Женщины Цезаря Маккалоу Колин

– Тысячу талантов.

– Серебром или золотом?

– Золотом.

– А Магн?

– Столько же.

– Тебе – четыре и еще две через год.

Цезарь, закинув голову, захохотал:

– Забудь о двух тысячах через год, Марк! Как только Аристарх вернется в Александрию – конец этому! Как мы можем получить деньги, не пойдя на них войной? Нет, я подумал, что шесть тысяч – хорошая цена для Авлета за безопасность, и Аристарх знает это.

– На четыре тысячи талантов золотом можно вооружить четыре легиона.

– Особенно если вооружать их будет Бальб. Я намерен снова сделать его praefectus fabrum. Как только из Гадеса придет сообщение, что египетские таланты получены, он выедет в Италийскую Галлию. И Луций Пизон, и Марк Красс – не говоря уже о бедном Бруте – заработают на вооружении целую кучу денег.

– А десять легионов, Гай?

– Нет-нет, для начала только два к имеющимся двум. Основную часть средств я инвестирую. Это мероприятие с начала до конца будет поставлено на самофинансирование, Марк. Это вынужденная мера. Кто контролирует шнурок от кошелька, тот контролирует все предприятие. Мое время пришло, и ты еще думаешь, что кто-то, кроме меня, может контролировать завязки кошелька? Уж не сенат ли?

Цезарь встал и вскинул руки к потолку, сжав кулаки. Красс вдруг увидел, какие мощные мускулы таились в этих обманчиво тонких руках, и почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. Какая сила заключена в этом человеке!

– Сенат – ничто! Boni – ничто! Помпей Магн – ничто! Я собираюсь зайти так далеко, как потребуется, чтобы меня назвали величайшим римлянином, когда-либо жившим на земле! Ничто и никто не остановит меня! Клянусь в этом моими предками – всеми, вплоть до богини Венеры!

Руки опущены, огонь погас, сила затаилась. Цезарь сел в кресло и печально посмотрел на своего старого друга:

– О Марк, только бы мне пережить этот год!

Во рту у Красса пересохло. Он сглотнул.

– Переживешь, – сказал он.

Публий Ватиний созвал плебейское собрание и объявил плебсу, что собирается издать закон о снятии с Гая Юлия Цезаря позорного назначения землемером.

– Почему мы тратим способности такого человека, как Гай Цезарь, на работу, которая соответствует уровню нашего звездочета Бибула? Понятно, что Бибул – в качестве полководца или наместника – несравненно ниже, чем Юлий Цезарь! В Испании Цезарь показал нам, на что он способен. Но это – лишь малая толика. Я хочу увидеть, как ему дадут шанс вонзить зубы в дело, достойное его мощи! В обязанности наместника входит не только ведение войн, а в обязанности полководца – не только сидение в командирской палатке. Более десяти лет в Италийской Галлии не было приличного наместника. В результате далматы, либурны, япиги и прочие племена Иллирии превратили восточную Италийскую Галлию в очень опасное место для римлян. Не говоря уже о том, что управление Италийской Галлией – это позор. Выездные сессии суда не проводятся вовремя, если они вообще когда-либо проводятся, а колонии с латинскими правами по ту сторону Пада гибнут. Я прошу вас дать Гаю Цезарю провинцию Италийская Галлия вместе с Иллирией и подтвердить это законом! – крикнул Ватиний. Его больные ноги были скрыты тогой, а лицо так покраснело, что шишка на лбу стала незаметной. – Еще я прошу утвердить Гая Цезаря проконсулом в Италийской Галлии и Иллирии на пять лет, до марта месяца! И прошу лишить сенат всяких полномочий изменять распоряжения этого собрания! Сенат потерял свое право раздавать проконсульские провинции, не найдя для такого человека, как Гай Цезарь, лучшей работы, нежели прокладывать маршруты для перегона скота по Италии! Пусть звездочет регистрирует кучи навоза, если ему охота. Но Гай Цезарь заслуживает лучшей перспективы.

Плебс принялся обсуждать законопроект Ватиния, contio за contio. Помпей говорил в его пользу, Красс говорил в его пользу, Луций Котта говорил в его пользу. Луций Пизон тоже высказывался за законопроект.

– Мне не удается убедить ни одного из наших трусливых трибунов наложить вето, – сказал Катон Бибулу, трясясь от гнева. – Поверишь ли, даже Метелл Сципион отказался! Они все отвечают, что им жить не надоело! «Жить не надоело»! О, если бы я все еще был плебейским трибуном! Я бы им показал!

– И был бы мертв, Марк. Не знаю почему, но народ хочет этого. Наверное, они поставили на него по-крупному. Помпей уже показал всем и каждому, кем является. Цезарь – это риск, «темная лошадка». Всадники считают, что он удачлив. Суеверная толпа!

– Самое скверное – то, что ты настаиваешь на необходимости проложить эти маршруты. Ватиний не забыл обратить внимание на то, что кто-то из вас двоих должен выполнить эту столь нужную работу.

– И я выполню ее! – надменно воскликнул Бибул.

– Мы как-то должны его остановить! У Веттия есть успехи?

Бибул вздохнул:

– Не такие большие, как я надеялся. Если бы ты получше соображал, Катон! Но ты – плохой интриган. Идея была хороша, однако Веттий – не самый лучший исполнитель.

– Завтра я поговорю с ним.

– Нет, не надо! – забеспокоился Бибул. – Оставь его мне!

– Помпей намерен выступать в сенате. Будет ратовать за то, чтобы сенат дал Цезарю все, чего тот хочет. Тьфу!

