Сидни Шелдон. После полуночи Бэгшоу Тилли
– Но как я сказал, это было необходимо. Копы должны были посчитать, что это мой труп, так что пришлось… изменить его. Самым трудным оказалось надеть на палец мое обручальное кольцо. К тому времени он окоченел и был таким омерзительно жирным. Да и шторм разыгрался. На это мы не рассчитывали. Несколько раз меня едва не снесло в океан. Говорю тебе, в жизни не был так рад видеть Грейдона, как в тот раз!
Грейдон. Грейдон Уокер. Имя из другой жизни. Пилот вертолета, принадлежавшего Брукштайнам. Тихий, молчаливый человек. Грейс не слишком его любила. Но, как многие старые слуги семьи, он был фанатично предан Ленни.
– Грейдон доставил меня на уединенную взлетную полосу на материке. Там уже ждал самолет, и так я оказался здесь.
Десмонд Монтальбано был пилотом их «Джи-5», молодым амбициозным бывшим военным летчиком с неистребимой страстью к авантюрам.
– Я знал, что Грейдон сохранит тайну, но в Десе уверен не был.
– Неужели ты и его убил? – охнула Грейс.
– Убил? Конечно, нет, – оскорбился Ленни. – Выдал парню компенсацию за тридцать лет вперед. Самый верный способ заткнуть рот человеку. Ему платит трастовый фонд на Джерси. Путь этих денег абсолютно невозможно проследить.
– «Путь всех денег абсолютно невозможно проследить», – с горечью бросила Грейс. – Кто спрятал остальные? Ты? Джон?
Ленни улыбнулся:
– Дорогая Грейс. Неужели еще не догадалась? «Остальных» просто нет.
– Как это? – тупо переспросила Грейс.
– Я имею в виду те мистические семьдесят с чем-то миллиардов, которые усердно разыскивают по всему свету. Их нет. И никогда не было.
Грейс молча подняла брови.
– О, «Кворум» делал деньги. Это несомненно. Мы заключали сделки. В лучшие дни на наших счетах бывало до двадцати миллиардов, но никогда – семидесяти. И к две тысячи четвертому не осталось ничего.
– Все пропало?
– Почему же, несколько сот миллионов осталось. Ими я выплачивал дивиденды. Покрывал случайные задолженности. И конечно, достойно содержал нас обоих. Я всегда хотел, чтобы у тебя было все самое лучшее, Грейс.
Грейс подумала о кошмаре, в который превратилась ее жизнь за последние два года.
– Ты хотел, чтобы у меня было все самое лучшее? – пробормотала она.
– Да. Люди считают, что успех измеряется богатством. Но это не так. Только не в Америке. Он измеряется восприятием самого понятия «богатство». Если люди воспринимают меня как человека богатого и успешного, значит, будут продолжать приносить мне деньги. И они приносили. Пока не рухнул «Леман». После этого все пошло под откос. Люди стали складывать два и два, и я понял, что необходимо создать стратегию отступления. Отложил деньги для себя и Джона. Нам много не нужно, верно?
Мерривейл кивнул.
– Здешняя жизнь недорогая и простая, ты знаешь. Поэтому мы так полюбили этот остров. И я счастлив здесь, дорогая.
Ленни встал и широко раскинул руки, словно ожидая, что она бросится в его объятия.
– И все будет как в старые времена: мы трое, все вместе. Не представляешь, Грейси, как я скучал по тебе. Может, уберешь пистолет? Забудем прошлое. Кто старое помянет…
Грейс расхохоталась: громкий, невеселый, пронзительный звук. Она смеялась до сих пор, пока не затряслась в истерике. Из глаз хлынули слезы. Встав, она нацелилась Ленни прямо в лоб.
– Забудем? Ты окончательно рехнулся? Подставил меня! Крал, убивал, лгал, мошенничал, а потом все свалил на меня! Боже, я была в морге, Ленни! Видела этот труп, вздутый бурдюк, тело того несчастного, которого ты убил. Как я плакала! Плакала, потому что думала, это ты. Я любила тебя!
– И я любил тебя, Грейси.
– Не смей этого повторять! Ты бросил меня как ненужную тряпку! Посчитал за мертвую? Хуже, чем мертвую! Заставил Джона фальсифицировать процесс! Меня заперли и выбросили ключ! А ты позволил, чтобы это произошло! Мало того, сделал все, чтобы это произошло! Боже, я верила в тебя. Считала невиновным! – Она горько усмехнулась. – Я столько вынесла… и все из-за тебя. В память о тебе. О том, кем тебя считала. Знаешь, почему я пришла сегодня?
Ленни молча покачал головой.
– Чтобы убить Джона. Хотела пристрелить его, поскольку думала, что он тебя убил. Украл деньги и подставил тебя.
– Джон? Предал меня?
Очевидно, Ленни нашел эту идею забавной.
– Моя дорогая девочка! Весь мир предал меня. А ты осудила единственного человека, чья преданность мне безгранична. Поразительно!
– А как насчет моей преданности, Ленни? Моей любви? Я бы отдала все ради тебя. Рискнула всем, претерпела все. Почему ты не доверился мне? Ты мог поговорить со мной. Когда дела в «Кворуме» пошли плохо.
– Поговорить с тобой? О чем? О бизнесе? Брось, Грейс. Ты в жизни своей не посмотрела на этикетку с ценой.
Он был прав. Грейс вспомнила наивную идиотку, которой была тогда. Вспомнила и устыдилась.
– Слушай, Грейси, возможно, мне следовало бы доверять тебе. Возможно.
Впервые за все это время его лицо стало виноватым.
– Я действительно любил тебя. Но как уже сказал, должен был выжить. Людям потребовался козел отпущения из-за их же собственной глупости. Инвесторам «Кворума», Америке, всему миру. Требовался жертвенный ягненок, хотя во всем была виновата их собственная жадность. Так что либо ты, либо я, дорогая.
– И ты выбрал меня.
Палец Грейс гладил курок.
– Ты бессердечный сукин сын.
– П-пожалуйста, Грейс, – захныкал Мерривейл.
– И что ты хочешь услышать, Грейс? Что я раскаиваюсь?
Грейс немного подумала.
– Да. Хотелось бы услышать именно это. Что просишь прощения за бедного, зверски убитого бродягу. За миллионы людей, чьи жизни ты разрушил. За то, что сделал со мной. Скажи, что просишь прощения. Скажи это!
Последние слова прозвучали истерическим вскриком. Ленни бесстрастно наблюдал за Грейс, как равнодушный посетитель зоопарка, стоящий перед клеткой с разозлившимся животным.
– С чего вдруг? Я ничуть не раскаиваюсь. И если бы пришлось все повторить сначала, сделал бы то же самое.
Грейс отчаянно искала в его лице хоть какие-то черты человека, которого любила. Какой-то намек на участие.
Но глаза Ленни вызывающе сверкали.
– Я из тех, кто выживает, Грейс. Мой отец пережил холокост. Приехал в Америку, ничего не имея. Да, он проиграл и пропил свою жизнь, но лишь потому, что был беден. Главное – он выжил. У него была жизнь, и он дал жизнь мне, я посвятил свою жизнь тому, чтобы избежать бедности. Не собирался повторять его ошибок! Не хотел быть человеком второго сорта, еще одним нищим еврейским мальчишкой, умоляющим принять его в чертов загородный клуб. Я сам владел таким клубом, ясно? Владел! И все эти Уокеры Монтгомери Третьи умоляли меня принять их! Я даже женился на одной из их дочерей.
Грейс мучительно поморщилась.
«Так вот чем я была для тебя? Дочерью Купера Ноулза? Символом статуса?»
– Ожидаешь извинений за то, что выжил? За то, что сражался до конца? Никогда. Я вышел из ничего, Грейс, меньше чем из ничего! И создал «Кворум» из пыли. – Его трясло от гнева. – Что ты знаешь о тяжкой работе? О предубеждениях? О бедности? О страдании?
Грейс подумала обо всем, что перенесла в Бедфорд-Хиллз. О том, как едва сводила концы с концами, когда бежала из тюрьмы, зная, что весь мир ненавидит ее, потому что ни одна живая душа не знала правды. О том, как сопротивлялась насильникам, как истекала кровью после подпольного аборта. Как рвала вены на запястьях застежкой от броши.
«Что я знаю о страданиях? Ты бы поразился тому, как много я могла бы рассказать!»
– Ты была американской принцессой, – продолжал Ленни. – Жизнь поднесла тебе на блюдечке все, и ты брала, принимала как должное. Принадлежащее тебе по праву. И никогда не спрашивала, откуда все это берется. Тебе было все равно! Мне жаль, что ты страдала, Грейс. Но кто-то должен же и пострадать? Может, на этот раз пришла твоя очередь!
«Моя очередь».
– Да. Не нужно так ужасаться, дорогая. Ты ведь выбралась? Сама научилась выживать? Я горжусь тобой. Ты здесь, ты жива, ты свободна. Как мы с Джоном. Ты хотела правды, и ты ее получила. Что тебе еще нужно?
И тогда Грейс поняла, чего добивается.
– Месть, Ленни. Я хочу отомстить.
Прозвучал выстрел, отдавшийся эхом от толстых каменных стен. Ленни коснулся груди. Кровь сочилась сквозь пальцы, расплывалась на белой рубашке.
Он потрясенно взглянул на Грейс.
– Нет! – взвизгнул Мерривейл.
Второй выстрел. Третий.
– Грейс!
Грейс обернулась. Митч Коннорс бежал через гостиную к саду. Светлые волосы потемнели от пота и прилипли ко лбу. В руке он держал пистолет.
– Постой!
Но было поздно. Джон вбежал в дом. Грейс повернулась к Ленни, тот тоже исчез. Не может быть!
И тут она увидела, как Брукштайн ползет на четвереньках в беседку, оставляя за собой широкий кровавый след. Грейс прицелилась, но Митч пробежал мимо и широко раскинул руки, встав щитом между Грейс и Ленни.
– Все кончено, милая. Остановись. Положи пистолет!
– Прочь с дороги, Митч! – заорала Грейс. – Отойди!
– Нет. Так неправильно, Грейс. Знаю, ты хочешь правосудия, но это не метод!
Сейчас Ленни скроется! И она ничего не сможет сделать!
– Отойди, Митч! Клянусь Богом, я буду стрелять!
Из дома доносился шум. Хлопали двери. Повсюду бегали мужчины. Сквозь расставленные ноги Митча Грейс видела, что Ленни почти добрался до беседки. Из дома выскочил Джон Мерривейл, вопя как бешеный и размахивая пистолетом. Топот стал громче.
– Полиция! Бросить оружие!
Сейчас или никогда.
Грейс выстрелила и в ужасе смотрела, как Митч падает на траву.
– Митч! – вскрикнула она, но с губ не сорвалось ни звука.
Знакомые бритвенные лезвия полосовали ее бок, руки, ноги. Она лежала на траве, истекая кровью. Звуки растаяли.
Грейс открыла глаза, чтобы увидеть безмолвный балет бегущих ног. Митч неподвижно лежал на газоне. Она поискала глазами Ленни, но не разглядела его. Только красную дымку собственной крови, заслонившую солнце, и небо, и деревья, падающие, падающие, как тяжелый бархат на театральной сцене. Ее финал. Занавес.
Глава 39
Нью-Йорк, месяц спустя
Женщина в комнате для посетителей прошептала дочери:
– Это она?
Дочь покачала головой:
– Не думаю…
Обычно она на все имела собственное мнение, была большой почитательницей глянцевых журналов и гордилась способностью распознать знаменитость с пятидесяти ярдов. Уж ее темными очками и шарфами не одурачить! Но в этом случае…
Женщина действительно была похожа на нее. Те же алые губы «лук Купидона», ребяческая ямочка на подбородке, широко поставленные глаза и изящный нос. И все же все это, вместе взятое, выглядело… не таким. Не таким красивым. Не таким неотразимым, не таким особенным. Да еще дешевая одежда женщины: серая шерстяная блузка и простая белая юбка… Нет. Нет. Не она.
– Миссис Ричардс?
Мать девушки подняла глаза:
– Да?
– Можете войти. Ваш муж очнулся.
Мать и дочь вышли из комнаты. Проходя мимо двойника Грейс Брукштайн, обе украдкой рассматривали ее лицо. С близкого расстояния она выглядела еще более миниатюрной. И словно излучала анонимность, как другие люди, звезды и знаменитости, излучали харизму или сексуальное притяжение.
– Бедняжка! – сказала мать. Настоящая маленькая мышка. Интересно, к кому она пришла?
Когда посетительница с дочерью ушли, Грейс обрадовалась. Было еще только семь утра. Она надеялась, что комната для посетителей пуста. Ей становилось все труднее бывать на людях. Среди людей.
Скоро она навсегда покинет Америку. Найдет спокойное местечко, убежище, где никто ее не знает и никому не интересно ее прошлое. Монастырь, возможно, в Испании или Греции, если ее примут.
«Они меня примут. Принимают всех, не так ли? Предлагают убежище грешникам, преступникам и бедным. Я подхожу по всем трем пунктам».
Если верить новому адвокату, ей были обязаны выплатить компенсацию.
– Это может быть значительная сумма. Не такая, к которым вы привыкли, но, несомненно, семизначная.
Сумма Грейс не интересовала. Все, что выделит ей правительство, будет послано Карен Уиллис и Коре Баддс. Она обязана им свободой: долг, который никакими деньгами не оплатишь. Кроме того, Грейс хотела только одного: убраться отсюда подальше. Но не сейчас. Не сейчас, пока она не знает, выживет ли он. Пока не получит возможности объясниться.
Грейс коснулась шрама на руке, там, где вынули пулю. У нее было еще четыре подобных шрама: на правом боку, на ноге, бедре и плече. Доктора считали, что она выжила чудом. Повезло! Но Грейс только улыбалась. Неужели действительно везение?
Поразительно, как быстро исцеляется тело. Но дух не так крепок.
Без Ленни жизнь Грейс потеряла смысл.
История перестрелки в «Коконе», сенсационного убийства Джона Мерривейла и поимки Леонарда Брукштайна потрясла мир. Власти Мадагаскара сделали не слишком энергичную попытку помешать американцам увезти Ленни на родину, но личный звонок президента вместе с туманными обещаниями значительных вложений США в мадагаскарские инфраструктурные проекты быстро заставил их изменить мнение.
Гарри Бейну пришлось устроить брифинг для местной прессы.
– Мистер Брукштайн возвращается на родину по доброй воле в связи с необходимостью срочного медицинского лечения. Как только он поправится – если поправится, – его дальнейшую судьбу определит департамент юстиции.
Именно Бейн в тот день связался с местной полицией и послал подкрепление в «Кокон». Прослушав сообщения Митча, он немедленно позвонил шефу полиции Антананариву и объяснил суть происходящего.
– Было бы лучше, если бы вы с самого начала откровенно рассказали о причине вашего присутствия на Мадагаскаре, – сухо ответил шеф. – Мы могли бы помочь.
Бейну пришлось унижаться, чтобы уговорить его послать людей в поместье. Слава Богу, тот согласился! К тому времени, когда они добрались туда, Ленни Брукштайн успел получить пули в грудь, живот и пах. Прицелься Грейс чуть выше, перебила бы ему коронарную артерию и лишила бы Америку самого сенсационного и шокирующего процесса… если не считать ее собственного.
После срочной полостной операции Ленни не успел прийти в себя, как ФБР приказало вколоть ему львиную дозу снотворного и отправило домой на военном самолете. Все было кончено, прежде чем он начал распространяться о «нарушении прав человека», не говоря уже о «судебной ошибке».
В течение последующих двух недель было не ясно, повезет ли так же и Митчу Коннорсу. Его жизнь висела на волоске. Грейс боялась, что это ее случайная пуля застряла в позвоночнике Митча, но мадагаскарские копы полагали, что его едва не убил Джон Мерривейл. Появившиеся полицейские наперебой приказывали ему бросить оружие. Но Джон продолжал палить направо и налево, и в них, и в Грейс. Ничего не оставалось, кроме как пристрелить его.
Сначала Грейс обрадовалась, услышав о смерти Джона, но по мере того как шло время, ее радость меркла. Разве все это имело значение: смерть Джона, суд над Ленни (за убийство и мошенничество), смертный приговор, казнь и ее собственное президентское помилование? Ничто не вернет ей прежнюю жизнь, не поможет людям, которых погубил «Кворум». Ничто не поможет Митчу вернуть здоровье. Не вернет к жизни Марию Престон, Эндрю и несчастного бродягу из Нантакета.
Правосудие стало обычным пустым словом, бессвязными буквами на странице. Все это фарс. Игра. Саму Грейс помиловали не потому, что она невиновна. Просто властям было совестно признать, что она сбежала из-под ареста дважды и именно она, а не полиция и ФБР нашла Ленни и открыла правду об афере в «Кворуме».
– Убежден, что миссис Брукштайн такая же жертва двуличия мужа, как миллионы других пострадавших от его рук, – заявил президент, и вся Америка зааплодировала.
– Конечно, так оно и было, – твердили все. – Бедняжка!
Теперь они получили своего злодея. Свой фунт плоти. Ленни Брукштайна отвезли в Супермакс, штат Колорадо, тюрьму самого строгого режима, нынешний приют многих террористов и серийных убийц. Настало время третьего акта пьесы, и место убедительной трагической героини неожиданно оказалось вакантным. Кому заполнить его, как не Грейс? В конце концов, шоу должно продолжаться.
Медсестра тронула Грейс за плечо:
– Хорошие новости. Он очнулся. Хотите зайти в палату?
Митч выглядел бледным и худым. Ужасно худым. Грейс старалась не показать, как шокирована.
«Он, должно быть, потерял сорок фунтов».
Увидев Грейс, он улыбнулся:
– Привет, незнакомка.
– Привет.
Им нужно было столько сказать друг другу, но в этот момент Грейс не могла выдавить ни слова. Только взяла руку Митча и осторожно погладила.
– Мне сказали, на суде ты свидетельствовала против Ленни.
– Да. Мне разрешили не являться лично. Представили письменные показания.
– Ему вынесли смертный приговор?
Грейс молча кивнула.
– Должно быть, помогли твои показания.
– Сомневаюсь. Он во всем признался. Как только они узнали об убийстве, все было кончено. Думаю, Ленни хотел, чтобы люди знали о его уме и сообразительности. Он ничуть не был расстроен и почти наслаждался происходящим.
Митч недоверчиво нахмурился:
– Он так и не признал себя виновным?
– Ни в малейшей степени.
Грейс помедлила.
– Сегодня его казнят. Он отказался от апелляции.
Несколько минут оба молчали. Потом Митч сказал:
– Понимаю, что вопрос абсурдный, но ты еще испытываешь к нему какие-то чувства? Тем более зная, что он умрет. Это тебя расстраивает?
– В общем, нет, – задумчиво призналась Грейс. – Дело не в том, что я испытываю к нему какие-то чувства. Все гораздо хуже: я вообще ничего не чувствую.
Митч стиснул ее руку:
– Нужно время, вот и все. Ты столько всего вынесла.
– По правде говоря, не знаю, хочу ли снова что-то чувствовать. Мечтаю только о покое.
Она выглянула в окно. Сейчас, в конце мая, весна отдавала природе последнюю дань. Деревья на тротуарах взорвались розовыми бутонами. Голубые небеса лучились радостью и звенели птичьими трелями.
«Я счастлива, что жизнь продолжается. Что все прекрасно. Но я больше не имею ко всему этому отношения», – подумала Грейс.
– Знаешь, кто звонил мне вчера?
– Конечно, нет. Кто?
– Онор. В ФБР ей рассказали о Джеке и Жасмин. Ее муж решил больше не баллотироваться в сенаторы. Они разводятся.
– Она позвонила тебе, чтобы сказать все это?
– Знаю, – рассмеялась Грейс. – Словно можно начать с того места, на котором закончили! Представляешь, она спросила: «Не могли бы мы опять стать сестрами?» Ленни тоже хотел чего-то в этом роде. Просил остаться на Мадагаскаре и жить вместе долго и счастливо.
– Шутишь! – ахнул Митч. – А что ты ответила?
– Ничего. Выстрелила в него, – ухмыльнулась Грейс, и Митч вспомнил все, что любил в ней.
«Думает, что ее душа умерла, но это неправда. Она просто замерзла».
Грейс встала и подошла к окну. Митч наблюдал за ней: грациозная походка танцовщицы, плавные движения ног. Пока он был копом, а она – беглянкой, приходилось сдерживать свои чувства. Но теперь все кончено и он больше не мог молчать.
Желание оглушило его как удар по голове.
«Я люблю ее. Я хочу ее. Я могу сделать ее счастливой».
– Что?
Грейс повернулась и осуждающе уставилась на него.
Митч покраснел. Неужели он высказался вслух? Скорее всего.
Он улегся повыше на подушках.
– Я влюблен в тебя, Грейс. Прости, если это все усложняет. Но я ничего не могу с собой поделать.
Лицо Грейс смягчилось. Что ни говори, а она не могла быть равнодушной к Митчу. Он рисковал жизнью, чтобы ее спасти. У нее не было причин сердиться на него. Но любовь? Нет, она не могла снова любить. Особенно после Ленни. Любовь – фантазия. Любви не существует.
– Думаю, нам нужно пожениться, – продолжал Митч.
Грейс рассмеялась и покачала головой:
– Пожениться?
– Почему бы нет?
«Почему нет?» Грейс подумала о Ленни. Об их чудесной свадьбе в Нантакете, своем счастье юной жены, надеждах и мечтах. Они не просто раздавлены. Рассеяны по ветру. Исчезли вместе с доверчивой, счастливой девчонкой, какой она была когда-то.
Ближе к ночи Ленни будет мертв.
Выйти замуж для нее равно вероятности слетать на Луну.
– Я больше никогда не выйду замуж, Митч. Никогда.
Она сказала то, что думала. И Митч ее услышал.
– Я уезжаю.
Сердце его сжалось от боли.
– Уезжаешь? – в панике переспросил он. – Из города?
– Из страны.
– Нет! Ты не можешь!
– Я должна.
– Но почему? Куда ты отправишься?
Грейс подалась вперед и поцеловала его. Всего один раз. В губы. Короткий поцелуй, в котором не было ничего чувственного.
Нежный. Почти материнский.
И Митч Коннорс едва не заплакал.
– Сама не знаю. Куда-нибудь в уединенное, тихое место. Подальше отсюда. Туда, где я могу жить скромно и в мире с собой.
– Ты можешь жить скромно и со мной.
Он сжал ее лицо ладонями, словно умоляя послушать его, любить его, верить, что он ее любит.
– Я сделаю все как пожелаешь. Любишь скромность? Тебе следовало бы видеть мою квартиру. Она настолько скромна, что у меня забрали мебель за неплатеж.
Грейс невольно улыбнулась. Митч ожил:
– Тебе по душе такое предложение? Черт, если ты поклонница скромности, я – тот, кто тебе нужен. Я даже могу разориться вчистую. Холодная пицца на завтрак – пожалуйста! Приложив минимум усилий, я, возможно, сумею заставить их отключить электричество. Мы можем сидеть в темноте, под одеялом и петь дуэтом.
– Перестань! – хихикнула Грейс.
Митч поднес к губам ее руку, целуя каждый пальчик.
– Вот что: я забуду о свадьбе. Если ты забудешь об отъезде из страны. Только скажи… что поужинаешь со мной, когда меня выпустят отсюда.
Грейс поколебалась.
– Брось! Один вшивый ужин. Ты должна мне хотя бы это.
И верно. Она у него в долгу.
– Хорошо. Один ужин. Но большего я обещать не могу.
Глава 40
Ленни Брукштайн смотрел на ремни, которыми его пристегнут, и ощущал, как все внутри разжижается от страха. Он твердил себе, что боится не самой смерти, а того, что вынужден умирать по чьей-то воле. Но теперь, когда его привели сюда, понял, как заблуждался.
«Не хочу умирать! Хочу жить!»
– Нет, – запаниковал он, пытаясь пятиться к выходу. – Я… я не могу это сделать. Помогите мне!
Сильные молодые руки схватили его и удержали.
– Полегче!
Он с трудом овладел собой. Комната была чистой, белой и пахла дезинфекцией. Как в больнице. Трое находившихся в ней мужчин походили на докторов, в таких же голубых костюмах, масках и прозрачных пластиковых перчатках.
Читать бесплатно другие книги:
