История Марго Лемуан Санаэ

Не говоря ни слова, она подняла газету. Заголовок гласил: “У Лапьера роман с театральной актрисой Анук Лув! Министр культуры, супруг Клэр Лапьер, ведет двойную жизнь!”

Я готовилась к тому, что увижу наши секреты в прессе, и все-таки это было странно. Сначала меня охватило головокружительное чувство паники. Изобразить удивление не стоило почти никаких усилий. Я пробежалась пальцами по странице.

– Они знают, кто мы, – сказала Анук бесцветным голосом. Я ожидала взрыва, но она была поразительно спокойна.

– В смысле?

– Журналисты знают о твоем отце.

Она избегала моего взгляда.

– Я понимала, что рано или поздно это случится, но все равно – не знаю почему – у меня такое чувство, что я читаю собственный некролог.

Она умолкла и посмотрела на меня. Ее волосы были собраны в тугой пучок. Она ткнула пальцем в фотографию, которую я выбрала, зная, что это одна из ее любимых. Волосы уложены в блестящие волны и зачесаны за уши, темный фон подчеркивает шею, длинную, как на картинах Модильяни. На черно-белом снимке ее губы не казались такими огромными. Черты лица были резкими и суровыми, а главное – невозможно было понять, сколько ей лет.

– Кто мог так с нами поступить? – спросила она.

Я молчала.

Она покачала головой.

– Но разве это не странно? Летом совсем рядом с домом мы встречаем его жену, а теперь все о нас знают. Прямо-таки чудо, что мы всю жизнь живем в одном городе, но раньше никогда не пересекались. Наверняка это что-нибудь да значит.

Анук мерила шагами кухню. Она была взвлнована, ее черты как-то странно расплылись. Губы словно заполнили всю нижнюю половину лица, подведенные брови поднялись на лоб. Кофе, лизавший стенки чашки, которую она держала в руке, выплеснулся, когда она поставила его на стол.

– Может быть, журналисты знали уже давно, но почему они решили выпустить статью сегодня? – продолжала рассуждать она. – Они явно выбрали момент неслучайно. Или же твой отец сам к этому причастен.

Она покачала головой.

– Нет, невозможно. Он ненавидит, когда интересуются его личной жизнью. Наверняка он сейчас несчастен.

Она села и посмотрела на меня через стол так пристально, будто я могла ответить на ее вопросы.

– О нас знали другие люди из его окружения, – сказала я. Мне хотелось говорить уверенным тоном, но получалось не громче шепота.

– Их не так много, как ты думаешь.

Я поднесла чашку к дрожащим губам. Кофе был горячим и горьким. Анук схватила меня за запястье. В кои-то веки ее пальцы были теплыми, но этот внезапный жест напугал меня.

– Оставайся сегодня дома, – сказала она.

Мы сидели перед телевизором, Анук застыла на краешке стула в напряженной позе. Мы посмотрели новости, передачу о путешествиях, репортаж о рынках в Испании. Я ждала, что она опять заговорит, но она неотрывно смотрела в экран. Я думала, как Давид передал мою историю другому журналисту. Может быть, его попросили назвать источник? Я рассчитывала, что он расскажет все конфиденциально, перешлет фотографию – и этого будет достаточно. В статье ничего не говорилось о том, кто раскрыл тайну, фотография была единственным доказательством. Но я беспокоилась все больше и больше, ругая себя за неосторожность. Что, если он рассказал кому-нибудь обо мне и о нашей переписке? Что, если он показал эти письма?

Через час пришла Матильда, обняла Анук и долго не отпускала. Я не могла припомнить, чтобы они хоть когда-нибудь обнимались. Матильда села рядом со мной и легонько сжала мои плечи.

– Что ты собираешься делать? – спросила она у Анук.

– Ничего. – Та скривилась. – Я знаю, что он будет в ярости. Этого он не хотел.

– Почему? – перебила ее я. – Ты думаешь, он разозлится?

– Ты знаешь своего отца.

– Может, все не так уж страшно, – сказала Матильда.

– Еще как страшно. Я уверена, что сейчас он в стадии отрицания.

– Но вы же должны были это обсудить, – сказала я. – Разве у вас нет плана на такой случай?

– План состоял в том, чтобы продолжать жить как раньше. Чтобы у твоего отца были две отдельные жизни.

Я держала телефон под рукой, как в день рождения, и ждала, что он позвонит. Время шло, статью распространяли другие новостные издания. Мне стали приходить выражавшие самые разные чувства сообщения от школьных знакомых. Раньше эти девочки со мной не разговаривали. “Ты в новостях!” “У тебя все хорошо?” “Я и не знала, что у тебя знаменитый отец”. Диана, Камилла, Лора. Обычно они собирались во дворе, в месте, отведенном для курения. Я была недостаточно популярна, чтобы стать частью их компании. Мы с Жюльет презирали их за то, что они пустышки.

Я поднялась к себе в комнату и отправила сообщение Жюльет. Она не читала новости, и я боялась, что она услышит сплетни. Я объяснила, почему не пришла сегодня в школу. Сердце у меня колотилось, когда я набирала: “Журналисты знают о моем отце”.

Она ответила через полчаса, на перемене между математикой и биологией. “Мне ужасно жаль, Марго. Встретимся у меня вечером? Я буду дома к 18:30”.

До полудня мы смотрели в гостиной телевизор. Матильда приготовила обед – салат с редиской и ломтиками сыра. Она купила свежий багет и прибралась на кухне: запустила посудомойку и вымыла плиту. Анук переместилась в угол дивана, подтянула колени к груди и что-то яростно набирала в телефоне.

– Кому ты пишешь? – спросила я.

– Не твое дело, – ответила она.

Я старалась заглушить гул в груди, однако он становился все громче с каждым часом. Я не находила себе места. От папы не было никаких новостей. Я носила телефон с собой – на случай, если он позвонит. Где он? Ненадолго я представила себе, как они ссорятся с мадам Лапьер, как папа заявляет, что он нас не стыдится. Я пыталась не придавать значения тому, что сказала Анук, – что он должен быть в ярости. Я не ждала такого результата, но даже если он и в самом деле возмущен, стал бы он резко отзываться о нас? Стал бы отрекаться от своего участия в нашей жизни и утверждать, что сделал ошибку? Я не помнила, чтобы он когда-нибудь сердился на меня. Я вышла на балкон и стала смотреть вниз, на тротуар, думая, не интервью ли пришли брать все эти мужчины и женщины, проходившие мимо нашего дома.

Когда я решила пойти к Жюльет, уже стемнело.

– Переночую у нее, – сказала я Анук.

– Смотри не наговори ей лишнего.

– Жюльет не волнует общественное мнение. Она даже новости не читает, – сказала я, оправдываясь.

– Ты не знаешь ее родителей.

– Они не живут в Париже. Им-то такая разница?

– Вы знакомы совсем недолго.

Меня раздражал подозрительный тон Анук, как будто Жюльет нельзя было доверять. Я обулась и помахала Матильде на прощание.

Жюльет ждала меня у подъезда, придерживая дверь ногой. Ее квартира была на седьмом этаже, и от бесконечных подъемов по лестнице икры у нее стали очень крепкими. Когда мы шли наверх, ей нравилось брать меня за руку, будто я чемодан, который можно тащить за собой. Когда мы добирались до нужного этажа, я каждый раз почти задыхалась. Я бросилась к ней на шею. Я сказала, что он весь день не выходил с нами на связь.

– Клянусь, это не я, – сказала она, как только мы переступили порог квартиры. – Я ни единой душе не говорила, даже маме.

Мы сели на кровать, скрестив ноги по-турецки, друг напротив друга.

– Я знаю, что это не ты, – сказала я.

– А кто, как думаешь? – Она изучала мое лицо.

Я пожала плечами.

– За эти годы много народу узнало.

– Ты чувствуешь облегчение от того, что теперь все открылось?

– Мне легче, – призналась я, – но меня кое-что беспокоит. Анук уверена, что он будет все отрицать.

– В смысле?

– Скажет, что нет никакого романа и что я не его дочь.

– Он так не сделает.

Но не успела Жюльет произнести эти слова, как я поняла, что она ошибается. Как она может предсказать его реакцию? Она его никогда не видела. Наверное, она заметила ужас на моем лице, поэтому с нажимом повторила сказанное и поспешила сменить тему, заговорив об уроках, которые я пропустила.

Мы принялись за задание по математике, но уже через несколько минут я отвлеклась и начала думать о папе. Как в дурмане, я откинулась на подушку. Жюльет хватило такта не задавать вопросов. Она продолжала решать задачу, а я наблюдала за ней. Мы легли рано, через час после ужина. Я проснулась посреди ночи, когда Жюльет пошла в туалет. Перед тем как снова лечь, она задернула шторы и соединила их скрепкой.

Я лежала без сна целую вечность, закрыв глаза, и ждала будильника. Когда в шесть он наконец прозвенел, мы выбрались из кровати и по очереди сходили в душ. Потом съели мюсли с молоком, добавив для сладости какао.

– Можешь надеть что захочешь, – сказала Жюльет, открывая шкаф.

Я выбрала ее джинсы, которые мне очень нравились, хотя были тесны в талии. Мы оставили миски отмокать в раковине и пошли в школу.

Эта неделя шла в другом ритме – дни тянулись, долгие, раздувшиеся, и время можно было определить только по восходам и закатам. В школе кое-кто перешептывался и поглядывал на меня, но по большей части одноклассники то ли ни о чем не знали, то ли их это не волновало, а учителя никогда не стали бы баловать нас вниманием – по крайней мере, публично. Мы с Жюльет сидели бок о бок и механически выполняли все, что требуется. Мы слушали и записывали, как нас учили все эти годы.

В последующие дни появились и другие статьи. Театральная карьера Анук снова стала предметом обсуждения: всячески препарировалась ее легендарная роль в “Матери”, высказывались догадки, что она могла намекать на роман в своих моноспектаклях. Но критики не нашли в ее творчестве ничего, что указывало бы на связь с Лапьером.

Как Анук и предсказывала, сначала папа все отрицал и утверждал, что мы не имеем к нему никакого отношения. На то, чтобы сознаться, что роман действительно есть, у него ушла неделя. Он сообщил об этом в письменном заявлении. Я была раздавлена. Я хотела, чтобы он признал меня, а тут он сразу после разоблачения делает вид, что я ему не дочь, и твердит, что никогда не вступал в связь с Анук Лув. Появились его новые фотографии с мадам Лапьер, на которых она была в жакете из плотной ткани, собирающемся в складки на локтях. У нее было мраморное лицо женщины, которая будет получать продукты исключительно по карточкам, если начнется война. Я направила всю энергию на то, чтобы обвинить ее, как будто папино отречение от нас было делом ее рук. Статей все прибывало и прибывало, но через несколько дней поток иссяк. Спустя две недели публика, по-видимому, утратила интерес. Удивительно, как быстро переменился ветер, как только эту новость вытеснили другие.

Я ждала письма от Давида. Мы не общались с того дня, как вышла статья. Он написал через неделю, спросил, как я и может ли он чем-нибудь помочь. Не такой реакции он ждал от моего отца.

Моим первым порывом было обвинить его. Я знала, что он не несет ответственности за папины попытки отказаться от нас, но письмо было коротким и формальным и в нем не чувствовалось прежнего тепла, как будто теперь, после публикации, он хотел отстраниться от меня. Чем он мог помочь? Я отправила ему две строчки в ответ, сообщив, что у нас все в порядке. “Моя мать будет очень рада, если вы возьмете у нее интервью, – написала я. – Она любит ваши материалы”.

Я не планировала просить его взять интервью у Анук. Эта идея пришла мне в голову, уже когда я писала ответ, и потом я сочла ее дурацкой. Если Давид встретится с Анук, он может упомянуть обо мне, и она сразу почувствует неладное, потому что я не говорила о нашем с ним знакомстве. Она умела догадываться о связях между людьми, особенно если что-то подозревала. С другой стороны, в последний раз статья о ней появлялась в журнале еще в прошлом году. Я знала, что она будет польщена и немедленно ухватится за это предложение, а когда интервью прочтет папа, он вспомнит о ее актерском таланте. Это была еще одна возможность для нас заявить о себе.

– Нужно взять на себя ответственность за то, кто мы такие, – сказала Анук, словно признавая поражение. – Не думаю, что за этим стоит его жена. Попытки все отрицать вполне в духе твоего отца. Журналистам этот случай не особо интересен, потому что он остался с женой. Самый обычный финал.

Мне казалось, что я разыграла свою единственную карту. Она должна была преобразить мой мир, сменить многолетнее молчание на возможность узаконить наше родство. Но все произошедшее только раскрыло нашу тайну и перевернуло наши жизни.

– Он еще может от нее уйти, – сказала я.

– Ему не хватит смелости.

– Ты уверена?

– Это даже никогда не обсуждалось. – Глаза Анук сверкали. – Я же тебе говорила.

– Когда мы его увидим?

– Не знаю.

Она стала причесываться и показала мне несколько седых волос.

– Они у тебя всегда были, – сказала я.

Она захотела, чтобы я выдернула их пинцетом. Спорить было бесполезно. Встав у нее за спиной, я начала вырывать их один за другим и класть на стол, чтобы показать ей. Она рассматривала маленький клубок волос.

– Я как Мария-Антуанетта, которая якобы полностью поседела в ночь перед казнью, – сказала она.

По крайней мере, склонности драматизировать моя мать не утратила. В этот момент нам полагалось сблизиться, но я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Кожа у меня зудела от волнения, и я отстранилась от Анук.

Она любила его. Я и так знала, что она любит его, но это стало еще более очевидно в последние дни сентября, когда она стирала его носовые платки и тщательно их отглаживала. Она знала, как для него важно носить чистые, выстиранные вещи. Я давно уже не думала о своих родителях так. Может, они были вместе все эти годы, потому что любили друг друга, а вовсе не из-за меня, и, может, если бы я не родилась, папа ушел бы от жены к Анук.

Я была несчастна. Морщинки вокруг губ Анук обозначились резче, под глазами появились синяки. Я знала, что если дотронусь до них, то почувствую стук крови. Друзья, за исключением Матильды и Тео, злились на нее. Она держала их в неведении все эти годы, утверждая, что мой отец – актер, который бросил ее еще до моего рождения. Они перестали приходить, и в квартире впервые за долгое время стало тихо. Анук отличалась принципиальностью – она была из тех, кто соврет или унесет секрет в могилу, – и поэтому ее друзья доверяли ей самые постыдные тайны. Может быть, именно за это папа и выбрал ее. Впрочем, некоторые из ее друзей любили внимание журналистов, причем неважно, хорош или плох был повод. Они по природе своей обожали сплетни. Едва ли папа заподозрил Анук в том, что она раскрыла их роман, но он мог подумать, что она виновата косвенно.

– Почему он до сих пор не пытался с нами поговорить? – спросила я наконец.

Анук посмотрела на меня так, словно я неспособна это понять.

– Потому что он боится. Он всегда хотел угодить всем и каждому, а теперь упал в глазах всей общественности.

Однажды вечером, вернувшись домой, я обнаружила, что квартира пуста. Вот уже две недели Анук в это время бывала дома, и я не ожидала, что она уйдет. Я обошла все комнаты. Свидетельством того, что папа приходил к нам, служили разве что кое-какая его старая одежда, носовые платки и головка сыра “Конте” в холодильнике.

Я остановилась посреди гостиной, бездумно оглядела мебель и увидела ее новыми глазами. Обтрепавшиеся края дивана, купленный с рук журнальный столик, дешевый стеллаж для книг, отделанный под bois[16]. Папа не покупал нам красивых вещей, и я злилась на него за то, что он не дает нам большего. Я знала, что Анук принципиально отстаивает свою независимость, но теперь, осмотревшись, почувствовала стыд.

Папа хранил в нашем шкафу с зимней одеждой свою виолончель – единственную ценную вещь, которую ему купили родители. Он обожал ее. Виолончель была темной и блестящей, с плавными изгибами. Снизу выглядывал шпиль. Это был тяжелый инструмент.

Снаружи по балкону барабанил дождь. Я представила, как они с мадам Лапьер сидят у себя дома на кожаном диване, как ее стопы лежат на его коленях. Они тоже слушают шум дождя, приятный перестук капель.

Я подняла виолончель и с грохотом ударила ее об пол. Низ треснул, и шпиль вдавился в корпус. На миг у меня в груди разлилось удовлетворение. Вот и все. Я позвоню ему, напишу ему и в самых резких выражениях расскажу, каково нам пришлось. Он что, думал, у него получится притвориться, будто нас не существует?

Правда, уже скоро я почувствовала себя ужасно. Я собрала щепки, понимая, что починить виолончель втайне от Анук невозможно.

Будто в оцепенении, я поднялась к себе и легла на кровать. Я долго плакала, подтянув колени к подбородку и впиваясь зубами в ткань джинсов. Потом закрыла глаза, мечтая исчезнуть хоть на секунду. Сила этого желания всегда меня успокаивала. Я так и лежала под открытым окном, пока дождь не кончился. В комнату ворвался холодный ветер.

Через окно мне было слышно, как на улице ссорится какая-то пара. Женщина ходила туда-сюда, и ее каблуки стучали по тротуару. Я разобрала несколько слов, и мне на мгновение приоткрылся чужой мир. “Ты забыл купить молоко. Ты никогда не приходишь вовремя. Конечно, я тебя люблю”.

– Конечно же, ты желанный ребенок, – сказал он в тот день, когда я плакала в машине после нашего путешествия в Нормандию на выходные. Мне не хотелось возвращаться домой, к Анук, без него. Перед этим я высказала ему, что я для него нежеланный ребенок, что он не признал меня, когда я родилась.

– Ты желанный ребенок, ma chrie, – повторил он.

Я слушала, как ругается пара на улице, и меня согревала глупая надежда. Облегчение было настолько сильным, что опьяняло, как текущий по жиам алкоголь. Это все пройдет.

9

Недели шли, сентябрь сменился октябрем, и все вокруг теперь было усыпано листьями, превратившимися из зеленых в золотые и ржавые. По утрам стоял густой туман. Мы продолжали жить в прежней неопределенности и с прежними надеждами. У нас были экзамены почти каждую неделю, эссе по философии и огромные devoirs[17] по математике, которые мы с Жюльет делали до полуночи. Перед тем как лечь, мы часто сверяли решения по телефону. Мы ложились в двенадцать, вставали в шесть, и все начиналось заново.

В отличие от других матерей, Анук редко переживала из-за моих оценок и редко интересовалась моими домашними заданиями. Она считала, что школьная система – варварство и подавление творческого начала. “Ты слишком серьезна”, – часто повторяла она. Может, она и была права, но ничего другого я не знала и поэтому защищала школу. В любом случае для меня было важно папино одобрение, а ему бы хотелось, чтобы я хорошо сдала выпускные экзамены.

Однажды утром Анук сказала, что к ней обратился Давид Перрен. Тот самый журналист, который писал о Фабрисе Лукини.

– Наверное, он знаменит, – сказала я ровным голосом.

– Он хочет взять у меня интервью. Только представь. Видимо, это из-за истории с твоим отцом.

Я догадывалась о ее внутренней борьбе. После разоблачения она неоднократно отказывалась давать интервью, считая, что их жизнь должна оставаться их личным делом. Мы обе помалкивали и меняли тему, если друзья проявляли слишком большое любопытство. Вдруг он начнет задавать личные вопросы по поводу отношений с папой? Она не была готова предать его после двадцатилетнего молчания.

Но отказаться от выгодного для ее карьеры интервью с Давидом Перреном она не могла, и я уже знала, что она согласится, прежде чем она произнесла это вслух.

Я планировала провести этот вечер у Жюльет. Я боялась оставаться в одной комнате с Давидом и Анук – вдруг она почувствует, что мы знакомы? Но в день интервью, утром, когда я уже собиралась выходить, Анук потребовала, чтобы после уроков я сразу шла домой. Она хотела, чтобы я приняла участие в разговоре.

– Я не люблю интервью, – напомнила я.

– Нам нужно продемонстрировать близость, – сказала она, – тесную связь матери и дочери.

– Но у меня горы заданий, и Жюльет ждет.

– Ты ведешь себя как избалованный ребенок. Я прошу всего об одном одолжении.

Она повернулась ко мне спиной. Было заметно, что ее беспокоит перспектива остаться наедине с журналистом, которым она восхищается. Ей было несвойственно просить у меня помощи, но пресса очень интересовалась нами в последние недели, и я понимала, что для нее это нелегко.

Анук говорила и говорила о Давиде, о том, какое влияние имеют его очерки, как он умеет преподнести личную историю и добавить в портрет деталей. Он никогда не гонится за сенсациями. Он – человек принципа; его карьера начиналась на задворках “Радио Франс”. Она питала симпатию к тем, кто достиг успеха своим трудом.

Она наспех навела порядок в гостиной, и ее действия выдавали человека, который редко прибирается по собственному желанию. Она собрала ворох одежды с дивана и отнесла в свою комнату. Поставила чашки и стаканы в раковину и вытерла губкой пыль с журнального столика.

– Ты придешь на интервью, – сказала она, ставя на этом точку.

Весь день, пока одни уроки сменялись другими, я с ужасом думала о встрече с Давидом и о том, какие вопросы он может задать. Я не была опытной актрисой, как моя мать, и не обладала талантом демонстрировать свои чувства, оказываясь в центре внимания. Молчание давалось мне лучше.

Мы с Жюльет простояли в очереди в кафетерий полчаса, почти весь перерыв, но мне впервые не хотелось есть. На обед были спагетти болоньезе, и все поспешно хватали дымящиеся тарелки. Сама паста всегда оказывалась слишком мягкой и водянистой, но порции были гигантскими, и сыра можно было брать сколько угодно, поэтому спагетти болоньезе стали одним из наших любимых блюд наравне с cordon bleu[18] и картошкой фри. Я села напротив Жюльет и принялась подбирать вилкой соус, не трогая спагетти. Соус был таким холодным, что сыр в нем не таял, но мы всегда добавляли еще, потому что за сыр не надо было платить.

Я рассказала Жюльет о журналисте, который должен брать у нас интервью.

– И что ты ему скажешь? – спросила она.

– Не знаю. Говорить будет в основном Анук.

– А с отцом ты уже общалась?

Я покачала головой. Он не давал о себе знать уже месяц, но я ждала, что это он мне позвонит, а не я ему. Разве он не должен извиниться за то свое заявление, будто мы с ним никак не связаны? У него ушла неделя на то, чтобы признать роман.

– Он ведет себя как ребенок, – сказала Жюльет. – Совсем как мой папа. Первый шаг всегда должна делать я. Иногда я жду по несколько дней и думаю, что мне хватит характера выдержать, не идти на контакт. А потом все равно звоню. Я не готова вычеркнуть его из своей жизни.

– Потому что ты думаешь, что однажды он изменится.

Жюльет кивнула. Я знала, что у нее сложные отношения с отцом. Он не одобрял ее планов и считал, что она должна сделать более традиционный выбор. Раз в месяц он звонил ей, чтобы сказать, что у нее как у кинорежиссера нет будущего, что она будет жить бедно, что она слишком рассеянная, чтобы добиться успеха.

Мы ковырялись в тарелках. Я разломила булочку пополам и обмакнула мякиш в соус болоньезе. В последние недели у меня пропал аппетит, я ела с трудом, а когда передо мной оказывалась слишком большая порция, начинала нервничать. Наконец я нарушила молчание.

– Не понимаю, почему он меня избегает. Его сыновья уже взрослые, а жену он даже не любит. Почему он не пытается связаться с нами?

Жюльет подумала, прежде чем ответить.

– Кто знает, что сейчас творится у него в голове? Наверное, он даст о себе знать, когда скандал утихнет. Или можешь попробовать позвонить сама.

– Я даже не знаю, с чего начать. Что я ему скажу? Мы с ним не ссоримся по-настоящему. Это не то же, что с матерью.

Жюльет вытерла губы салфеткой и налила нам воды из графина, стоявшего на столе. У нее были короткие светлые ресницы, обычно незаметные, но сегодня на них падал свет, льющийся в окна кафетерия.

– С моим папой проблема в том, что иногда он просто удивительный, – сказала Жюльет. – Бывает, мы с ним говорим, и я понимаю, что он прекрасного мнения обо мне, что на самом деле он не хотел меня критиковать. Просто наши точки зрения не совпадают. Может быть, и твой папа такой же. Позвони ему. Не тяни слишком долго.

Раньше я думала, что знаю своего отца – хотя бы немного. Но теперь, представляя, как буду звонить ему, я приходила в ужас, как будто мне предстояло говорить с чужим человеком.

– Ты боишься показать ему свои чувства, – продолжала Жюльет. – Я понимаю.

Я сцепила пальцы под подбородком. Я боялась еще и того, что эмоции возьмут верх, когда я услышу его голос. Что, если в этом уязвимом состоянии я признаюсь в содеянном? Может быть, разумнее подождать, пока позвонит он, и тогда я буду спокойно слушать.

– Ты не ешь, – сказала Жюльет, посмотрев на мою тарелку. Сама она почти доела свою порцию, и у нас оставалось пять минут до начала урока.

Я накрутила холодные спагетти на вилку, отправила их в рот, глядя на Жюльет, и принялась разжевывать пасту, пока не заставила себя ее проглотить.

– Les papas[19], – сказала я со вздохом, как будто мы знали все их недостатки, как будто мы не любили их всей душой.

Когда я вернулась, Анук мерила шагами гостиную. Глаза у нее были темные и большие, подведенные угольно-черным. Она переоделась в черные брюки и шелковую блузку, но осталась босиком, и малиновые ногти на ногах были видны издалека.

– Давид будет через пять минут, – сказала она, посмотрев на часы.

Я чуть было не дотронулась до ее руки ободряющим жестом. Она запустила пальцы в волосы, растрепав кончики, чтобы придать им объема. Судя по тому, что волосы были мягкими и пушистыми, она с утра их вымыла.

Я вышла на балкон, чтобы успокоить колотящееся сердце. Руки были влажными и холодными. Мне хотелось выглядеть собранной. Я посмотрела на знакомый тротуар, на водосточный желоб, у которого я иногда сидела и ждала прихода Анук, если забывала ключи. На другой стороне улицы в дверях магазина, подбоченившись, стоял мясник в белом, как кость, фартуке. Он вытер лоб и исчез внутри. Он заранее знал, что мы будем брать, как только мы переступали порог. Четыре кусочка ветчины и один pt de campagne[20]. Вечернее небо озаряло все вокруг зыбким синим светом.

Я вернулась в гостиную и закрыла за собой балконную дверь. Анук была в своей комнате наверху – то ли поправляла макияж, то ли переодевалась. Я сидела на диване и ждала. В доме стало темнее, и я включила лампу рядом с диваном. Тут зазвенел домофон, и Анук сбежала вниз по лестнице. Я слышала, как она говорит “алло” из прихожей, нажимая на кнопку.

– Иди сюда, – сказала она, оглянувшись на меня. – Нечего там сидеть.

Давид выглядел так же, каким я его запомнила, только подстригся короче. Одет он был просто, рукава закатаны до локтей, рубашка заправлена в джинсы. На руке у него висела кожаная куртка. Он представился нам обеим таким тоном, который предполагал, что мы с ним не знакомы. Я была ему за это благодарна, и волнение у меня в животе немного улеглось. Когда он переступил порог, я увидела, что следом входит женщина. Сначала она поздоровалась с Анук, потом повернулась ко мне.

– А ты, видимо, Марго, – сказала она.

Я никак не ожидала, что у Давида есть жена, и уж тем более – что он приведет ее к нам. Он даже не намекнул, что женат, – он описывал жизнь, какую ведут холостяки, и ни разу не упомянул о партнерше, и Анук ее не упоминала тоже. Давид объяснил, что его жена тоже пишет и часто помогает ему с работой.

Кожа у нее была золотистой и сияющей, как очищенный персик, и вся она источала энергию, словно состояла из заряженных частиц. Я пыталась найти на ее лице морщинки или изъяны, но нет – все безупречно. Она стояла, слегка расставив ноги в мужских “оксфордах”, в длинном пальто, доходящем до щиколоток и едва ли не подметающем пол, в белой хлопковой рубашке, и выглядела потрясающе.

Она наклонилась, чтобы поздороваться со мной, и я ощутила запах ее духов – цитрусовые и древесные нотки. Глаза у нее были черными, но в то же время золотились, как и кожа, словно в ее голове скрывался невидимый источник света. Ее звали Брижит.

Мы сели в гостиной. На столе между нами лежал диктофон.

Давид начал с того, что давно восхищается актерскими работами Анук. Я почувствовала, как сидящая рядом Анук расслабляется, купаясь в лучах его комплиментов. Скоро она забудет о моем присутствии. Я все глубже вжималась в диван, а ее спина становилась все прямее. Она почти не моргала. Давид заговорил об Антигоне – одной из первых важных ролей Анук, которую она сыграла в восьмидесятых. Он прочел рецензии, и больше всего ему запомнился один фрагмент – когда Антигона, встав на самом краю сцены, близко к зрителям, раскачивается всем телом и почти падает в первый ряд. Для этого требовалась большая ловкость – балансировать на пальцах и пятках, напрягать мышцы живота и не показывать, каких это стоит усилий. Танцевальное прошлое Анук позволяло ей удерживать равновесие, создавая впечатление, что она падает. Один из критиков назвал это почти неуправляемым раскачиванием маятника. Сильный запах ее жасминовых духов доносился до зрителей в первом ряду. Это создавало ощущение интимности и как бы разрушало стену между актерами и публикой.

Я смотрела на журнальный столик. Анук кивала, соглашаясь с Давидом. Когда я подняла голову, мои глаза встретились с глазами Брижит. Разговор, по-видимому, казался ей занимательным. Она поставила локти на колени и подалась вперед, будто хотела что-то сказать. Давид умолк, предоставляя ей возможность задать вопрос.

– Мы слышали, что он был там, – сказала Брижит.

Я заметила, что плечи Анук слегка напряглись.

– Кто? – спросила она.

– Бертран Лапьер. Хотя тогда он только начинал свою политическую карьеру.

– Мы познакомились после спектакля. Это был последний показ. Как вам известно, он любит театр, и меня поразило, что он читал Ануя.

– Как вы считаете, это ваша актерская игра его соблазнила?

– Тем вечером мы просто обменялись парой слов. Мы стали близки много лет спустя.

– Он сидел в первом ряду?

Анук улыбнулась.

– Спросите у него самого.

– Сейчас многим интересно, не повлиял ли он на вашу карьеру, – сказал Давид, меняя тему. – Он и раньше был связан с искусством, а после того, как стал министром культуры, тем более.

– Он поддерживал меня и приходил на спектакли, но никогда не требовал, чтобы ради него я изменила образ жизни. Я не чувствовала необходимости смешивать наши отношения с моим творчеством.

– Вы оба – публичные люди. Как вам удавалось оставаться на виду и сохранять свой союз в секрете?

– У нас обоих было достаточно личного пространства и независимости, чтобы развиваться профессионально. Мне, во всяком случае, это дало больше свободы для продолжения актерской карьеры. А еще это дало мне возможность сблизиться с Марго.

Анук повернулась ко мне и погладила мою коленку. Ее глаза затуманились. Моя мать играла роль.

– У нас с Марго уникальная связь, – продолжала она. – Мы всегда жили с ней вдвоем.

– У вас не было других партнеров? – спросил Давид.

– Нет.

– Вы не против, если мы вернемся к теме карьеры? – спросила Брижит. – Мне любопытно, как скажется раскрытие тайны на вашей работе. У вас всегда очень личные спектакли. Вы по-прежнему будете молчать о ваших отношениях?

– Я скажу другими словами то, что уже говорила, – ответила Анук. – Все это время он был частью моего творчества. Похоже, люди не так догадливы, как сами считают.

Анук помолчала. Казалось, она обдумывает, что сказать дальше.

– Впрочем, ваш вопрос как будто подразумевает, что мы все еще состоим в отношениях.

У меня по коже побежали мурашки. Мне и в голову не приходило, что они больше не вместе. Бывало, он отсутствовал подолгу и не приходил месяц-другой, но потом всегда возвращался.

– Так значит, вы подтверждаете, что расстались с ним? – сказала Брижит.

– Да. – Анук выдержала ее взгляд.

Я резко поднялась с дивана, чувствуя, как воздух встает комом в горле.

– Пойду выпью воды, – сказала я. – Вам принести?

Брижит и Давид расплывались у меня перед глазами. Они оба покачали головой: нет, спасибо. Я вышла из гостиной на негнущихся ногах, втянув голову в напряженные плечи. По лицу разливался жар. Я закрыла за собой кухонную дверь и прислонилась к стене, ощущая тяжесть в груди. Кое-как вытерла глаза и налила в стакан воды.

На кухне было темно, сюда проникал только свет от соседских окон. Я плеснула воды в лицо, вытерлась полотенцем для посуды, от которого пахло луком, вышла в неосвещенный коридор и нос к носу столкнулась с Брижит. Она искала туалет.

– Сюда? – спросила она, указывая в глубину коридора.

– Да, – сказала я. – И налево.

Она помедлила, словно хотела что-то добавить, и я ждала, завороженная мягким сиянием ее кожи.

– Извини, если мы перешли черту, – сказала она.

Я мило улыбнулась.

– Ничего такого, о чем бы нас не спрашивали раньше.

– Я помню, каково это в твоем возрасте, но, знаешь, ты не обязана всегда скрывать боль.

Брижит говорила ласково, но я почувствовала в ее словах подспудную резкость, словно она то ли узнала в этом описании себя, то ли осуждала меня. Я пропустила ее замечание мимо ушей. Я никогда не понимала, что отвечать, когда взрослые говорили о том, что я знаю и чего не знаю в свои годы. Что я могу с этим поделать? Мне столько лет, сколько есть.

– Вы напишете хороший материал, – сказала я. – Не похжий на все остальные.

– Я – нет. Это Давид будет писать.

Я удивилась. Я думала, что они собираются работать над статьей вместе, раз уж он взял ее с собой. Я спросила, будет ли она ему помогать.

– Да, с интервью.

– А еще что вы делаете?

– Вообще? – Она подняла брови. – По утрам варю кофе. Занимаюсь стиркой. Иногда пишу.

Я ощущала все меньше неловкости рядом с ней и даже отважилась пошутить.

– Где Давид вас вообще откопал? – сказала я. – Вы как будто из пятидесятых.

– Пережиток прошлого, да? – Она негромко рассмеялась.

Глаза привыкли к полумраку коридора. Рассмотрев ее внимательней, я поняла, что она моложе, чем мне показалось вначале.

– Мне хотелось бы почитать ваши тексты, – сказала я.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»