– Он не получит ни одного лишнего легиона, это уж точно.

– Но почему мне кажется, что он их получит?

Бибул кисло улыбнулся.

– Цезарю сопутствует удача? – спросил он.

– Да. И мне это не нравится. Словно сами боги благословили его.

И Помпей поддержал законопроект Ватиния о предоставлении Цезарю проконсульских полномочий, сделав упор на увеличение числа провинций.

– Я обратил внимание, – сказал Великий Человек сенаторам, – что из-за смерти нашего уважаемого консуляра Квинта Метелла Целера провинция Заальпийская Галлия не была передана новому наместнику. Гай Помптин продолжает управлять ею от имени сената, без одобрения Гая Цезаря, или моего, или любого другого способного военачальника. Несмотря на наши протесты, вам захотелось наградить Помптина таким образом. Но теперь я вам скажу, что Помптин не в состоянии управлять Заальпийской Галлией в силу своей некомпетентности. Гай Цезарь – человек огромной энергии и деловых способностей, что вполне доказало его наместничество в Дальней Испании. То, что для большинства было бы невыполнимым заданием, для него оказалось слишком легким. Впрочем, как и для меня. Я предлагаю сенату назначить Гая Цезаря наместником обеих Галлий и командующим легионами. В этом есть много преимуществ. Один наместник для этих двух провинций сможет расставить войска вдоль их границ, и ему не надо будет делить силы на две провинции. В течение трех лет Заальпийская Галлия была неспокойна. Один легион для контроля над мятежными племенами – это смешно. Объединив обе провинции под властью одного наместника, Рим будет избавлен от затрат на дополнительные войска.

Катон поднял руку, желая что-то сказать. Цезарь, сидя в кресле, широко улыбнулся ему:

– Марк Порций Катон, тебе слово.

– Ты так уверен в себе, Цезарь? – громко крикнул Катон. – Ты думаешь, что безнаказанно можешь приглашать меня высказаться? Может быть, и так. Но по крайней мере, протест против такого мошеннического распределения полномочий сохранится в наших протоколах! Как преданно и замечательно новый зять говорит в пользу своего нового тестя! Неужели Рим дошел до того, чтобы покупать и продавать дочерей? Значит, так мы должны объединяться политически – покупая и продавая дочь? Тесть в этом позорном союзе уже использовал своего прихвостня с шишкой на лбу, чтобы обеспечить себе проконсульство, в котором я и остальные истинные патриоты Рима изо всех сил старались ему отказать! Теперь зять намерен обеспечить tata еще одну провинцию! «Один человек – одна провинция» – вот что гласит mos maiorum! Отцы, внесенные в списки, разве вы не видите опасности? Неужели вы не понимаете, что, если вы удовлетворите просьбу Помпея, вы своими руками посадите в крепость тирана? Не делайте этого! Не делайте этого!

Помпей слушал со скучающим видом, на лице Цезаря было такое выражение, словно все происходящее его развлекает.

– Мне все равно, – сказал Помпей. – Я внес предложение из наилучших побуждений. Если сенат Рима хочет сохранить свое традиционное право распределять провинции наместникам, тогда ему стоит его принять. Вы можете игнорировать меня, отцы, внесенные в списки. Как вам угодно! Но если вы это сделаете, Публий Ватиний решит проблему на плебейском собрании и плебс отдаст Галлию Гаю Цезарю. Я лишь говорю, что лучше сделать это вам, чем оставлять решение плебсу. Если вы назначите Гая Цезаря в Галлию, тогда контроль за ситуацией останется за вами. Вы можете возобновлять его назначение в первый день каждого нового года – или нет, как захотите. Но если Цезаря назначат плебеи, он будет управлять Дальней Галлией пять лет. Вы этого желаете? Каждый раз, когда плебс проводит закон в той сфере, которая раньше была прерогативой сената, – всякий раз он чуть-чуть откусывает от власти сената. Мне-то все равно! Вам решать!

Это была лучшая речь Помпея, простая, без прикрас, что послужило только на пользу. Сенаторы подумали над тем, что он сказал, оценили правоту его слов и проголосовали за то, чтобы дать старшему консулу провинцию Галлия на один год, считая с первого дня следующего года. Вопрос продления срока будет решаться в сенате.

– Вы глупцы! – визжал Катон после голосования. – Полные глупцы! Несколько мгновений назад у него было три легиона, а теперь вы вручили ему четыре! Четыре легиона, три из которых – ветераны! И что этот негодяй Цезарь будет делать с ними? Использует их, чтобы успокоить свои провинции? Нет! Он двинется с ними на Италию, на Рим, чтобы сделаться царем Рима!

Речь его не была неожиданной. Для Катона она была и не особенно язвительной. Никто из присутствующих, даже среди boni, не поверил ему.

Но Цезарь не стерпел. Огромное напряжение, в котором он жил в течение последних месяцев, отпустило его, потому что теперь он получил то, что хотел.

Цезарь поднялся – лицо суровое, ноздри раздулись, глаза сверкают.

– Можешь вопить сколько угодно, Катон! – прогремел он. – Можешь вопить, пока небеса не упадут и Рим не исчезнет под водами! Да, все вы можете визжать, блеять, орать, скулить, рычать, критиковать, придираться, жаловаться! Но мне все равно! Я получил что хотел! Я вырвал это у вас! А теперь сидите и молчите, все вы, жалкие людишки! И если вы вынудите меня, я использую то, что получил, и разобью вам головы!

Они сели и замолчали, кипя от ярости.

То ли этот протест Цезаря против несправедливости, как он ее понимал, послужил тому причиной, то ли очень уж много накопилось оскорблений, включая брак дочери Цезаря, но с того самого дня популярность старшего консула и его союзников стала убывать. Общественное мнение насчет Бибула, смотрящего в небеса, оставалось достаточно негативным и дало Цезарю возможность получить две Галлии. Но после выходки Цезаря оно переменилось, и римское общество начало лебезить перед Катоном и Бибулом. Те быстро воспользовались преимуществом.

Им удалось купить молодого Куриона, которого освободили от обещания, данного Клодию. Он жаждал сделать жизнь Цезаря невыносимой. При каждой возможности он появлялся на ростре или на платформе у храма Кастора, немилосердно высмеивая Цезаря и его сомнительное прошлое, причем самым потешным образом. Бибул тоже присоединился к драке, вывешивая анекдоты, эпиграммы, заметки и указы на доску объявлений Цезаря на Нижнем форуме.

Тем не менее законы прошли: второй закон о земле, различные постановления, которые вместе составили leges Vatinae, утверждающие власть Цезаря над его провинциями, и еще многие другие незаметные, но полезные меры, которые Цезарь пытался осуществить уже несколько лет. Царь Птолемей XI, прозванный Авлетом, укрепил свои позиции и стал другом и союзником римского народа. Четыре тысячи талантов осели в банке Бальба в Гадесе, Помпей и Красс получили каждый по тысяче, и Бальб вместе с Титом Лабиеном поспешил на север, в Италийскую Галлию, чтобы начать работу. Бальб будет поставлять оружие и доспехи (где возможно, от лица Луция Пизона и Марка Красса), а Лабиен начал набирать третий легион для Италийской Галлии.

Нацелившись на войну на северо-востоке и в бассейне Данубия, Цезарь относился к Заальпийской Галлии как к помехе. Он не стал отзывать Помптина, хотя презирал этого человека, предпочитавшего улаживать конфликты в бассейне реки Родан дипломатическим путем. Вождь Ариовист из племени германских свевов был новой силой в Дальней Галлии. Теперь он контролировал все пространство между озером Леман и берегом реки Рен, которая отделяла Дальнюю Галлию от Германии. Сначала секваны пригласили Ариовиста на свою территорию, обещая, что он получит треть их земли. Но свевы переходили реку такими массами, что Ариовист вскоре потребовал две трети земли секванов. Волнение охватило и племя эдуев, которые уже много лет имели статус друга и союзника римского народа. Затем гельветы, ветвь большого племени тигуринов, стали покидать свои горные цитадели в поисках более легких условий жизни в плодородных равнинах Галлии.

Угроза войны заставила Помптина организовать более-менее постоянный лагерь недалеко от озера Леман, где он стал со своим легионом в ожидании развития событий.

Цезарь безошибочно определил, что Ариовист – ключ к проблеме, поэтому от имени сената он начал переговоры с представителями германского вождя с целью заключить договор, по которому за Римом оставались все его владения. Цезарю требовалось сдерживать Ариовиста и успокоить многочисленные галльские племена, которых провоцировало вторжение германцев. Делая это, он нарушал договоры, которые Рим заключил с эдуями. Однако это его ничуть не беспокоило. Важнее было установить статус-кво, наименее рискованный для Рима.

Результатом явился сенаторский декрет, называющий Ариовиста другом и союзником римского народа. Все это сопровождалось богатыми дарами лично от Цезаря вождю свевов, что также возымело желаемый эффект. Получив подтверждение своего настоящего положения, Ариовист мог вздохнуть с облегчением. Его галльские поселения – факт, признанный сенатом Рима.

Добиться титула друга и союзника для египетского царя и германского вождя Цезарю было нетрудно. Исконно консервативный, всегда настроенный против больших военных затрат, сенат сразу увидел, что подтверждение права Птолемея Авлета на трон означало, что такие люди, как Красс, не смогут прибрать Египет к рукам, а привилегии Ариовиста отменяли угрозу войны в Галлии. Даже Помпею не пришлось выступать в поддержку Цезаря.

Цезарь терял популярность, но приобрел третью жену, Кальпурнию, дочь Луция Кальпурния Пизона. Восемнадцатилетняя девушка оказалась именно такой женой, какая требовалась Цезарю в этот период его карьеры. Как и ее отец, она была высокой, смуглой, привлекательной – спокойной, с глубоким чувством собственного достоинства, что напоминало Цезарю его мать, которая была двоюродной сестрой бабушки Кальпурнии, Рутилии. Умная и начитанная, всегда веселая, нетребовательная, она вошла в жизнь Государственного дома так легко, словно всегда там находилась. Почти ровесница Юлии, Кальпурния словно бы заменила ее. Особенно для самого Цезаря.

Конечно, он повел себя с женой очень умно. Один из недостатков браков по расчету, особенно заключенных столь поспешно, – это воздействие на молодую жену. Она совсем не знала мужа, и в тех случаях, когда девушка обладала замкнутым характером, как Кальпурния, застенчивость и неловкость возводили стену между супругами. Понимая ситуацию, Цезарь постепенно разрушал эту стену. Он относился к Кальпурнии так, как относился к Юлии, с той лишь разницей, что Кальпурния была женой, а не дочерью. Он занимался с ней любовью ласково, весело, тактично.

Когда Кальпурния узнала от своего довольного отца, что должна выйти замуж за старшего консула и великого понтифика, она испугалась. Справится ли она? Но Цезарь был такой внимательный, такой заботливый! Каждый день он дарил ей маленькие подарки, браслет или шарф, пару сережек, какие-нибудь красивые сандалии, которые привлекли его внимание на рыночной площади. А однажды, проходя мимо, он бросил что-то ей на колени (ей не следовало знать, что он проделывал такое с женщинами не раз и не два). Это «что-то» зашевелилось и тоненько мяукнуло – о, он принес ей котенка! Как он узнал, что она обожает кошек? Как он узнал, что ее мать ненавидит их и не разрешает держать в доме?

Черные глаза Кальпурнии заблестели, она взяла в руки комочек рыжего меха, подняла к лицу и, радостная, взглянула на мужа.

– Он еще очень маленький, но в Новый год ты мне его дашь, и я его кастрирую, – сказал Цезарь и понял, что ему нравится видеть радость на ее хорошеньком личике.

– Я назову его Феликсом, – сказала она, улыбаясь.

Муж засмеялся:

– «Счастливый и плодовитый»? С Нового года это не будет соответствовать истине, Кальпурния. Если его не кастрировать, он начнет убегать из дома. Он не станет больше составлять тебе компанию, и мне придется среди ночи бросать в него ботинком. Назови его Спадо – кастрат. Это подойдет лучше.

Продолжая держать котенка, она встала, одной рукой обняла Цезаря за шею, хотела поцеловать его в щеку, но Цезарь повернул голову, и поцелуй пришелся в губы.

– Нет, он – Феликс.

– Это я – счастливчик, – сказал Цезарь.

– Откуда он? – спросила Кальпурния, целуя белый веерок морщин в уголках его глаз. Сама того не зная, она повторяла любимую дочернюю ласку Юлии.

Сморгнув слезу, Цезарь обнял ее:

– Я хочу заняться с тобой любовью, жена, так что положи Феликса и пойдем. С тобой мне становится легче.

Позднее он озвучил свою мысль матери:

– Кальпурния облегчает мне жизнь без Юлии.

– Да, это так. В доме обязательно должен быть кто-то молодой, по крайней мере для меня. Я рада, что и тебе хорошо.

– Они с Юлией не похожи.

– Очень не похожи. Но это к лучшему.

– Она обрадовалась котенку больше, чем жемчугу.

– Отличный знак. – Аврелия нахмурилась. – Ей будет трудно, Цезарь. Через шесть месяцев ты уедешь, и она не увидит тебя несколько лет.

– Жена Цезаря? – спросил он.

– Если котенок понравился ей больше, чем жемчуг, я сомневаюсь, что ее верность поколеблется. Лучше всего, если она забеременеет до твоего отъезда. Ребенок ее займет. Однако такие вещи непредсказуемы, и я не заметила, чтобы твоя страсть к Сервилии остыла. Никакого мужчины не хватит на всех, даже тебя, Цезарь. Почаще спи с Кальпурнией и пореже с Сервилией. Кажется, ты умеешь делать только девочек, так что на внука я уж и не надеюсь.

– Мама, ты безжалостная женщина! Ты дала мне разумный совет, которому я не последую.

Она сменила тему:

– Я слышала, что Помпей пошел к Марку Цицерону и просил его убедить молодого Куриона прекратить нападки на Форуме.

– Глупо! – воскликнул Цезарь, хмурясь. – Я говорил ему, что это только даст Цицерону повод важничать. Boni держат сейчас «спасителя отечества» в крепкой узде, и ему доставляет исключительное удовольствие отклонять любое наше предложение. Он не будет участвовать в комитете, он не будет легатом в Галлии на будущий год, он даже не примет моего предложения послать его в путешествие за государственный счет… И что же делает Магн? Предлагает ему деньги!

– Конечно, он отказался, – сказала Аврелия.

– Несмотря на свои растущие долги. Я никогда не видел человека, так помешанного на приобретении вилл.

– Значит ли это, что в следующем году ты спустишь Клодия с поводка?

Взгляд, который Цезарь бросил на мать, был очень холодным.

– Я обязательно спущу Клодия с поводка.

– Что же такого Цицерон сказал Помпею, что ты так рассердился?

– То же самое, что он говорил на суде, когда судили Гибриду. Но к сожалению, Магн продемонстрировал возникшее у него сомнение во мне, и Цицерон подумал, что у него появился шанс отнять у меня Магна.

– В этом я сомневаюсь, Цезарь. Это нелогично. Ведь сейчас царствует Юлия.

– Да, думаю, ты права. Магн играет на чужих разногласиях. Он не захочет, чтобы Цицерон узнал все его мысли.

– На твоем месте меня больше беспокоил бы Катон. Из этой пары Бибул более организованный, но у Катона больше влияния, – сказала Аврелия. – Жаль, что Клодий не поможет тебе избавиться от Катона.

– Это защитило бы мою спину в мое отсутствие, мама! К сожалению, я не знаю, как это сделать.

– Подумай. Если бы ты мог избавиться от Катона, ты был бы неуязвим. Он – источник всех неприятностей.

Курульные выборы проводились в квинтилии, чуть позднее, чем обычно. Кандидатами-фаворитами определенно являлись Авл Габиний и Луций Кальпурний Пизон. Они энергично набирали сторонников, но действовали очень осторожно, чтобы не дать возможности Катону завопить о взятках. Капризное общественное мнение снова отшатнулось от boni. Для триумвиров результаты выборов обещали быть хорошими.

В этот момент, всего за несколько дней до курульных выборов, Луций Веттий выполз из-под камня. Он пришел к молодому Куриону, чьи речи на Форуме в эти дни были направлены большей частью против Помпея, и сообщил ему, что знает о плане убить Помпея. Затем он спросил Куриона, хочет ли тот присоединиться к заговору. Курион внимательно выслушал и сделал вид, что заинтересовался. Потом рассказал об этом своему отцу, потому что у него не хватало смелости стать заговорщиком или убийцей. Старший Курион и его сын всегда ссорились, но их разногласия касались лишь вина, сексуальных развлечений и долгов. Когда им угрожала настоящая опасность, Скрибонии Курионы сплачивали ряды.

Старший Курион немедленно известил Помпея, а Помпей созвал сенат. Вызвали Веттия, чтобы тот дал показания. Сначала опозоренный всадник все отрицал, затем признался и стал называть имена: сын кандидата в консулы Лентула Спинтера, Луций Эмилий Павел и Марк Юний Брут, теперь известный как Цепион Брут. Эти имена были настолько необычны, что никто не мог поверить. Младший Спинтер не состоял членом «Клуба Клодия» и не славился неблагоразумными поступками; сын Лепида когда-то бунтовал, но не сделал ничего плохого с тех самых пор, как возвратился из ссылки. Представить себе Брута в роли убийцы было уж вовсе не возможно. На эти возражения Веттий объявил, что писарь Бибула принес ему кинжал, посланный младшим консулом, вынужденным оставаться в стенах дома. После этого слышали, как Цицерон говорил: мол, стыдно, что Веттий нигде больше не мог найти кинжал. Но в сенате все осознали важность этого жеста: посылая кинжал, Бибул дал понять, что поддерживает планируемое преступление.

– Чушь! – крикнул Помпей. – Марк Бибул сам предупреждал меня еще в мае, что существует заговор с целью убить меня. Бибул не может принимать в этом участия.

Вызвали младшего Куриона. Он напомнил всем о том, что Павел находится в Македонии, и назвал этот донос чистой ложью. Сенат был склонен согласиться, однако Веттия задержали для повторного допроса. Слишком свеж был еще в памяти Катилина. Никто не хотел позорной, без суда, казни римлянина, даже такого, как Веттий. Так что этот заговор не должен был выскользнуть из-под контроля сената. Послушный желаниям сената, Цезарь, как старший консул, приказал своим ликторам взять Луция Веттия в Лаутумию и приковать его к стене камеры, поскольку это был единственный способ воспрепятствовать побегу из столь непрочной тюрьмы.

Хотя на поверхности дело выглядело совершенно нелепым, Цезарь тревожился. Инстинкт самосохранения подсказывал ему: вот случай, когда нужно сделать все возможное, чтобы дать народу самому оценивать ход событий. Это дело не должно ограничиваться стенами сената. Поэтому, распустив сенат, старший консул созвал народ и сообщил ему, что случилось. И на следующий день Цезарь распорядился привести Веттия на ростру для публичного допроса.

На этот раз список конспираторов оказался совсем другим. Нет, Брут не принимает участия в заговоре. Да, Веттий забыл, что Павел находится в Македонии. Может быть, он вообще не прав в отношении сына Спинтера. Это мог быть сын Марцелла, – в конце концов, и Спинтер, и Марцелл из рода Корнелиев Лентулов и оба являлись кандидатами в консулы. И Веттий принялся называть другие имена: Лукулл, Гай Фанний, Луций Агенобарб и Цицерон. Все – boni или те политики, которые заигрывали с «хорошими». Ощущая мучительное отвращение к доносчику, Цезарь приказал отвести Веттия обратно в Лаутумию.

Однако Ватиний догадывался, что с Веттием следовало поступить более сурово. Поэтому он вернул Веттия на ростру и подверг его совершенно беспощадному допросу. На этот раз Веттий настаивал, что назвал имена правильно, хотя и добавил еще два: не кто иной, как сей респектабельный столп общества, зять Цицерона Пизон Фруги, и сенатор Ювентий, известный своей тупостью. Ватиний предложил вынести законопроект на плебейское собрание, чтобы провести официальное расследование возникшей проблемы, которую быстро окрестили «делом Веттия».

Все выглядело бессмысленно. Единственный вывод, который напрашивался из всего этого, – что boni сыты Помпеем по горло и поэтому задумали убить его. Однако даже самый проницательный аналитик не мог распутать клубок, который запутал Веттий. Запутал? Нет, связал узлами.

Сам Помпей теперь верил, что заговор существует, но не мог взять в ум, что зачинщиками заговора были именно boni. Разве Бибул не предупреждал его? Но если это не boni, тогда кто? И он решил, как и Цицерон: коль скоро Ватиний взялся за расследование «дела Веттия», истина неизбежно выплывет.

Что-то еще терзало Цезаря. Наверняка он знал только одно: Веттий ненавидит его, Цезаря. Так куда же заведет дело Веттия? Было ли это каким-то коварным образом нацелено на него? Или на то, чтобы вбить клин между ним и Помпеем? Поэтому Цезарь решил не ждать месяца, когда начнется официальное расследование. Он снова приведет Веттия на ростру, чтобы еще раз допросить публично. Интуиция подсказывала ему, что жизненно важно сделать это быстро. Может быть, тогда имя Гая Юлия Цезаря не появится в протоколах.

Но так не получилось. Когда ликторы Цезаря вернулись из Лаутумии, они пришли одни, у всех были бледные лица. Луций Веттий по-прежнему был прикован к стене своей камеры. Но он был мертв. На шее – следы крупных, сильных рук, на ногах – следы отчаянной борьбы за жизнь. Поскольку узник был прикован, никто не подумал поставить возле него охрану. Кто бы ни приходил ночью, чтобы заставить Веттия замолчать, он появился и исчез незаметно.

Стоявший поблизости в настроении приятного ожидания, Катон почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он был очень рад, что внимание толпы, кипевшей вокруг ростры, переключилось на разгневанного Цезаря. Старший консул приказывал своим ликторам расспросить людей, находившихся поблизости от тюрьмы. К тому времени как кто-либо мог обратиться к Катону с вопросом о том, что он думает о случившемся, признанного оратора и оппозиционера уже не было возле ростры. Он бежал так быстро, что Фавоний не поспевал за ним.

Катон ворвался в дом Бибула. Тот сидел в перистиле – один глаз устремлен на небо, другой косит на посетителей, Метелла Сципиона, Луция Агенобарба и Гая Пизона.

– Как ты посмел, Бибул?! – рявкнул Катон.

Все четверо как один повернулись к вошедшему, разинув рот.

– Что я «посмел»? – удивленно спросил Бибул.

– Убить Веттия!

– Что?!

– Цезарь послал в Лаутумию, чтобы привести Веттия на ростру, а тот уже мертвый. Задушен, Бибул! Зачем? Зачем ты это сделал? Я никогда не согласился бы на убийство, и ты знал, что я никогда не согласился бы на такое! Политическая интрига – это одно, особенно когда она нацелена на такую собаку, как Цезарь! Но убийство беззащитного – это достойно презрения!

Бибул слушал с таким видом, словно вот-вот лишится сознания. Когда Катон замолчал, он, шатаясь, поднялся на ноги, протянув вперед руки:

– Катон, Катон! Неужели ты так плохо меня знаешь? Для чего мне убивать беднягу Веттия? Если я не убил Цезаря, зачем мне вообще убивать кого-либо?

Гнев в серых глазах погас. Катон засомневался в своих подозрениях и протянул Бибулу руку:

– Так это не ты?

– Конечно не я. Я согласен с тобой. Всегда был и всегда буду. Убийство – это омерзительно.

Остальные трое постепенно отходили от шока. Метелл Сципион и Агенобарб собрались вокруг Катона и Бибула, а Гай Пизон откинулся в своем кресле и закрыл глаза.

– А Веттий действительно мертв? – спросил Метелл Сципион.

– Так сказали ликторы Цезаря. Я поверил им.

– Кто? – спросил Агенобарб. – Зачем?

Катон направился к столу, где стояли вино и несколько кубков, и налил себе.

– А я ведь и правда думал, что это ты, Марк Кальпурний, – сказал он и поднес кубок ко рту. – Извини. Я должен был знать, что это не ты.

– Мы знаем, что это не мы, – сказал Агенобарб. – Тогда кто?

– Наверняка Цезарь, – процедил Бибул.

– Для чего ему это? – спросил хмурый Метелл Сципион.

– Даже я не могу тебе этого сказать, Сципион, – ответил Бибул.

Тут его взгляд упал на Гая Пизона, единственного, кто продолжал сидеть. Ужас охватил его. Он шумно перевел дух.

– Пизон! – вдруг вскрикнул он. – Пизон, не может быть, чтобы это сделал ты!

Налитые кровью, глубоко сидящие глаза Гая Пизона презрительно блеснули.

– Бибул, не будь ребенком, – устало проговорил он. – Как вы могли надеяться, что сработает такая чудовищная глупость? Неужели вы с Катоном действительно воображали, что у Веттия хватит мужества и ума осуществить ваш замысел? Да, он ненавидел Цезаря, но он до ужаса его боялся. Вы – непрофессионалы! Полные благородства и высоких идей, плетете заговоры, осуществить которые у вас нет ни таланта, ни хитрости. Иногда меня тошнит от вас обоих!

– Нас от тебя тоже! – заревел Катон, сжав кулаки.

Бибул схватил Катона за руку.

– Не усугубляй положения, Катон, – сказал он. Кожа на его лице посерела. – Наша честь умерла вместе с Веттием, и все из-за этого неблагодарного. – Он выпрямился. – Уходи из моего дома, Пизон, и никогда не появляйся здесь.

Кресло опрокинулось. Гай Пизон переводил взгляд с одного лица на другое, затем нарочно плюнул на булыжники возле ног Катона.

– Веттий был моим клиентом, – сказал он, – и я очень хорошо натаскал его для порученной ему роли! Но не дал ему совета. Отныне сражайтесь без меня. И не пытайтесь обвинить меня, слышите? Услышу хоть одно слово – и дам показания против вас всех!

Катон без сил опустился на камень фонтанного ограждения. Бьющая вверх струя воды играла брызгами на солнце. Капли отражали мириады радуг. Он закрыл лицо руками и, рыдая, стал раскачиваться взад-вперед.

– В следующий раз, когда я увижу Пизона, я раздавлю его! – рассвирепел Агенобарб. – Ничтожество!

– В следующий раз, когда ты увидишь Пизона, ты будешь с ним очень вежлив, – сказал Бибул, вытирая слезы. – О боги, наша честь умерла! Мы даже не можем заставить Пизона заплатить за это. Если мы это сделаем, нам грозит ссылка!

Сенсация, вызванная смертью Луция Веттия, усугублялась ее таинственностью. Жестокое убийство придало убедительности тому, что в любом другом случае могло быть истолковано как фальсификация. Кто-то сговорился убить Помпея Великого. Луций Веттий знал, кем был этот кто-то, и теперь Луций Веттий замолчал навеки. Придя в полный ужас оттого, что Веттий назвал его имя (а также имя его любимого зятя), Цицерон во всем обвинил Цезаря. Многие из мелких boni последовали его примеру. Бибул и Катон не стали комментировать происходящего, а Помпей вообще не знал, что и думать. Логика ясно говорила, что «дело Веттия» не имело под собой никакого основания. Но те, кто был назван, не желали мыслить логически.

Общественное мнение опять отвернулось от триумвиров. Слухи о Цезаре усилились. Его претора Фуфия Калена освистали в театре во время Аполлоновых игр. Ходили сплетни, что Цезарь через Фуфия Калена намеревался ликвидировать право всадников восемнадцати центурий резервировать для себя места в театре сразу позади сенаторов. Гладиаторские игры, финансируемые Авлом Габинием, вызвали еще больше споров.

Убежденный теперь в том, что его религиозная тактика была наилучшим способом, Бибул снова нанес удар. Он отложил куриатные и центуриатные выборы до восемнадцатого октября. Указ огласили с ростры, с платформы у храма Кастора и вывесили на доске объявлений. Бибул объявил, что Нижний форум смердит после убийства Луция Веттия. Он также видел на небе огромную падающую звезду в неправильном месте.

Помпей запаниковал. Он попросил своего ручного трибуна созвать плебейское собрание. Там Великий Человек заговорил наконец о безответственности, которую Бибул продемонстрировал более ярко, чем любая падающая звезда на ночном небе. Он сказал подавленной толпе, что как авгур клянется: в знамениях не было ничего ужасного. Просто Бибул делает все, чтобы навредить Риму. Затем Великий Человек уговорил Цезаря созвать народ и выступить против Бибула, но Цезарь не смог вложить в свою речь должный энтузиазм и не овладел аудиторией. Его обращение к народу отправиться с ним вместе к дому Бибула и там просить, чтобы Бибул положил конец всей этой чепухе, прозвучало до того вяло, что народ предпочел разбрестись по домам.

– Это просто говорит о том, что у них есть здравый смысл, – сказал Цезарь Помпею за обедом в Государственном доме. – Мы неправильно подошли к этому, Магн.

Совершенно подавленный, Помпей возлежал на ложе, опираясь подбородком на левую руку. Он пожал плечами.

– Неправильно? – мрачно спросил он. – Нет правильного способа, есть проблема.

– Правильный способ есть.

Помпей скептически взглянул на своего тестя:

– Назови мне этот правильный способ, Цезарь.

– Сейчас квинтилий, время выборов, так? Проводятся игры, и половина Италии здесь, празднует и радуется. Едва ли сейчас на Форуме толпятся завсегдатаи. Как они узнают о том, что происходит? Они слышат о знаках. Младший консул смотрит на небо. Людей убивают в тюрьме. И еще идет эта ужасная борьба между фракциями за должности римских магистратов. Они смотрят на тебя, на меня и видят лишь одну сторону. Затем они смотрят на Катона, слушают Бибула – и видят другую сторону. Для них все это еще более непонятно, чем писидийские ритуалы.

– Ха! – высказался Помпей, снова подперев подбородок рукой. – Габиний и Луций Пизон проиграют. Это все, что я знаю.

– Ты безусловно прав, но только если выборы пройдут сейчас, – сказал Цезарь, снова быстрый и энергичный. – Бибул сделал ошибку, Магн. Ему не следовало откладывать выборы. Если бы они проходили сейчас, оба консула обязательно были бы из boni. Отложив выборы, Бибул дал нам шанс и время исправить положение.

– Мы не сможем исправить наше положение.

– Если будем выступать против этого последнего эдикта – согласен. Но мы перестанем возражать. Мы примем перенос сроков выборов как законную меру, так, словно мы всем сердцем принимаем эдикт Бибула. Затем займемся восстановлением нашего влияния на электорат. К октябрю мы снова будем в фаворе, Магн, подожди – и увидишь. И в октябре мы получим консулов из нашей фракции. Габиния и Луция Пизона.

– Ты действительно так думаешь?

– Абсолютно уверен. Возвращайся на свою альбанскую виллу к Юлии, Магн, пожалуйста! Не беспокойся о политике в Риме. Я буду таиться, пока не внесу в сенат законопроект, чтобы остановить наместников провинций, которые обирают местных жителей. А до этого еще два месяца. Мы ничего не будем предпринимать и замолчим. Это не даст Бибулу и Катону повода разевать пасть. Это также заставит замолчать и молодого Куриона. Интерес угасает, когда ничего не происходит.

Помпей хихикнул:

– Я слышал, что на днях молодой Курион действительно всадил кулак в твою задницу.

– Разглагольствуя о событиях, имевших место во время консульства «Юлия и Цезаря», а не «Цезаря и Бибула»? – уточнил, усмехнувшись, Цезарь.

– А это и правда хорошо сказано: «в консульство Юлия и Цезаря».

– Очень остроумно! Я тоже смеялся, когда услышал. Но даже это может сослужить нам службу, Магн. Подобные шутки о чем-то да говорят. И молодому Куриону следовало хорошенько подумать, прежде чем брякнуть такое: что Бибул – не консул, что я вынужден быть обоими консулами. К октябрю выборщики это сразу увидят.

– Ты очень ободрил меня, Цезарь, – сказал Помпей, вздохнув. – Кстати, у Катона, кажется, серьезная размолвка с Гаем Пизоном. Метелл Сципион и Луций Агенобарб на стороне Катона. Это Цицерон мне сказал.

– Это должно было случиться, – серьезно сказал Цезарь, – как только Катон обнаружил, что Гай Пизон приказал убить Веттия. Бибул и Катон – дураки, но, когда дело касается убийства, они – благородные дураки.

Помпей разинул рот:

– Это сделал Гай Пизон?

– Конечно. И был прав. Веттий живой для нас неопасен. Веттия мертвого можно положить у моего порога. Разве Цицерон не пытался убедить тебя в этом, Магн?

– Ну… – покраснев, протянул Помпей.

– Вот именно! «Дело Веттия» возникло только для того, чтобы ты засомневался во мне. Затем, когда я стал публично допрашивать Веттия, Гай Пизон понял, что заговору грозит крах. Следовательно, смерть Веттия помешала сделать другие выводы, кроме тех, которые основаны на чистой спекуляции.

– А я засомневался в тебе, – угрюмо признался Помпей.

– Вполне естественно. Однако, Магн, помни, что ты намного полезнее для меня живой, чем мертвый! Конечно, если бы ты умер, многие твои люди перетекли бы ко мне. Но если ты будешь жить, твои люди вынуждены будут поддерживать меня, все до последнего. Я не выступаю за смерть.

Поскольку при плохих предзнаменованиях плебейские магистраты не прекращали выполнять свои обязанности, эдикт Бибула не мог помешать выборам плебейских эдилов и плебейских трибунов. Те пошли голосовать в конце квинтилия, как и полагалось, и Публий Клодий стал председателем новой коллегии плебейских трибунов. Неудивительно, что плебс восхищался патрицием, который так заботился о плебейском трибунате, что согласился лишиться статуса патриция, лишь бы поддержать плебс. Кроме того, Клодий имел массу клиентов и сторонников благодаря своему благородству, а женитьба на внучке Гая Гракха принесла ему еще несколько тысяч голосов. В нем плебс видел человека, который будет поддерживать народ против сената. Если бы Клодий был на стороне сената, он никогда не отказался бы от своего патрицианского статуса.

Конечно, boni удалось заполучить в новой коллегии троих плебейских трибунов, а Цицерон так боялся, что Клодий добьется успеха в попытке обвинить его за убийство римлян без суда, что потратил много денег, чтобы обеспечить избрание своего преданного почитателя Квинта Теренция Куллеона.

– Меня не беспокоит никто из них, – сказал Цезарю возбужденный Клодий. – Я сброшу их в Тибр!

– Уверен, что сбросишь, Клодий.

Темные и чуть безумные глаза блеснули.

– Ты думаешь, что я принадлежу тебе, Цезарь? – вдруг спросил Клодий.

Цезарь засмеялся:

– Нет, Публий Клодий, нет! Даже мечтая о таком, я ни за что не нанес бы тебе подобного оскорбления. Клавдий – даже плебей! – не принадлежит никому, только себе!

– На Форуме говорят, что я – твоя собственность.

– А ты обращаешь внимание на то, что говорят на Форуме?

– Нет, если это не наносит ущерба мне. – Клодий вдруг вскочил. – Я только хотел удостовериться в том, что ты не считаешь меня своей собственностью. А теперь я пойду.

– О, не лишай меня своей компании так быстро, – мягко сказал Цезарь. – Пожалуйста, сядь.

– Зачем?

– По двум причинам. Первая – я хотел бы знать, что ты планируешь на этот год. Вторая – я предлагаю тебе любую помощь, какая может понадобиться.

– Это хитрость?

– Нет, просто искренний интерес. Я также надеюсь, Клодий, что у тебя хватит здравого смысла понять, что помощь от меня придаст больший вес твоим законам.

Клодий подумал и кивнул:

– Понимаю. Есть только одно, в чем ты можешь мне помочь.

– Назови.

– Мне нужно установить более тесный контакт с обычными римлянами. Я имею в виду маленьких людей, толпу. Как мы, патриции, можем знать, что им нужно, если ни с кем из них не знакомы? Именно этим ты отличаешься от других, Цезарь. Ты знаешь всех, от самого высокородного до самого ничтожного. Как ты это делаешь? Научи меня.

– Я знаю всех, потому что родился и вырос в Субуре. Каждый день я вращался среди «маленьких людей», как ты их называешь. По крайней мере, в тебе я не замечаю ни малейшего желания покровительствовать. Зачем тебе узнавать маленьких людей? Они для тебя бесполезны. Их голоса ничего не значат.

– Их много, – ответил Клодий.

Что онзадумал? Цезарь пристально посмотрел на Публия Клодия. Сатурнин? Нет, не тот тип. Затеял какую-то пакость? Определенно. Что он задумал? Вопрос, на который, признался себе Цезарь, он не мог найти ответа. Клодий был новатор, совершенно неортодоксальный человек, который, вероятно, пойдет туда, где никто раньше не был. И все же, что он может? Мечтает привести на Форум тысячи маленьких людей, чтобы запугать сенат и первый класс и заставить их сделать то, что хотят маленькие люди? Но это случится только в том случае, если животы бедноты будут пусты. Хотя сейчас цены на зерно держались высоко, закон Катона обеспечивал бедноту доступным зерном. Сатурнин собрал толпу гигантских размеров и решил использовать ее в своих целях – чтобы править Римом. Но когда он призвал народ, люди не пришли. И Сатурнин умер. Если бы Клодий попытался подражать Сатурнину, его постигла бы та же участь. Давнее знакомство с маленькими людьми – какой необычный способ описывать граждан низших классов! – дало Цезарю проницательность, которой не обладали люди его круга. Включая Публия Клодия, рожденного и воспитанного на Палатине. Ну что ж, вероятно, Клодий хочет быть Сатурнином. Отлично. Он обнаружит только одно: маленьких людей нельзя собрать вместе с целью разрушить что-либо. Они просто не интересуются политикой.

– На днях я встретил на Форуме человека, тебе известного, – помолчав, заметил Клодий. – Когда ты пытался убедить толпу последовать за тобой к дому Бибула.

Цезарь поморщился: