История Марго Лемуан Санаэ

10

– До твоего рождения, – сказала однажды Анук, – твой отец был совсем другим человеком. По выходным он приезжал ко мне на велосипеде и появлялся на пороге запыхавшийся, с пакетом булочек. Любовь оказалась для него откровением. Его сыновья были еще маленькими, поэтому дома у него всегда было дел по горло. Я стала для него отдушиной. Наверное, наши отношения не обременяли его, казались простыми и позволяли проявиться той части его личности, которую он годами подавлял. Твой отец принадлежит к послевоенному поколению, и ему постоянно твердили, что у его родителей почти ничего не было и нет до сих пор, что он обязан начать зарабатывать сразу после школы. Он пошел не по самому традиционному пути: выбрал не бизнес, не юриспруденцию и не медицину, а литературную карьеру. Но при этом он приложил усилия, чтобы стать первым в классе, получил стипендию и в двадцать с небольшим уже мог сам себя обеспечивать. Совсем другое дело – его жена. Он женился на женщине из богатой и образованной семьи. Он как-то рассказал мне, что правилам поведения за столом научился от нее. В ресторане женщина должна сидеть так, чтобы перед ней открывался лучший вид, но лицом к двери – на тот случай, если войдет ее любовник.

Он моложе меня на пять лет. Когда мы познакомились, я боялась, что старею и скоро не смогу танцевать. В резком свете лицо выдавало мой возраст. Тридцать шесть – мне казалось, что это конец света. Я начала больше работать в театре. Играла в “Антигоне”, конечно, – не забывай, что это было еще до “Матери”. Знакомство с ним стало глотком свежего воздуха, второй молодостью, потому что он смотрел на меня с абсолютным восхищением. Я была старше его жены, но ни разу не рожала. Я танцевала каждый день и влезала в одежду, купленную десять лет назад.

Я сказала ему, что из-за танцев вряд ли смогу иметь детей. У меня были задержки, и я никогда не считала нужным предохраняться. Еще подростком я слышала от врачей, что могу так никогда и не забеременеть. Иногда месячных практически не было. Сначала гормональный сбой, а потом еще и неправильное питание. Я должна была столько всего успеть за день, что мне было не до еды. Репетиции, пробы, танцы, встречи с твоим отцом. Я ела булочки, которые он мне привозил. От езды на велосипеде они всегда мялись, а бумага становилась прозрачной от жира.

Я была уже почти три месяца беременна тобой, когда узнала об этом. Это меня потрясло. Мой врач заявил, что это чудо. “Мадам, – сказал он, – в вашем возрасте риски высоки, особенно риск развития синдрома Дауна. Вы уже немолоды. Насколько я знаю, очень немногие женщины рожают так поздно”.

Какая наглость! Мне было тридцать девять. Он принялся отчитывать меня за то, что я не родила до тридцати. “Вам повезло, что это не менопауза”, – сказал он.

Твоего отца эта новость потрясла. Через несколько недель у него начали выпадать волосы, на руках и ногах появилась сыпь. Он стал бывать у меня реже, как будто, избегая меня, пытался не замечать, как я раздаюсь вширь. Очень долго, когда я надевала свободную куртку и прикрывала живот объемным шарфом, даже не было видно, что я беременна.

Я решила поехать к родителям. Мы с ними виделись только на Рождество и на их дни рождения. Я позвонила им, сообщила о своей беременности и сказала, что приеду в гости на несколько дней. Неподалеку как раз устраивала свадьбу моя подруга детства.

Твои бабушка и дедушка уже вышли на пенсию и жили в маленьком городке в Бургундии, в двух часах езды на поезде от Парижа. Я уселась поудобнее и привычно положила руки на живот, и это было прекрасно – чувствовать твою твердость и округлость. Ты казалась мне инопланетянкой, и временами было даже страшно представлять, что в моем теле живет другое существо. Иногда мне хотелось вывернуться наизнанку, чтобы посмотреть на тебя.

Я прислонилась головой к окну и заснула. Меня разбудил голос, объявлявший, что поезд подъезжает к станции. Вставая, я ощутила первый толчок. Это было очень странно – неподконтрольное мне движение у меня внутри. По спине побежали мурашки, и я чуть было не рассмеялась прямо в поезде. Я ждала нового толчка, и он последовал за первым, но оказался слабее. В предыдущие недели я чувствовала твои шевеления, но по сравнению с этим они были едва заметны. Ты была активной. Сильной.

Дом не изменился с тех пор, как я была здесь в последний раз. Огромная винтовая лестница в центре, высокие потолки. Окна недавно вымыли, и комнаты заливал свет.

Три дня мать заботилась обо мне. Она готовила дважды в день и покупала свежий хлеб по утрам. Но разговоров о моей беременности она умудрялась избегать, разве что спросила про срок. Отцу было интересно только, девочка это или мальчик, и он остался доволен моим ответом. На третий день мне стало обидно. Как может мать не обращать внимания на такую серьезную перемену в жизни дочери? Почему она не спрашивает, кто отец? Что будет, когда ребенок родится?

Я высказала ей все это и спросила, почему она игнорирует мою беременность. Она все время то возилась на кухне, то прибирала в доме, то выпалывала сорняки на улице, хотя раньше ей не было дела ни до цветов, ни до сада.

– Чего ты от меня хочешь? – отозвалась она. – Ты всегда все решала сама. Я догадываюсь, кто отец. Женатый человек. Этим ты обеспечила себе независимость – выбрала мужчину, который не принадлежит тебе целиком и не связывает тебя никакими обязательствами. Я тебе больше не нужна.

Мне хотелось кричать. Разве это не та ситуация, в которой помощь матери нужна больше всего? Как же я справлюсь без тебя? А вдруг отец ребенка бросит меня?

Меня трясло, но я не могла и рта открыть.

– Ты уже взрослая, – продолжала она, – но даже если бы ты была еще маленькой, я сказала бы то же самое.

Вечером я поехала на свадьбу подруги. Она должна была состояться в отремонтированном фермерском доме за городом, в получасе езды от того места, где жили мои родители. Там было красиво. Сама церемония проходила на поляне. Когда в ветвях свистел ветер, листья начинали шелестеть и трепетать. На свадьбе было много детей, и совсем маленьких, и постарше. Я надела темно-синее облегающее платье, чтобы похвастаться тобой, и меня окружили матери со своими обычными вопросами. Я так и сияла от их внимания, чувствуя, что наконец стала цельной, стала частью их мира. Грустно, что я нуждалась в их одобрении. Я жаждала его и все время прокручивала в голове разговор с матерью. Ее отношение ранило меня.

Пока все пили коктейли, одна из девочек пропала. Мать спохватилась примерно через полчаса. Совсем недавно ее трехлетняя дочь играла с другими детьми на опушке леса. В одно мгновение все перевернулось. Все, включая жениха и невесту, бросились искать девочку. Поблизости было много прудов и речек – мы как раз недавно говорили, что вокруг полно водоемов. Через час приехала полиция. Невеста стояла посреди поля, придерживая подол платья, и выкрикивала имя девочки. Лея. Мы обыскали сарай, амбар и дом. Мы ходили по тропинкам в лес. Несколько мальчиков раздобыли велосипеды и исчезли за деревьями – они поехали дальше, куда мы уже не могли дойти пешком. Видела бы ты мать этой девочки, как посерело ее лицо, какой ужас был на нем написан, с каким любовным и неприкрытым облегчением другие матери смотрели на своих детей… В тот момент я их ненавидела.

Лею нашел шестнадцатилетний мальчик, поехавший в лес на велосипеде. Она пошла по одной из тропинок и блуждала почти два часа, пока не наткнулась на двух туристов, которые поняли, что она потерялась. Было уже почти восемь вечера, когда мальчик, весь в поту, вернулся с Леей.

Ее мать сначала стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Словно боялась, что ей это мерещится, что у нее галлюцинации и это не ее дочь. Потом девочка выкрикнула: “Maman!” Звук ее голоса вывел мать из ступора. Она бросилась ей навстречу – я никогда не видела, чтобы люди бегали так быстро, – и подхватила девочку на руки. Трудно описать этот пронзительный момент. Они притянулись друг к другу, как два магнита, образующие вокруг себя поле, и все мы поняли, что мать больше не выпустит дочь из виду.

В первые полчаса после этого, пока невеста приводила себя в порядок, а остальные ждали ужина, мы были подавленными. Но потом, когда все расселись и подали вино, в нас что-то прорвалось. Это, наверное, единственное свадебное застолье, которое я помню так четко. Баранина, легко отделяющаяся от костей, карамелизированная морковь с луком, хлеб с плотной корочкой, маленькие блюдечки с маслом. Мы ели и пили так, будто это наш последний вечер в жизни. Мы танцевали несколько часов. Даже я, со своими отекшими ногами, топталась на месте под музыку. Я никогда раньше не видела, чтобы такой дикий ужас сменялся таким облегчением. Меня это пугало, потому что я знала, что когда-нибудь окажусь в подобном беспомощном положении.

Я вернулась домой и спала допоздна. Проснувшись в полдень, я задумалась, не стала бы моя мать другим человеком, если бы однажды потеряла меня. Боялась ли она когда-нибудь за мою жизнь? На кухне я обнаружила свежий хлеб, подтаявшее масло на столе, новую банку вишневого варенья с открытой крышкой. Она заранее ее открутила.

Когда я собирала вещи, чтобы ехать обратно в Париж, мать появилась на пороге моей комнаты. В руках у нее был маленький пакет. В нем лежала одежда для тебя и книжка, которую она читала, когда была беременна мной. Она считала ее полезной для подготовки к родам.

– Я всегда хотела дать тебе свободу, – пояснила она, – и однажды ты поймешь, как тяжело отстраняться от своего ребенка. Ты даже не представляешь, сколько раз мне хотелось сжать тебя в объятиях, но я сдерживалась. А вдруг я умру? Вдруг заболею и больше не смогу заботиться о тебе? Как ты тогда справишься, если будешь полностью зависеть от меня? Может, я была не права, когда держала дистанцию и демонстрировала тебе свою независимость. Я считала, что делаю как лучше, теми способами, которые были мне доступны.

Вернувшись в Париж, я сказала твоему отцу, что между нами все кончено. Я буду растить нашу дочь сама и не нуждаюсь в его помощи – ни финансовой, ни любой другой. Его мрачный настрой мне был не нужен. “Я хочу сделать это одна”, – сказала я. Впервые я почувствовала настоящее родство с тобой. Я ему соврала. Я не была одна. У меня была ты.

К моему удивлению, твой отец воспротивился. Он решил взять на себя ответственность. Он станет отцом и будет заботиться о нас обеих. Он уже успокоился, на месте выпавших волос выросли новые, сыпь проходила. “Мы вырастим этого ребенка вместе”, – повторял он и действительно погрузился в отцовство с таким же рвением, какое проявлял на работе. Он взял на себя оплату квартиры и обеспечил нам стабильность. Но рано или поздно наши отношения должны были закончиться. Они почти закончились семнадцать лет назад. Я никогда не была настолько глупа, чтобы думать, что мы умрем вместе.

Слушая Анук, я впервые в жизни поняла: моя мать заранее считала, что их роману придет конец. Он не будет длиться вечно, когда-нибудь они расстанутся.

– Но даже если ты знала, что этот день наступит, разве тебе не грустно? – спросила я.

– Грусть – чувство преходящее, – сказала Анук. – Как и счастье. Я хочу продолжать работать, играть, выходить на сцену. Наши отношения были хрупкими с самого начала. В них не было прочной партнерской основы.

Анук подалась ко мне и заговорила таким тоном, будто преподавала урок:

– Моя роль не в том, чтобы все тебе объяснять. Я не могу объяснить, каков твой отец, и ты не можешь понять, каково мне было с ним. Брак – это закрытый мир. Тот, кто считает, будто может объяснить человеку со стороны, что это такое, просто глуп.

11

Брак. Этот ярлычок слетел у нее с языка. Хотя их союз оказался непрочным, она все-таки думала о нем как о постоянном. Это слово мучило меня по ночам, но Анук не заметила, какой эффект оно на меня произвело. Чтобы не зацикливаться на их отношениях, она вскоре начала проводить дома все меньше времени – набирала новых учеников, помогала друзьям с репетициями, по выходным пропадала на спектаклях.

Четыре дня в неделю она работала допоздна – преподавала. Она спала совсем мало и вставала раньше, чем звонил мой будильник. Она теперь работала больше, чтобы оплачивать счета, поскольку папа перестал нам помогать, но почему-то мне ее было не жаль. У меня не получалось ценить ее тяжелый труд, потому что, как мне казалось, она получала удовольствие от того, что выходила в люди и одаривала всех подряд своим теплом, поражала своей харизмой. Я часто сбегала от домашнего одиночества к Жюльет.

Дни становились короче, и иногда я просыпалась в кромешной темноте, думая, что город за ночь исчез. Было трудно поверить, что где-то есть живые люди, когда в нашем доме стояла такая тишина. Потом я слышала, как просыпаются соседи, как звонят их будильники, как во двор льется музыка, которую передают по радио, видела, как от включенного света теплеет и становится прозрачной чья-то занавеска. Соседи прогоняли ночь. Доказательства их существования успокаивали меня. Я вслушивалась в скрежет вилки по керамической тарелке. Эти знакомые звуки составляли мне компанию, когда я отдалялась от матери, когда боялась, что папа не вернется. Это и есть надежда – когда веришь, что перемены не бывают мгновенными и резкими, что какие-то вещи остаются незыблемыми.

После школы, дома у Жюльет, мы ужинали пастой в форме бантиков. Жюльет отмеряла две порции и опрокидывала обе миски в маленькую кастрюлю с кипящей водой. Мы ели пасту с подтаявшим маслом, тертым сыром из пакетика и тоненькими квадратиками ветчины, которую она нарезала прямо в упаковке.

Однажды в пятницу вечером после еды, пока я мыла тарелки и пристраивала их сушиться на сложенное полотенце рядом с раковиной, Жюльет налила нам по бокалу вина. Обычно мы не пили вдвоем, но на этот раз мы собирались на тусовку в восьмом округе, в квартире одной школьной знакомой. Она пригласила весь наш класс.

Я пила вино, а Жюльет переодевалась в платье. Оно было голубым, облегающим, с широкими рукавами. Ткань обтягивала ее бедра, как хирургическая перчатка. Мой собственный наряд – джинсы и старая синтетическая блузка – выглядел уныло. Я попросила Жюльет побрызгать на меня духами.

– Тебе не нужно платье, – сказала она, – парни и так на тебя смотрят.

Когда Жюльет делала мне комплимент, иногда казалось, что она сравнивает меня с собой и отмахивается от меня – может быть, для того, чтобы я уделяла меньше внимания собственной внешности. Мы обе понимали, что наша дружба не всегда бескорыстна. Жюльет была намного ниже меня, бедра и плечи у нее были узкими, и ее хрупкая фигурка вызывала у парней желание обнять ее. Мы обулись и вышли на улицу.

Пьянящее ощущение свободы, хоть и всего на несколько часов, было таким сильным, что заглушало подспудное смятение, которое чувствовали мы обе. С моего последнего разговора с папой прошло семь недель.

Мы с Жюльет шли рука об руку, и стук наших каблуков по тротуару отражался эхом от фасадов домов. Пусть мы не пользовались популярностью и в школе никто не называл нас красивыми, но впереди у нас была молодость, была вся жизнь, и мы не думали о смерти.

Я знала такие тусовки. Куда бы нас с Жюльет ни приглашали, мы всегда приходили, хотя и не дружили с теми, кто их устраивал. Когда нас звали, мы чувствовали облегчение и вместе с тем стыд за то, что соглашаемся так легко. Нам нравилось притворяться, что такие пустяки, как возможность засветиться на тусовке, нас не волнуют. Под конец я часто оказывалась на диване, среди сваленной в кучу верхней одежды, и наблюдала за тем, как одноклассники едят чипсы и пьют водку. Я любила купаться в густом сигаретном дыму и лежать на горах курток и шарфов. Щека терлась о грубую ткань, аромат духов мешался с запахом пота. Мне нравилось, что спустя несколько часов музыка по-прежнему отдавалась во всем теле, а пальцы и волосы пахли дымом, хотя я никогда не брала в руки сигарет. Люди задевали меня, музыка прокатывалась надо мной огромными волнами. Я была и не была там, как пауза между сильными долями в музыке. Жюльет самозабвенно танцевала, надеясь, что какой-нибудь парень из лицея обратит на нее внимание, что кто-нибудь поцелует ее. Я была, наверное, слишком горда, чтобы так явно предлагать себя всем подряд. Но в ее движениях была какая-то магия. Вечер для нее всегда заканчивался в объятиях нового парня.

Когда мы пришли, тусовка набирала обороты, веселье было в самом разгаре. Я увидела разговаривавших в углу Диану и Камиллу в черных мини-юбках и сапогах на высоких каблуках. Они смерили нас взглядом и отвернулись.

Мы танцевали несколько часов подряд. Я чувствовала, что после той статьи люди смотрят на меня иначе, и это давало мне больше свободы, уверенности в своих движениях. Стереосистема грохотала, задавая ритм, вибрация низких басов ощущалась кожей и отдавалась в ногах. Я закрыла глаза и словно растворилась в этой атмосфере. Всполохи света жгли мне веки. Алкоголь разливался по всему телу и развязывал один узел за другим. Я запрокинула голову и рассмеялась. Жюльет уже была в объятиях какого-то парня. Он целовал ее взасос, практически без передышки.

Я танцевала с парнем, которого раньше не встречала, – с другом кого-то из одноклассников. Он был не из нашей школы. Мне нравилось, что он выше меня, и хотя он выглядел еще мальчиком – гладкое лицо, длинные волосы, падающие на лоб, – я не убрала его руку со своей талии. У него были теплые, нежные пальцы. Мы немного поговорили, а потом он наклонился и поцеловал меня. Он был знаком с девушкой, которая организовала тусовку, и бывал в этой квартире уже много раз. Я прошла за ним по длинному коридору в просторную ванную, подальше от гостиной, где танцевали все остальные.

– Подожди тут, – сказал он.

Я огляделась: белая плитка на полу, отдельно стоящая ванна с высокими бортиками и без шторы. Он вернулся с подушками, бросил их на пол. Он поцеловал меня и уложил на подушки. Они разъезжались под нами, плитка была холодной, и он постоянно поправлял их. Пойти до конца было заманчиво. Я стянула джинсы и трусы. Он сказал, что у него была только одна девушка, девственница, и после нее он ни с кем не спал.

– Я пью таблетки, – сказала я, как будто это разумелось само собой, а он со своей болтовней просто тратил мое время.

Я начала их пить в прошлом году и с тех пор повторяла эти слова с гордостью, быстро пристрастившись к тому мгновенному успокаивающему эффекту, который они производили на парней. Я знала, что он не будет спрашивать, с кем я спала. Мы лежали на боку, повернувшись в темноте лицом друг к другу. Над нами были большая раковина и зеркало, слева – приоткрытое окно. Слабый свет уличных фонарей падал на пол.

Он вошел в меня и начал медленно двигаться, задержав дыхание и впившись пальцами мне в ребра. Я не хотела, чтобы это тянулось долго. Начну стонать, и все произойдет быстро. Он кончил, подождал несколько секунд, выскользнул из меня и поднялся на ноги. Меня всегда поражало такое поведение парней. Что, по их мнению, должно было случиться со спермой, стекающей по моим бедрам? Ей полагалось волшебным образом испариться? Или они хотели, чтобы я полюбовалась их еще не прошедшей эрекцией? Я вытерла себя и пол туалетной бумагой. У него был смущенный вид, он отвернулся, чтобы одеться, а потом закрыл за собой дверь.

Когда он ушел, я поправила подушки, вытянула ноги и прислонилась к холодному бортику ванны. Я ласкала себя, пока не появилось ощущение припухлости и онемения, и гнала все мысли из головы. Танцующая на сцене Анук падает и ломает ногу, папа проходит в тапочках по нашей гостиной и ставит книгу на полку. Я представляла неясные очертания мужчины, который поднимает меня с пола. Я ждала, пока онемение сменится волной тепла.

Постепенно гости начали расходиться, с грохотом топая по деревянным ступенькам, пока не осталось несколько человек. Я устроилась на диване, где теперь валялось всего несколько курток. Парень Жюльет ушел, а мой повернулся ко мне спиной, делая вид, что мы друг друга не знаем. Жюльет села рядом и наклонилась ко мне. Лоб у нее блестел от пота, ключицы казались острей обычного.

– Есть одна идея, – сказала она. – Давай уйдем отсюда.

Мы шли почти целый час. Я не помнила, куда мы направлялись, и не помнила, давала ли я ей адрес, – помнила только, что бездумно следовала за ней. По телу растекался алкоголь, и я чувствовала горечь на языке. Когда мы свернули на папину улицу, было три часа ночи. От холода меня потряхивало, но я не пыталась бороться с дрожью.

– Это здесь они живут? – спросила Жюльет, глядя на деревянную дверь.

Наверху блестел поблекший медный номер. Улица была пуста.

– Надо уходить. – Я потянула ее за руку.

– Ты знаешь, на каком они этаже?

Я посмотрела на окна. Многие были закрыты деревянными ставнями. Папа говорил, что им принадлежит целый этаж. У мадам Лапьер был чуткий сон, поэтому они закрывали ставни, чтобы шум машин не будил ее по утрам.

– Нет, – сказала я, – но я знаю, что спальня выходит на улицу.

Жюльет расхохоталась и вдруг издала громкий вопль. Он пронзил меня насквозь и отразился эхом от тротуара. Улица ответила тишиной, словно сомневалась, был ли этот крик или нет.

– Ты что делаешь? – прошептала я.

– Мы устроим так, чтобы сегодня им выспаться не удалось, – сказала она. – Отплатим им той же монетой. Попробуй, тебе станет легче.

Она толкнула меня к самому дому и мягким движением потянула мою голову назад, чтобы мой подбородок касался каменной стены, а глаза смотрели на окна снизу. Она встала рядом, прижавшись ко мне плечом.

– Давай вместе, – сказала она.

Мы закричали одновременно. Нам даже не нужно было считать до трех. Крик наполнил наши легкие и вырвался у нас обеих разом. В доме начали открываться окна, но мы стояли в темноте, и сверху нас не было видно.

– Что происходит? – донеслось до нас. – Заткнитесь! Кучка пьяных придурков!

Мы подождали пару минут, пока окна не закрылись.

Я отбежала от Жюльет на середину улицы, сложила ладони рупором и заорала:

– PAPA! PAPA! PAPA!

Я не произносила это слово уже несколько недель, и оно всплывало из глубины, как ныряльщик, пытающийся глотнуть воздуха, кромсало мне горло, вызывало слезы. Кажется, я потеряла счет времени. Я чувствовала, как Жюльет тащит меня по улице, и видела, что в окне появилась фигура, что кто-то смотрит на нас. Не папа, какая-то женщина.

Я была уверена, что после этой ночной выходки папа позвонит. Окна распахнулись, ставни тоже, и все в доме слышали меня. Он должен был узнать мой голос, как мать на свадьбе узнала свою дочь, когда та закричала: “Maman!”

Раньше я как одержимая изучала фотографии мадам Лапьер и читала новости, но теперь держалась от них подальше, опасаясь того, что могу узнать. Я боялась статей, которые представляли папу безвольным человеком, предавшим свою жену, статей, которые предполагали, что у него могли быть другие романы, и особенно тех статей, которые утверждали, что он по-прежнему встречается с Анук.

Образ женщины, стоявшей у окна, преследовал меня. Я думала, что это была мадам Лапьер, но уверенности у меня не было, и я всякий раз гнала эту мысль. Спустя некоторое время женщина начала стираться из моей памяти, превратилась в силуэт, а потом исчезла совсем.

12

Через неделю после той ночи под окнами папиной квартиры я увидела Брижит в кафе напротив школы. После интервью она то всплывала в моей голове, то снова пропадала. Иногда я думала о нашей встрече в коридоре, о треске открывающейся дверцы шкафчика, о ее длинных зубах в обрамлении накрашенных губ. О том, как неожиданно было увидеть ее в нашем доме. Я думала о ней, но не представляла, что наши дороги снова пересекутся.

Уроки только что закончились, и на улице уже стемнело, когда я вошла в “Шез Альбер”. За маленьким круглым столиком, который мне нравился, в углу, под окном, сидела женщина, ее лицо было полускрыто густыми черными волосами. Она склонилась над тетрадкой, ручка быстро пересекала страницу слева направо. Сидевшие вокруг нее школьники лениво переговаривались и прихлебывали кофе. Она же, напротив, работала с таким рвением, будто торопилась закончить в срок. Я наблюдала за ней. Она была здесь единственной взрослой и выглядела неуместно. Впрочем, больше никто не обращал на нее внимания, и на миг я засомневалась, не привиделась ли она мне. Что-то в ней было знакомым. Но вот она отложила ручку, отбросила волосы с лица и посмотрела в мою сторону.

Я мгновенно узнала ее. Жена Давида. Можно было притвориться, что я ее не знаю, и уйти, но я осталась на месте, будто мои ноги приросли к полу. Она помахала мне.

– Марго, – сказала она, вспомнив мое имя, уже когда я подошла к ее столику, и спросила, не хочу ли я с ней посидеть и выпить кофе или бокал вина.

– Я здесь учусь. – Я показала на здание через дорогу.

– Правда? – сказала она, округляя глаза.

Волосы у нее были глубокого черного цвета, какой встречается редко. В первый раз они не так меня поразили, но теперь, в освещенном кафе, я разглядела их лучше. Они отливали синим и лиловым. Губы, накрашенные все той же красной помадой, едва смыкались, обнажая зубы.

Я спросила, не рядом ли живут они с Давидом. Нет, ответила она, они живут в девятом округе, но она училась в институте поблизости, и ей нравится приходить сюда – это напоминает ей студенческие времена. Перед встречей с научным руководителем она всегда приходила в кафе, похожее на это, и просматривала его замечания.

Брижит заказала бокал белого вина и спросила, не взять ли и мне то же самое.

– Кофе, – сказала я.

Несколько минут мы молчали, ожидая, пока нам принесут заказ. Все столики были заняты, и люди, окружавшие нас, громко переговаривались, откидывались на спинки стульев, обменивались конспектами, заказывали фирменные вафли с “Нутеллой”. Окна запотели от жары. На улице была почти зима. Брижит сделала большой глоток.

– Неплохо, – сказала она.

– Мне понравилась статья Давида, – сказала я.

Она вышла несколько дней назад, и мы с Анук прочли ее за завтраком. Роман с папой Давид упомянул вскользь, сосредоточившись на театральной карьере Анук.

Брижит улыбнулась.

– Редактор Давида хотел больше подробностей о твоем отце, но Давид не уступил. Хорошая статья, правда?

– Моя мать осталась довольна.

Я держала чашку кофе обеими руками и видела, что они слегка дрожат.

– Вы с Давидом хоть иногда работаете вместе? Вы задавали много вопросов во время интервью, и поэтому я подумала, что вы будете писать вдвоем.

– Иногда да. По большей части я помогаю с поиском материала и читаю то, что он напишет, перед отправкой редактору. Но вообще, знаешь, я сама пишу книги. Я гострайтер.

– Гострайтер, – с восхищением повторила я. – Впервые встречаю гострайтера. Значит, вы притворяетесь другим человеком?

Брижит закатала рукава рубашки из плотной грубой ткани и поставила голые локти на стол. Вино она почти допила.

– Суть не столько в том, чтобы притвориться другим человеком, сколько в том, чтобы стать им, – сказала она. – Посредством языка. Я использую те слова, которыми он описывает свой мир.

– Вам нравится эта работа?

Она ответила, что ей нравится проникать в мир своего героя, часами подбирать материал, пытаться понять, как работает чужая голова. Ей нравится даже расшифровывать интервью. Самое трудное – передать опыт другого человека читателям, которые с ним не знакомы. Сделать из личных переживаний связный текст, смысл которого мог бы понять посторонний. Кроме того, ей нравится анонимность. Ставки не так высоки. К плохим отзывам она относится спокойно. Давид же, наоборот, многое принимает близко к сердцу.

– А по нему и не скажешь, – заметила я.

– Мне приходилось запрещать ему читать комментарии к его статьям.

– Как вы стали гострайтером?

– Да как-то само собой получилось. Я изучала психологию образования, и моя учеба подходила к концу. Я не знала, чем хочу заниматься дальше – начать практику, работать в клинике или, может, сменить профессию. Учиться мне нравилось, но карьера в этой области меня как-то не слишком прельщала. К сожалению, остаться студенткой навсегда было невозможно. Я постоянно что-то писала, работала над эссе, собирала материал. Писательская мышца у меня была развита лучше всего, но я бы не стала называть себя писательницей. Из нас двоих писатель Давид.

Брижит прервалась и сделала большой глоток.

– Представь себе, через год после знакомства мы по-прежнему пытались произвести друг на друга впечатление. Однажды днем Давид позвонил мне и рассказал о женщине, которая писала важную статью для специального выпуска одного журнала. Она была знаменитым шеф-поваром, и ей было что рассказать – собственно, она пообещала этому журналу эксклюзивный материал. Но недели шли, а она постоянно просила дать ей больше времени. Вскоре редактору стало ясно, что она не успеет к дедлайну и статьи не будет.

Давид порекомендовал редактору меня и рассказал о моем таланте вытягивать из людей истории. Он считал меня психотерапевтом, который может заглянуть в чужую душу. Возможно, я помогу со статьей. Моя роль, по словам редактора, заключалась в том, чтобы подтолкнуть шеф-повара к написанию статьи. Задать ей пару наводящих вопросов. Я предполагала, что мы с ней поговорим по телефону. Я решила, что у нее творческий кризис или синдром самозванца. Наверное, она никогда не писала о себе.

Я звонила ей несколько раз. Она всегда отвечала уклончиво и часто вешала трубку почти сразу – мол, у нее встреча или она едет на работу. Я почитала кое-что о ней. Ей было за сорок, она хорошо зарекомендовала себя как шеф-повар и работала в лучших парижских отелях. Она была замужем за другим шеф-поваром, мужчиной моложе нее, восходящей звездой в сфере гастрономии. На фотографиях она красотой не отличалась. Волосы стянуты на затылке так туго, что невозможно понять, какого они цвета, губы тонкие и суровые. Журналисты постоянно обсуждали ее отношения с мужем. Как удивительно, что он, такой красивый и молодой, женился на непривлекательной женщине старше себя. Она не была публичным человеком, и я не смогла найти интервью с ней, а ее мужу, наоборот, нравилось быть в центре внимания. В любой беседе он много говорил о ней, называя ее la femme de sa vie[21].

Наконец спустя две недели игры в догонялки мне удалось назначить шеф-повару встречу. Она согласилась – с условием, что я приду к ней домой.

Я знала, что она родилась на юге Франции, где-то под Марселем, и открыла для себя гастрономию позже, чем большинство поваров, лет в двадцать пять. В юности она не готовила, и поваров в ее семье не было, но она прекрасно разбиралась в особенностях терруара[22]. Однажды летом она предложила свою помощь другу семьи, который только что открыл ресторан в Любероне. И влюбилась. Это единственная ее прямая цитата, которую мне удалось найти. Она описывала магию первого прикосновения к ингредиентам будущих блюд. Говорила о скользкой, крахмалистой мякоти картофеля, разрезанного пополам. О том, как рука ощущает тяжесть спелого помидора. Скользя пальцами по клубничному боку, она представляла, что гладит гусиную кожу. А вдруг она так никогда бы и не узнала всего этого, вдруг так и осталась бы на всю жизнь равнодушной к еде? Ее родители не готовили. Она выросла на гаспачо из пакета и полуфабрикатах.

Шеф-повар жила на одной из авеню неподалеку от Триумфальной арки. Я поднялась на четвертый этаж на лифте. Это был один из тех маленьких лифтов, которые умещаются в пролете винтовой лестницы. Не хотелось приходить запыхавшись. На всякий случай я захватила диктофон, бумагу, ручку и папку с материалами, которые мне удалось найти. Я позвонила в дверь.

Когда она открыла, сначала я увидела ее босые ноги, а уже потом лицо, совершенно не похожее на фотографии. Как объяснить, какое это было лицо? Я никогда не видела человека, который казался бы таким плоским на снимке и таким настоящим, таким фактурным вживую. Блестящие серые глаза, розовые щеки, светлые веснушки на носу. Она была не накрашена. Золотистые локоны кое-где начинали седеть. Ростом она была ниже, чем я представляла. Пару раз на мероприятиях, куда мы ходили с Давидом, я встречала ее мужа, и он казался мне обаятельным, но теперь, увидев ее, я подумала, что он просто ее бледная тень. Я старалась сохранять самообладание.

Их квартира была безупречно чиста. Полы были устланы коврами, и только вдоль стен оставались тонкие полоски темного дерева. Следом за ней я прошла в гостиную. Я ожидала почувствовать запах еды – она же повар, в конце концов, – но в квартире ничем не пахло. Она объяснила, что статья была не ее идеей, а мужа.

– Но зачем? – спросила я, потому что по ее ироничному тону было понятно, что она не собирается ничего писать.

– Я ухожу из профессии, – сказала она, – и он хочет, чтобы я объяснила почему.

– Но вы сейчас на пике карьеры, – сказала я.

– Разве лучше уходить, когда тебя уже все забыли? – Она пожала плечами и взъерошила пальцами волосы. Кудри стали пышней и красиво легли на ее лицо. – Вы напишете статью за меня?

– Я не писательница, – сказала я, опешив.

– У вас это лучше получится.

– Моя задача – помогать вам, задавать нужные вопросы, направлять вас.

Я запнулась.

Она сощурила глаза.

– Однажды мне сказали, что нужно прищуриваться, когда смотришь на блюдо, – пояснила она. – Чтобы подмечать формы, цвета, а не детали. Я слишком погрязла в мелочах, и мне нужно было отстраниться, чтобы увидеть всю композицию. Моим блюдам не хватало цельности. Секрет в том, чтобы детали расплылись и перестали быть заметными.

– Ваши блюда называют несбалансированными, – сказала я, воодушевившись. – Они создают иллюзию гармонии. Когда только пробуешь их, кажется, что вкусы идеально сочетаются, но чем дальше, тем ярче проявляется прежде скрытый вкус, который разрушает гармонию. Так устроен, например, ваш знаменитый десерт из сельдерея. Вы предлагаете антидот. Немного лимонного сока, чтобы смягчить соленость и горечь.

Шеф-повар улыбнулась.

– А вы неплохо подготовились. Видите, вы справитесь с этой статьей. Вы описываете мои блюда лучше меня.

Я покраснела, смутившись от собственной дерзости, и покачала головой.

– Нет-нет, – сказала я.

Она спросила, сколько мне лет.

– Двадцать восемь, – ответила я. На самом деле мне было двадцать семь, но день рождения у меня был через неделю, и называть меньший возраст казалось лукавством.

– Вы хотите детей? – спросила она.

Я помедлила. Раньше я всегда говорила “да”.

– Пока не знаю, – сказала я. Что мне было ответить? Да, но не сейчас? Слишком избитая фраза.

– В вашем возрасте это нормально, – сказала она. – Кажется, что время еще есть. Я и сама думала так же. Вы считаете, что можно сделать выбор позже, когда будете готовы. Могу я поговорить с вами откровенно?

– Да, конечно. – Я подалась вперед, чтобы показать, что слушаю ее.

– Я забеременела, когда была на год старше вас. Это было не запланировано. Помню, как у меня тряслись руки, когда я делала тест. Даже держать его в одном положении удавалось с трудом. Я попала в профессию всего несколько лет назад, все время работала, забывала поесть. Просто удивительно, как я смогла зачать. Я была целыми днями на ногах и скрывала беременность до последнего. К тому же отец ребенка не то чтобы играл важную роль в моей жизни. Никто из моих близких не понял, почему я не стала прерывать беременность. Она протекала легко, и я продолжала работать, практически не сбавляя темпа, до самых родов.

Моя дочь появилась на свет днем в ноябре. Я помню, что почти вся листва тогда уже опала. Ветки тянулись к небу, как иглы, и на них еще кое-где держались желтые листья. Прямо-таки сцена из фильма ужасов, если приглядеться. У меня голова разрывалась от мигрени, и я с трудом переносила яркий свет. Но даже это не могло отвлечь от ощущения внезапно наступившей во мне перемены. Можно сказать, это было чувство покоя.

Шеф-повар умолкла и подтянула ноги на диван. Стопы у нее были маленькими и широкими. Она заговорила снова, глядя в стену за моей спиной.

– Я назвала свою дочь Романой. С работы я ушла, чтобы заботиться о ней. Иначе кормить ее было просто невозможно. Я и не ожидала, что привяжусь к ней, а в итоге полюбила ее до безумия. Во время беременности все было не так. Когда я чувствовала толчки в животе, это была не моя дочь, а просто какое-то движение.

Ей исполнилось всего три месяца, но я уже собиралась вернуться на работу. Однажды я подошла к ней, когда она должна была проснуться, а она не дышала. Она лежала в кроватке с закрытыми глазами, как будто еще спала. Я схватила ее и бросилась к машине. Мне даже в голову не пришло вызвать “скорую”, я же доеду быстрее, мне надо было действовать. Я думала только о ее спасении. Я всегда знала, что делать в критической ситуации – если на кухне пожар, если не пришел важный заказ. Я выехала с узких улиц на широкие авеню и вскоре оказалась на круговом перекрестке у Триумфальной арки. Я проезжала его сотни раз, но тут меня будто парализовало. Я никогда не боялась встраиваться в непрерывный поток и часто поддразнивала друзей, которые старались не ездить через площадь Этуаль, но в тот день она показалась мне огромным неуправляемым водоворотом. Машины пугали меня. Не знаю, сколько это продлилось, может, всего секунд десять. Кое-как я стряхнула оцепенение и заметила полицейский автомобиль, стоявший на авеню Виктора Гюго. Я выскочила из машины, оставив дверцу открытой, и закричала. Мне удалось объяснить полицейскому, в чем дело, и он велел ехать за ним. Он включил сирену. Я следовала за ним почти вплотную, и так мы вдвоем выехали на перекресток. Он расчищал мне путь, визжа сиреной и вклиниваясь между машинами, как Моисей, повелевающий морю расступиться. Я знала, что Романа будет жить благодаря этому полицейскому. Разве могло быть иначе? Потом одна из медсестер сказала, что я не до конца пристегнула ее ремнем, а значит, подсознательно понимала, что ее уже не спасти. Но я помню, что слышала щелчок, когда застегивала ремень.

Шеф-повар замолчала. Я поняла, что ее рассказ закончен.

– Вы знаете, что было дальше, – сказала она. – Рестораны, в которых я работала, звезды Мишлен, отношения с Жеромом, наш брак. Сейчас мне почти сорок три. Я люблю свою работу, но мне нужно уйти. Я подыскала себе дом на юге, там недалеко живут мои родители. Я собираюсь стать матерью. Пока не знаю как, но знаю, что я это сделаю. У меня нет сомнений. Но для этого мне нужно оставить кухню.

– Вы не вернетесь к гастрономии? – спросила я, не зная, что еще сказать.

– Гастрономия придала моей жизни смысл. Это был дар. Но я чувствую, что его влияние ослабевает. Может, я должна была поработать в этой сфере какое-то время, посвятить ей одну из глав своей жизни. Может быть, эта дверь закрылась уже давно, но я держала ее открытой из-за Романы.

Следующие три дня я писала статью и почти не спала. Мне нужно было говорить ее словами, от первого лица. Набирая текст, я слышала в голове ее голос. Я была как в бреду. Мне снилось, как ее машина на скорости выезжает на круговой перекресток, но на этот раз другие машины не останавливаются и поток поглощает ее. Она сказала, что я могу писать о чем хочу. И я написала о ее дочери, потому что чувствовала, что она хотела бы именно этого. Она прочла и назвала статью очень хорошей. Я отправила ее редактору, ничего не сказав Давиду. Ответа я ждала с тревогой, в полной уверенности, что моя работа ужасна, что я все сделала не так. Я думала, мне скажут, что это любительский текст. К моему удивлению, редактор позвонил и сообщил, что доволен. Статья вышла через четыре месяца, когда сама шеф-повар уже уехала из Парижа.

Брижит замолчала и перевела взгляд на пустой бокал.

– Странно, – сказала она, – но я чувствовала себя так, будто сама стала шеф-поваром. Не в том смысле, что я хотела готовить, но в том, что я ощутила ее боль. И я поняла, какую свободу дает решение все бросить, начать заново, может быть, даже сделать карьеру в той области, о которой ты никогда не задумывался. Мы отчего-то считаем, что талантливый человек должен развивать свой единственный талант, как будто их у него не может оказаться несколько. Некоторое время я даже была одержима идеей забеременеть. Давида это слегка напугало. Но потом все прошло, как оно обычно и бывает, когда проект исчерпывает себя.

– Вы каждый раз чувствуете подобное? – спросила я. – Авторы поглощают вас?

– Не всегда. Зависит от человека. Иногда это просто работа за деньги.

– Это должно быть ужасно – потерять дочь в таком возрасте.

– Более жестокого потрясения я даже не представляю. С другой стороны, когда становишься родителем, случиться может что угодно.

– Интересно, бывают ли родители, которые лучше подготовлены к такому исходу, – сказала я.

– Моя мать, пожалуй, была даже слишком хорошо к нему подготовлена.

Брижит крутила в пальцах ножку бокала.

Было поздно, почти что время ужина. Люди начинали расходиться. Анук сегодня вечером преподавала. Я сомневалась, что у нас в холодильнике что-нибудь есть. Я даже не могла вспомнить, когда мы в последний раз ходили в магазин. Брижит потянулась к графину с водой и налила два стакана. Один из них она подтолкнула ко мне.

– Я знаю, что это была ты, – сказала она. – Ты рассказала Давиду о своем отце.

Ее слова застали меня врасплох, я замерла. Я должна была догадаться, что они, как муж и жена, все обсуждают друг с другом. Брак – это закрытый мир, как говорила Анук.

– Все нормально, Марго, – продолжала она и накрыла мою ладонь своей. Я не ожидала такой фамильярности. Мои пальцы полностью утонули в ее теплой руке. – Я понимаю, как ты разочаровалась в отце.

Я выдернула руку и положила ее на колено.

– Это уже неважно, – сказала я.

– Он повел себя как трус.

Наедине с собой я называла его трусом, повторяла это слово в мыслях, но, услышав его от Брижит, я содрогнулась, и моим первым порывом было защитить его.

– Он должен был уйти от жены, – сказала она, – но легче продолжать жить по-старому.

– Он не плохой человек.

– Хороший он или плохой, не имеет значения.

– Вы говорите как моя мать.

Брижит засмеялась.

– Какой кошмар. Последнее, чего я хотела бы, так это говорить как твоя мать.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Я прижала к ним пальцы, пытаясь охладить. Мы внимательно смотрели друг на друга. Я не могла понять, что она думает обо мне.

– Он вернется к нам, – сказала я. – Ему просто нужно время.

– Значит, ты примешь его обратно.

– Вроде того.

– Я знаю твоего отца, – сказала она, – знаю, что он за человек, и ты права: ему нужно время. Теперь его очередь продемонстрировать свою преданность тебе и твоей матери. Он должен перед вами извиниться, так ведь?

Брижит не дала мне самой заплатить за кофе. Она придавила счет стопкой монет.

– Наша встреча была приятной неожиданностью, – сказала она, обернула кашемировый шарф вокруг шеи и просунула руки в рукава того же самого длинного пальто, в котором я видела ее в день интервью.

Я не знала, как попрощаться, – нужно ли поцеловать ее в обе щеки? Она дотронулась до моего локтя, скользнула пальцами по моему пальто и пожелала мне всего хорошего.

Что она имела в виду этим “что он за человек” – а что он, собственно, за человек? Действительно ли он, как утверждала Анук, избегает конфликтов и закрывает глаза, чтобы не видеть ужасной правды? Одумается ли он со временем, как сказала Брижит, или совсем отдалится от нас? Раньше, вспоминая, как я звала его под окнами его дома, я чувствовала неловкость и надеялась, что никто меня не видел. Теперь я чувствовала неловкость, потому что он не отозвался. Женщину в окне я помнила смутно. Я даже не могла бы сказать, на каком этаже она стояла, но чем больше я думала о ней, тем больше крепла уверенность, что это мадам Лапьер наблюдала за моей выходкой.

Я часто думала о шеф-поваре и о ее дочери. О том, что она наверняка не могла поверить, когда врачи в больнице сказали ей, что все кончено. В дороге было неважно, что Романа не дышит. Ее мать ехала вперед, прокладывала себе путь между машинами, чтобы добраться до больницы, где девочку должны были спасти, и пока она стремилась к цели, оставалась надежда.

С папой все было иначе. Завершения так и не наступило. C’est fini, enfin[23]. Не было ощущения финала, того, что называют развязкой. Впрочем, я всегда задавалась вопросом, может ли что-то заменить любовь к отцу, существует ли вообще узел, который надо развязывать.

Помню, в одну из суббот я ночевала у Жюльет. Утром солнце начало светить в лицо сквозь прозрачные занавески. Когда зазвонил будильник, я откатилась от нее на другой край кровати. Она не проснулась. Я привыкла к ее будильнику и уже не отличала его от собственного. Я умылась на кухне. Перед уходом я посмотрела на Жюльет. Она безмятежно спала, подложив обе руки под подушку. Таких друзей, как она, у меня больше не было. Осознание нашей с ней близости было грандиозным и болезненным. Мне захотелось лечь обратно и уснуть с ней рядом. Я тихо закрыла за собой дверь.

Анук оставила мне два голосовых сообщения. Она хотела знать, когда я вернусь домой. Обычно она ко мне так не цеплялась, и я забеспокоилась, что сделала что-то не то. В метро я думала о заданиях на завтра. О том, надо ли купить по дороге молоко. Думала о своем разговоре с Брижит и о том, сделает ли папа первый шаг к примирению или мне лучше позвонить ему самой. Я избегала этого звонка, но вдруг это единственный способ снова его увидеть? “Не тяни слишком долго”, – говорила Жюльет. Я ощутила жжение в груди, болезненное желание услышать его голос, увидеть, как он заходит к нам в квартиру и развязывает шнурки. Он тратил на все это довольно много времени – снимал куртку, ставил тяжелый портфель. И еще я знала, что он практически всегда отвечает на мои звонки. Раз он не склонен к конфликтам, мне нужно будет просто сделать вид, что ничего не случилось. Я спрошу, как прошел день, что он ел прошлым вечером на ужин, видел ли он последний фильм Одиара.

Поезд дернулся и остановился. Я встала. Перспектива снова услышать его голос грела меня. Да, надо всего лишь набрать его номер. Я идиотка, что столько ждала. Дорога до дома показалась длиннее обычного. Я взбежала по ступенькам и, добравшись до входной двери, вся вспотела.

Я ожидала, что Анук не будет дома, как обычно, и сначала даже не заметила, что она сидит в темной гостиной с опущенными шторами, подтянув колени к груди. Волосы частично закрывали ее лицо. Она подняла голову и смотрела, как я приближаюсь. Что я такого сделала?

Она часто заморгала, и тут я поняла, что по ее щекам текут слезы. Я увидела на ее лице замешательство и что-то еще, что ужаснуло меня. Она словно раскалывалась на части. У меня в голове закрутились десятки мыслей. Случилось что-то плохое. Она больна. Мы больше не можем позволить себе эту квартиру. Или это папа? Он позвонил сказать, что больше не хочет нас видеть? Может, он потерял работу и больше не министр культуры, – и все из-за нас, из-за того, что я натворила? Я мягко спросила, хорошо ли она себя чувствует. Потом настойчивее:

– Что случилось?

В ее голосе слышалось волнение.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, Марго, – начала она. Потом схватила меня за рукав и притянула ближе. – Ночью умер твой отец.

Я не могла шевельнуться, не могла произнести ни слова. Она повторила то же самое еще раз.

Все разом стихло, как будто стены квартиры исчезли и мы оказались в вакууме. Я опустилась на пол. В груди разрасталось оцепенение. Она положила мою голову к себе на колени.

– Дорогая моя, – сказала она прерывающимся голосом. – Мне так жаль.

В нашем доме никогда не было так тихо. Все звуки поглотило какое-то другое пространство. Сердце колотилось о ребра. Не было ничего, кроме нас двоих, дышащих, потных. Анук сказала, что рано утром позвонила его сестра. Папа умер от сердечного приступа во сне.