на границе футбольного поля.
– Куда же ты запропастилась?
Римма десятый год мыла школьные коридоры и туалеты. После увольнения ополоумевшей Тамары получила новую должность и полную ставку вахтерши. Половину зарплаты отдавала внукам, всегда откладывала на рыбу и консервы для животин. Подкармливала уличных котов. Всех пацанов звала Васьками, а самочек – Муськами. При школе постоянно ошивались Васьки и Муськи. Нынешняя приблудилась осенью. Черненькая, короткошерстная. Мерзла, бедняжка, но в отличие от прошлых Мусек отказывалась заходить в здание.
– Кис-кис-кис.
Римма прошла под директорскими окнами. Заметила за стеклом Сан Саныча. Помахала – он не отреагировал. Всматривался в туман, словно ждал кого-то. Чудной он стал… вон Тамара тоже была чудная.
«Это от безделья», – подумала Римма, приближаясь к оранжерее. Двери были распахнуты, снежинки залетали внутрь. Казалось, оранжерея дымится. Туман скрадывал абрисы пальм. В зеленых зарослях кто-то ходил. Невысокий, целиком прячущийся за горшками.
Может, Игнатьич напился и ползает на четвереньках?
Подошва скользнула. Римма едва не выронила пакет с бычками. Глянула вниз. На снегу лежало что-то черное, в красных точках, по форме напоминающее окорок.
Римма зажала рот ладонью, чтобы не закричать.
Муська…
Под ногами валялась кошачья лапа, выдранная из тельца, не иначе как сворой собак. Заиндевевший кусок мяса поодаль. Клочья шерсти. Хвост.
– Горемыка, – простонала Римма.
Чуть позже, загружая останки в мешок, она подумала, что кошку будто голыми руками растерзали.
Сан Саныч, не мигая, смотрел из окон во мглу.
…Алена Бесик, староста десятого класса, стояла посреди комнаты и активно жестикулировала. Руки поднимались и опускались, дирижировали невидимым смычком, совершали плавные па. Подружки наблюдали за ней. Ночник давал приглушенный свет, и тень Алены плясала по стене и тоже жестикулировала; руки тени иногда заползали на потолок.
– Ты трахаешься, – сказала Нина.
– Ты ешь, – сказала Василиса.
Алена мотнула головой, замычала, плотно сжав губы. Правила «Крокодила» не позволяли отвечать вслух.
Василиса зевнула. Ей давно наскучила игра. К тому же раздражало, как Алена выгибает руки, в полутьме казалось, что ее локтевые суставы нарушают некие неписаные правила, некие обязанности, возложенные на человека обществом.
– Каннибал! – предложила Нина.
Алена замычала, замотала удлиненными запястьями: почти.
– Богомол! – выкрикнула Нина, подскакивая. – Самка богомола.
– В яблочко!
Алена сошла с условной сцены, Нина и тень Нины заняли пост. Алена села на освободившееся место:
– Не жульничай! – пригрозила Нине.
Та уставилась в планшет и беззвучно хихикала. Генератор случайных слов выбрал для нее новое задание. Идею брать слова из Интернета, а не загадывать друг другу, подсказала Алена: так, мол, веселее, раз уж участников немного.
Василиса снова зевнула. Из встречи во встречу они показывали одни и те же слова по кругу: «иммунную систему», «Мойдодыра», «антивирус». Обхохатывались, расшифровывая пословицу «мышь родила слона», но Василиса точно помнила, что пословица эта фигурировала в игре в прошлом месяце.
– Очки! – азартно восклицала Алена. – Солнцезащитные очки? Нет? Таращишься, да? Ты таращишься? Маленький? Ты маленький и глазастый? А, постой! Ты маленькая обезьянка? Милая такая, лупоглазая?
«Долгопят», – подумала Василиса.
Нина отрицательно замахала руками, от ее вздыбленной тени отпочковалась тень-придаток.
– Аниме! – сказала Василиса, чтобы просто прекратить этот цирк.
– Умница, – щелкнула пальцами довольная Нина. – Выходи на арену!
Василиса взяла планшет. Еще один раунд, и пора отправляться домой, а то мама заждалась.
Она ощущала давление позади себя. Тени при этом освещении вели себя причудливо, она вспомнила с негодованием, как Алена показывала алфавит, принимая все эти позы, превращаясь во все эти буквы, и как на букве «ы» Василиса зажмурилась, потому что это, ей-богу, какой-то детский сад.
«Выберите случайное слово», – просила иконка. Она заметила периферическим зрением, что подружки на диване молча дергаются и водят по воздуху руками.
На экране появилось слово «убегай!».
– Слишком простое, – буркнула Василиса.
– Молчи! – вскрикнула Алена, насупившись. – Там нельзя разговаривать.
«Ну ладно», – одобрила Василиса следующее рандомное слово.
Положила планшет на подоконник и пощелкала суставами, сделавшимися мягче и податливее.
Подруги смотрели сверкающими глазами и улыбались. Василиса вздохнула и показала слово «трансформация».
– …Вот ты где! – Мария Львовна Боброва, самая старая и заслуженная из педагогов Горшина, вошла в кабинет, цокая тросточкой. Бедро пульсировало тупой болью.
На столе лежала пухлая, растрепанная и зачитанная книга. Закладки отмечали любимые места: из Ездры, из Иова и Соломоновых притчей. Водя кривым от артроза пальцем по стихам, Мария Львовна не думала о хворобах.
«И помни Создателя своего с юности своей, покуда не настали худые дни и годы».
Худые, дряхлые – правильно писал Екклесиаст, он же Соломон.
Мария Львовна оперлась о трость, передохнула.
Каждый август она зарекалась уйти на пенсию, не мучить себя. Уже и правый глаз слепнет, и разум не тот, что раньше. Куда ей детей учить? «Этот год точно последний», – раз за разом говорила себе Мария Львовна, но наступал июнь, и она впадала в депрессию: дома, совсем одна, без коллег, без школьников. Знала, что, расставшись с работой, быстро захиреет, увянет, умрет…
С портретов наблюдали, соболезнуя, Аристотель, Галилей, Ампер. Мария Львовна не видела противоречий между точной наукой и верой в высшее существо. Материализм сгубил цивилизацию модерна, породившую Гитлера, безбожие превратило XX век в полигон для страшных экспериментов. Но душу не отыщешь под микроскопом и не отменишь атеистическими лозунгами. Ученые рассекретили многие тайны Вселенной, но разве современная космология перечит Книге Бытия? Разве жизнь – из атомов и молекул – не создана Богом? Разве не сказал Он над тьмой и бездной: «Да будет фотон, элементарная частица, квант электромагнитного излучения», – и стал фотон!
А что до богоборцев вроде Хокинга – язычник Хокинг целиком наказан за кощунства.
Мария Львовна закряхтела, пригибаясь. В пояснице стреляло. Она любовно подняла томик, прижала к необъятной груди. В Библии, как в пустотелом коробке, зашуршало. Озадаченная, женщина открыла книгу.
Кто-то поглумился над святым Писанием. Вырезал, выскреб сердцевину, ранил страницы. В образовавшемся углублении покоилась оторванная кошачья голова. Пасть скалила иглы зубов. По сухому носу ползала толстая муха.
Библия выпала из ослабевших рук. Кошмарный сюрприз покатился под парту. Позеленевшая, Мария Львовна схватилась за сердце. Стены толкались, выпячивались, танцевали углы. Словно отдельные предметы родного класса наскакивали на нее, увеличиваясь, а затем вновь уменьшаясь. Лава разливалась под ребрами с левой стороны.
Тоскливо заскрипела дверца шкафа. Внутри Мария Львовна хранила учебные пособия: прибор для демонстрации правила Ленца, комплект по электролизу, блоки питания, разборный электромагнит. Вольтметр грохнул об пол.
Мария Львовна покрылась липким потом.
Читать бесплатно другие книги:
