Порча Кабир Максим
Зивер шел за Пашей по пятам.
Он подчинил себе бабу Тамару. Заставил издеваться над племянницей. Или хуже того – негритяночка добровольно приняла свою участь. Паша видел из окна, как полицейские и медики сажали шатающуюся, едва перемещающую ноги затворницу в карету скорой. Он не был уверен на все сто, но померещилось, что Лиля улыбалась.
Заразное безумие? Лицо – это зараза, симптомы бубонной чумы на теле школы и города?
А если оно заставит Пашу запереть в комнате маму, связать ее и причинять страдания?
«Нет, это уже слишком. Руд ходил со мной в подвал и ни капли не изменился. Я путаю реальность и фильмы ужасов, реальность и музей восковых фигур с халтурными инопланетными маньяками».
Паше удавалось себя убедить, отрезвить доводами. Но через полчаса он читал статью о Рональде Дефео.
Тринадцатого ноября семьдесят четвертого Рональд Джозеф Дефео-младший застрелил из винтовки Marlin 336C мать, отца, двоих братьев и двух сестер. Несмотря на рассказы убийцы о призрачных голосах, звучавших в голове на протяжении двадцати восьми дней, суд признал его вменяемым и приговорил к ста пятидесяти годам тюрьмы. Следствие не смогло объяснить, почему дети спали, пока Дефео казнил родителей: шум должен был всполошить их. Существуют версии, что убийца действовал не один и что Дефео вовсе не причастен к смерти братьев и сестер. Окропленный кровью дом по адресу Оушен-авеню, сто двенадцать, город Амитивилль, штат Нью-Йорк, купила вскоре семья Лац. Спустя двадцать восемь дней новоселы сбежали из дома в панике – они говорили, что особняк являет собой рассадник сверхъестественных явлений и логово демонических сущностей. Об Амитивилльском инциденте написаны книги, снят десяток художественных фильмов. Был Дефео психом, жестоким расчетливым убийцей, или им руководили мистические силы, поселившиеся в доме?
Паша поймал себя на том, что сгрыз до крови ноготь.
Он откинулся в кресле, разглядывая книжные полки. В дверь позвонили, мама впустила кого-то.
Полиция все интересовалась, не слышали ли Самотины, ближайшие соседи, подозрительных криков, шума, ссоры, не приходил кто к Тамаре за последние недели.
Нет, ничего такого. И Тамара во дворе и в школе не выказывала признаков помешательства. Казалась веселой, воодушевленной…
– Сын, к тебе гости.
В комнату, сутулясь точно как Игнатьич, вошел Курлык.
– А, привет.
– Чай, лимонад? – спросила мама. – Нет так нет.
Мама прикрыла дверь.
– Падай, – кивнул Паша на стул.
Курлык сел, покусывая губу. Косящие глаза уставились в пол.
– Какими судьбами?
– Па-аш. – Курлык зыркнул воровато по сторонам. – Па-аш, вы же с Рудом были в подвале?
Нехорошее предчувствие отозвалось ноющей болью в животе. Паша сглотнул горьковатую слюну. Только сейчас он соединил вместе Тамару и Игнатьича, угрожавшего внуку гвоздометом. Как он умудрился забыть?
Зивер облучил Игнатьича, Тамару, Лилю, Пашу. Каждого, кто оказывался в поле зрения. И откуда Паше знать, что Руд не вскакивает ночью, отмахиваясь от кошмаров?
– Были, – сказал Паша.
– Давно?
– Сразу после того, как ты сделал дубликаты ключей.
– Вы соврали. – Маленькое обезьянье личико обиженно сморщилось.
– Прости, мужик. Мы… испугались.
– Рисунка? Скажи, он страшный?
– Очень, – полушепотом ответил Паша.
– Он… портит людей.
Курлык вцепился в собственные колени, терзал ткань вельветовых штанов. Паша затаил дыхание. Курлык, жалкий, слабый, затюканный, не способный сходить в туалет без соляного раствора, озвучивал отвергаемые Пашей мысли.
– Когда он смотрит… он как бы гвозди забивает в мозг.
Курлык дотронулся до виска.
– Так не бывает, – уперто сказал Паша.
Мальчик покачал головой.
– Он заставил бабушку Тамару напасть на поваров. Заставил меня убить Рязана.
– Что? – У Паши отвисла челюсть. Задохлик Курлык убил Рязана? Абсурдность этой идеи нивелировала все предыдущие слова визитера. Он же бредит! – Мужик, – Паша осторожно улыбнулся, – Рязан живой и здоровый.
Курлык прищурился. Пальцы комкали вельвет.
– Он пропал. В начале ноября. Его мать считает, он сбежал.
– Помнишь… он сбегал и раньше. В шестом классе…
– Он мертв, – настаивал Курлык. – В подвале дед сказал, что я не подхожу, не нравлюсь рисунку – и поэтому я выжил. А через день я предложил деду попробовать с Рязаном.
Паша решил, что Курлык сейчас расплачется, но мальчик – отчаявшийся, загнанный – поборол слезы.
– Это моя вина, что он исчез. Я ненавидел Рязана.
– Мужик, Рязана все ненавидят.
Курлык встал, и Паша заметил, что его ноги трясутся.
– Интересно, – произнес Курлык – от блеска его глаз сделалось не по себе. – Почему я не понравился подвалу, а Рязан понравился? Потому, что он толще? Или злее?
– Рязан найдется. Вот увидишь.
Курлык помолчал секунд пять, чтобы потом сказать устало:
– Пока.
В дверях Паша остановил гостя:
– Ваня, ты боишься Игнатьича? Думаешь, он… ну…
– Убьет меня? – спросил Курлык. – Нет. Не меня. Но ты… ты держись от деда подальше.
«Бред, – думал Паша, агрессивно скобля резцы зубной щеткой. – Дурдомы забиты психами, и их свело с ума не Лицо из подвала. Не мистические агрессоры заставляют людей убивать и мучить других. Мы сами по себе – ходячие амитивилльские дома».
Он прополоскал рот, умылся. Мама уже спала, вымотанная на работе. Тени материализовались в углах. На улице монотонно выл ветер. Паша задернул шторы, отрезая свой мир от здания за штакетником. Не выключая свет, растянулся на кровати. Его преследовал образ негритяночки, загорающей во дворе, подставляющей солнцу ладное тело. Паша спрятался в кустах и подглядывает. Вдруг негритяночка поворачивается к нему, смотрит в упор. По щекам струятся алые слезы.
– Ты не спас меня, Пардус.
Паша зло засучил ногами, будто отбрыкивался от мрачных образов. Пнул сидящую в изголовье куклу Чаки, отцовский подарок. Чаки завалился на бок.
После Лацев в особняке на Оушен-авеню жили другие семьи, и никто не сталкивался ни с какими призраками. Потому что есть люди, которые любят и умеют врать, и мечтают привлечь к себе внимание, не важно каким способом.
Чаки наблюдал за Пашей стеклянным глазом и скалил зубы.
– Что? – буркнул Паша недовольно.
Кукла ответила записанным механическим голосом:
– Спустись в подвал. Давай поиграем. В подвале, в темноте, внизу, в подвале.
Костров (8)
Кострову казалось, что его четвертуют. Стянут со сцены и разорвут на части. Обвиняющие глаза испепеляли. Рты раззевались гневно. Женщины вскакивали, потрясая кулаками.
И как ему прикажете защищаться? Ведь каждая мать, каждый отец в актовом зале были тысячу раз правы: он не уследил, он допустил случившееся. В школе, в двадцати метрах от детей, сумасшедшая старуха изрезала поварих! Невиданно! Маньячка соприкасалась с малышами. Ежедневно торчала в вестибюле, вынашивая свои кровожадные планы!
– Это точно школа? – вопрошал красный от ярости мужчина. – Я думал, вы должны проверять сотрудников. Кого вы еще примете на работу, террористку из ИГИЛа? Чикатило?
– Ага, – подхватил отец Влада Проводова из десятого класса, – Чикатило был педагогом.
– Ваша дочь учится в школе, – выкрикнула председатель родительского комитета, пышная дама с вытатуированными бровями, – вам начхать на чужих детей – подумали бы о своем ребенке!
– Пожалуйста, успокойтесь! – вяло оборонялся Костров.
Крыть было нечем. Он отвечал за сотрудников. За происходящее в школьных стенах. Два года назад одиннадцатиклассница приревновала своего приятеля к девочке из девятого, накинулась на нее в столовой и расцарапала лицо. Даже тогда ему влетело от родителей. Что уж говорить про историю, которая привлекла внимание областной прессы?
В Горшин приехала съемочная группа. Брали интервью у соседей чертовой Тамары Павловны, у Каракуц. Снимали дом вахтерши и пищеблок. Костров строго-настрого запретил Прокопьеву и сестрам Зайцевым давать комментарии.
Но теперь в актовом зале Оля Зайцева размахивала перебинтованной рукой, а родители поднимали ее на щит, как главную улику:
– Повезло, что она вообще живая!
– Да, да, – голосила повариха, – скажите спасибо Антону Павловичу! Кабы не он, Тамарка бы по классам пошла с тесаком.
Костров поймал соболезнующий взгляд Любы.
«Крепись!» – говорила она телепатически.
Трусливая идея преподнести инцидент как бытовую ссору, недопустимую в школе, но не выходящую за грань нормального, разбилась вдребезги, когда полиция обнаружила внучатую племянницу Тамары. Вахтерша заходила ежедневно на пост, улыбалась учителям и учащимся, а дома ждала скованная, измученная, истощенная девушка. За месяц в плену психопатки рассудок Лили помутился. По мнению родительского комитета – отдельных представителей, – директор был едва ли не соучастником преступления.
– Скажите, – потребовала председатель, грозно шевеля чернильными бровями, – вы разговаривали с Тамарой? Неужели вы не замечали, что она… того?
– Разговаривал. И не я один, конечно.
«Перекладываешь на чужие плечи? Ну-ну».
Он заглушил голос совести.
– Министерство образования не обязывает учителей регулярно бывать у психологов.
– А зря! – крикнул Проводов.
– Тише! – командный баритон принадлежал Тухватуллину-старшему. Увидев в окно «Тойоту Прадо», Костров почувствовал дурноту. – Тише, – повторил Тухватуллин, и шум утих. – Дайте ему сказать.
– Спасибо. – Костров помассировал лоб. – Друзья, я понимаю, что вы возмущены. Безопасность детей – целиком наша ответственность. И, как было отмечено, моя дочь Настя тоже учится в школе. Так что я обеспокоен не меньше вашего. В свое оправдание могу сказать одно: Тамара Павловна не выказывала никаких признаков помешательства. И многие из вас, соседей, могут это подтвердить.
– А не надо мариновать на работе пенсионеров!
Выкрик из зала не нашел поддержки. Зазвучали реплики о пенсионной реформе. Костров перевел дыхание, собираясь с мыслями.
Ночью ему приснился кошмар: комната, чей пол устилали восковые огарки. Воск, будто застывшая лава, бугрился под ногами. Мерцание свечей озаряло деревянный трон. Вместо спинки к нему был приколочен крест о трех перекладинах, деревянные подножки выдвигались вперед, как вилы погрузчика.
На троне восседала племянница Тамары. Костров никогда не встречал ее, но во сне знал, что это Лиля. Остекленевшие глаза отражали оранжевый свет, напряженная улыбка заставляла сухие губы трескаться. Грязная сорочка облегала большой и круглый живот. Голову венчала тиара из серебристой фольги.
Неясные лилипутские фигуры перемещались во мраке вне свечного круга. Карлики хихикали и кувыркались. Испуганный взор Кострова забегал по страшной комнате. Из воска торчала полированная рукоять. Костров вцепился в нее. Вырвал из-под восковых натеков бурый от запекшейся крови боек. Киянка.
Взвешивая оружие в руке, он повернулся к трону.
Лиля исчезла. На ложе, откинувшись к кресту, широко разведя ноги, сидела Настенька. Она улыбалась жутковатой приклеенной улыбкой, а маленькие ладошки тех, кто хоронился за распятием, сновали по ее шее и волосам, похотливо оглаживая…
Люба сказала утром, что во сне Костров скулил.
– Друзья, – повысил голос директор. – В столовой не было детей, а если бы были, их бы сопровождали педагоги.
– А отрава? – вклинилась председатель.
– Да, да, – затрезвонил зал, – Оля, скажите!
Родители расступились, пропуская Зайцеву к сцене. Минута славы. Щеки поварихи зарумянились.
– Тамарка подлила что-то в куриный бульон. Не заметь мы, дети съели бы его.
– Крысиный яд! – охнула женщина в меховой жилетке.
Костров воздел к потолку приготовленные бумаги. Суп и банку, принесенную вахтершей на кухню, полиция отправила в лабораторию. Как в несмешном анекдоте, у нас есть две новости. Хорошая и мерзкая. Хорошая новость: Тамара не собиралась травить детей. Мерзкая: жидкость в банке оказалась слюной, что подтверждало тотальное помешательство женщины.
– Суп не был отравлен. Лабораторный анализ это подтвердил.
– Разрешите! – Тухватуллин распихал мамочек, взял у директора бумаги, вчитался.
– Как бы то ни было, – сказала мама шестиклассника, – мой Леша в столовой питаться больше не будет. Если вообще останется в вашей школе.
– За что мы платим деньги?
– За что?
Зайцева опять рассказывала о драке, распаляя толпу. Тухватуллин перебил:
– Все верно, никакого яда. Старуха впала в маразм.
– Но мог быть и яд, – не отставала председатель, – раз в пищеблок вход свободен для любого психа.
– Нет, – поменяла сторону Зайцева, – вы не перебарщивайте. У нас не проходной двор.
– Помолчите, – гаркнул Тухватуллин. – И поблагодарите Бога, что это все произошло не на улице, где вам никто бы не помог, а в школе с бдительными учителями, вовремя обезопасившими детей. Ну уволил бы Костров старуху, она что, не жила бы рядом с нашими сыновьями и дочерями?
– Давид Тимурович прав, – поддакнул вдруг Проводов.
Посеянные сомнения давали ростки.
– В целом да, самоотверженно дрались с психопаткой…
– Детей защитили… но все же…
Но все же испятнанную репутацию было не отмыть, и троих учеников – из четвертого и пятого классов – родители перевели в новую школу. Порча действовала, и Кострова угнетало тревожное ощущение: это лишь начало. Будет хуже.
Тамара спускалась в подвал. Как он мог забыть?
В памяти всплыли обрывки разговора:
«Нечестивый Лик… гнилостный… Тамара сказала. Как увидала его…»
«…А что ж она по подвалам шастает?»
«…Привел чудо-юдо показать…»
Тамара была внизу и сошла с ума. Может, видела львов в оранжерее или саранчу, летающую в пурге. Кто следующий? Игнатьич? Тиль? Сам Костров?
Он представил, как собирает в банку слюну – угостить детвору. Как нападает с ножом на несчастных сестер Зайцевых, а Прокопьев снова нейтрализует маньяка.
Удивительно: он улыбнулся, шагая по западному крылу.
В мастерской, заставленной столярными инструментами, Тиль обедал.
– Приятного аппетита, Сан Саныч.
Разглядывая двухметрового здоровяка, Костров расслабился. В голове не укладывалось, что добрейший Тиль способен навредить кому-то.
«Кому-то, кроме себя», – уточнил Костров, вспомнив долгий период тилевской депрессии.
– Угощайся. – Трудовик подтолкнул к директору пластиковый контейнер с пастой. Совсем не холостяцкое блюдо.
– Папарделли? – узнал Костров. – Колись, ты что, завел себе подружку?
– Купил сборник рецептов.
– Я предпочитаю еду попроще. Только Любе моей не говори.
Тиль ковырнул одноразовой вилкой макароны.
– Сан Саныч, – кашлянул Костров, – дело есть.
– Я слушаю.
– Как давно мы дружим? Лет пятнадцать?
– Около того.
– Последнее время… последние года два… мы реже общаемся, но…
– На то были веские причины, – сказал Тиль.
– Да, само собой. Но раньше… ты помнишь наши разговоры?
– Помню.
– У нас не было друг от друга тайн. Я доверял тебе то, что даже Любе не доверял.
Тиль смотрел испытующе. Тяжелый, сканирующий взор.
– Скажи, – решился Костров, – происходит что-то странное?
– В каком смысле?
«Ты прекрасно понял в каком», – подумал Костров.
– Что-то, что не поддается логическому объяснению.
Казалось, трудовик не будет отвечать. В тишине громко тикали часы. Наконец Тиль встал из-за стола.
– Пойдем.
От мысли, что Тиль ведет его в подвал, по позвоночнику пробежал холод. Но трудовик остановился у кабинета сразу за мастерской. Открыл ключом дверь. Многозначительно хмыкнул, пропуская директора в вытянутое пыльное помещение, разграниченное огневым рубежом. Школьный тир пах почему-то восточными сладостями: лукумом и пахлавой. В полумраке угадывались модули мишенных установок и тросы, перемещающие бумажки с мишенями. Стрелковые рамы были снабжены лампами и опорными площадками. В шкафу, под замком, хранились пневматические мелкокалиберные винтовки.
Костров повернулся к Тилю. Великан кивнул вглубь комнаты. Слабо улыбнувшись – мышцы внезапно онемели – директор пошел туда, куда указывал Тиль. За рамы, к жестяным силуэтам кроликов и свиней, к облупленной стене в метках от пулек.
Тир облюбовали муравьи.
Костров ухватился за трос, словно боялся, что ноги перестанут держать. Не привычные букашки, вылезающие летом из земли – по шпаклевке сновали крупные рыжие особи, каждая величиной с первую фалангу мизинца. Упругие налитые брюшки напоминали виноградины, поросшие светлой щетинкой. Длинные лапки цеплялись за трещины, усики шевелились. Целая колония муравьев непрестанно ползала по стене, по кругу, по часовой стрелке.
– Это достаточно странно?
Костров содрогнулся. Тиль подошел вплотную и говорил, склонившись к его затылку; дыхание обдувало кожу.
– Это странно, да?
Насекомые образовывали лицо, которое морщинилось и двигалось, скаля рот, растекаясь и вновь собираясь непостижимым рисунком.
Нечестивый Лик, удачно скопированный живыми красными телами.
Глаза из сотен муравьев сверлили мужчин.
– Что это? – прошептал Костров.
– Это Знак, – ответил вдохновенно Тиль, – мы избраны. Оно рождается в недрах школы. Оно скоро родится.
Марина (10)
Произошедшее в столовой обсуждали все: и дети, и педагоги. История, как капустный кочан, укутывалась листьями сенсационных небылиц. Самую странную сплетню озвучила англичанка Аполлонова.
– Моя кума работает в амбулатории, – сказала она, – врачи говорят, племянница Тамары незадолго до освобождения родила.
Учительская ахнула и зашепталась.
– Ее матка расширена, наружный зев открыт, идет молоко…
– Ерунда, – возмутилась Лариса Сергеевна Самотина, – они жили от нас через забор, я встречала несчастную девочку в сентябре. Никакого живота не было.
– Хорошие соседи, – окрысилась вдруг Аполлонова, – под боком девушку пытали, так вы не слышали.
– Не слышала! – Самотина хлопнула тетрадками по столу.
– А про беременность вы, с вашей внимательностью, прямо уверены!
– Конечно, уверена! Лиля летом во дворе загорала в купальнике. Я что, не поняла бы, носит она ребенка или нет?
– Да уж, Александра Михайловна, – поддержала Самотину Кузнецова, – глупости ваша кума говорит, а вы глупости повторяете. Не плодили бы слухов, а то до школьников, упаси бог, дойдет.
Аполлонова кудахтала гневно, настаивала на своем.
– Нет, ну вы вдумайтесь! – в коридоре сказала Марине Самотина. – За неполный месяц, значит, у девочки вырос живот, и сразу родила, так получается?
– Действительно глупости, – сказала Марина.
На следующий день она увидела Самотину подавленную, сбитую с толка.
– Что случилось, Лариса Сергеевна?
– Ох, Марина. Одно с другим не сходится. Полиция утром приезжала. Спрашивала, не могла ли Лиля быть беременной.
– А почему им у самой Лили не узнать?
– Она не разговаривает. Не реагирует на расспросы. Я говорю следователю: в августе живот у нее был плоским, это точно. Я еще любовалась через забор, думала, что и я такой стройной была когда-то. Нет, к ноябрю она, конечно, и могла ходить на четвертом месяце, но чтобы родить? Чушь!
– И что полиция?
– Двор Тамары перекапывают. Трупик ребеночка ищут. Ну чушь же, чушь!
Никакого ребеночка полиция во дворе не нашла, и Самотина успокоилась. Сестрам Зайцевым сняли швы. За героем Прокопьевым активно увивались незамужние коллеги.
А Марина существовала между школой и общежитием, и ноябрь слился в один длинный хлопотный день.
Осень заканчивалась. Но у осени еще имелись в загашнике сюрпризы для молодой учительницы.
В пятницу после уроков она схлестнулась с отцом девятиклассника Ерцова. Жилистый мужик в лыжной шапке, в дубленке, вошел, пачкая песком и снегом свежевымытый паркет. От него за километр веяло луком и раздражением.
– Позвольте узнать, Марина…
– Фаликовна.
– Я давайте просто по имени, я вас старше лет на двадцать. Марина, за что вы невзлюбили моего Игоря?
– У меня к вашему Игорю нет никакой нелюбви. Я ко всем ученикам отношусь одинаково.
– По его дневнику так не скажешь.
– Простите, но Игорь к моим урокам не готовится совершенно. Шумит, огрызается. Сегодня пришлось их с Татаровой рассаживать – так они внеурочными делами увлеклись.
– Ну, допустим, у них с Татаровой любовь.
Марина искренне удивилась:
– А я тут при чем? Если Татарова не против, если ее родители – за, пятнадцать лет, самое время, мало, что ли, беременных школьниц по стране?
В памяти прошмыгнули истории про племянницу вахтерши.
– Это, в конце концов, забота их классного руководителя, – продолжала Марина, стараясь не дышать луковым запахом визитера, – но на своих уроках я требую порядка.
Ерцов не унимался:
– Если Игорь такой плохой…
– Я не говорила!
Читать бесплатно другие книги:
