История Марго Лемуан Санаэ

9

Вернувшись домой, я услышала доносившиеся из гостиной голоса. Я вошла и с изумлением обнаружила там Жюльет и Анук. Они сидели на диване и оживленно беседовали.

– Марго! Я тебя искала, – сказала Жюльет. – Я думала, ты дома.

– Она теперь постоянно где-то пропадает, – сказала Анук.

Это меня разозлило. Я могла бы сказать то же самое и о ней: в последнее время она то и дело закрывалась у себя в комнате и держалась так же отстраненно, как и я. Поэтому было особенно странно видеть, как она сидела с ногами на диване рядом с Жюльет.

– Я ходила погулять, – сказала я, намеренно не замечая вопроса в глазах Жюльет. И вышла в прихожую, чтобы они не видели мои покрасневшие щеки. Сняла обувь и повесила пальто на крючок.

Когда я вернулась в гостиную, Анук предложила мне сесть. Я села напротив них на стул. Жюльет отодвинулась от моей матери. Я отметила, что она прислонилась к подлокотнику, как будто хотела увеличить расстояние между ними.

– Жюльет как раз рассказывала мне о своем фильме, – сказала Анук. – Ты про него знаешь?

– Да, – сказала я.

Мне было неприятно думать, что они сидят в нашей квартире и болтают уже бог знает сколько времени. Такое ощущение, что, когда я пришла, говорили они обо мне, а не о фильме. И неважно, что я была у Брижит, о которой никто из них не знает.

– Продолжай, – сказала Анук, на этот раз обращаясь к Жюльет.

– Неловко отнимать у вас столько времени.

Жюльет уперлась ладонями в диван, как будто собираясь встать. Я заметила, что она избегает моего взгляда. Я игнорировала ее уже несколько недель, уклоняясь от ее вопросов и утверждая, что мне удобнее заниматься в одиночестве у себя в комнате или что я нужна Анук. То, что сначала было пустой отговоркой, вошло в привычку.

– Ты должна пересказать ей сюжет фильма, – сказала я, обращаясь к Жюльет и отчаянно пытаясь не дать румянцу проступить на лице. – Задумка у тебя отличная.

Глаза Жюльет засияли, ей хотелось порадовать Анук.

– Меня вдохновила ваша история, – сказала она моей матери. – Про женщин в буфете, которые расхватали все сэндвичи.

– Ах да, на конференции.

– То, как вы описали этих женщин, набросившихся на сэндвичи, не давало мне покоя, и я все время представляла эту картину – как они сгрудились вокруг стола и набирают больше, чем могут съесть, больше, чем влезает на тарелку, а вы стоите в стороне. Я чувствовала, что здесь есть что-то, о чем можно поразмыслить, но не могла толком понять, что именно. Вот вы приходите на конференцию для женщин, на мероприятие, цель которого – укрепить ваши взаимоотношения, и во время обеда все идет насмарку. Почему? Я написала сценарий, в котором отражено это противоречие. Я выдумала историю про женщин, вынужденных нападать на других женщин.

Жюльет сделала паузу и посмотрела на меня, ища поддержки. Готовила ли она эту речь перед приходом сюда? Я кивнула, чтобы она говорила дальше.

– Действие разворачивается в глухом городишке в провинции, – продолжала она. – Мэр в этом городишке – всегда женщина, и ее выбирают при помощи ритуала укусов. Каждые десять лет в ратуше собираются кандидатки в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Одна за другой они кусают прежнего мэра, пока она не умрет. Та женщина, которая нанесла смертельный укус, становится новым мэром.

Анук улыбнулась.

– Мне нравится: одна женщина до смерти загрызает другую и потом занимает ее место.

– Марго будет играть обоих мэров, – сказала Жюльет.

– Правда? – Анук повернулась ко мне. – А как? Ты никогда раньше не играла.

– Фильм будет состоять из крупных планов, – пояснила Жюльет. – Я сниму некоторые части тела, а потом отдельно лицо.

– Сцен насилия должно быть как можно меньше. Демонстрируй в кадре кровь только тогда, когда это необходимо. Остальное предоставь воображению зрителя.

Пока Анук говорила, Жюльет делала записи в блокноте. Я наблюдала за своей матерью, за тем, как удобно она сидит, закинув ногу на ногу, как подкрепляет жестами свои слова. Должно быть, она прекрасный преподаватель, подумала я.

– Ты знаешь что-нибудь о “Матери” – пьесе, в которой я играла? – спросила Анук.

– Вы были звездой, – сказала Жюльет. – Я читала отзывы.

– Гениальность этой пьесы в ее финале и в том, что происходит за кулисами. В кульминационной сцене я стою на коленях перед ванной, спиной к залу. Им внушили, что в ванне мои дети, хотя на самом деле там только вода. Я ласково говорю с детьми. А чуть позже, когда я их убиваю, зрители видят мои руки, ныряющие в воду. В это же время маленькие актеры, которые играют моих детей, кричат за сценой. Их крик усиливается громкоговорителями, установленными по всему залу. Понимаешь, тебе нужен толчок, нечто такое, что пробудит воображение зрителя, как вот этот детский плач. Лучше оставить только намек на насилие.

Жюльет молча обдумывала слова Анук.

– А если показать руки и ноги прежнего мэра в тот момент, когда ее кусают? – робко спросила она. – Я могу снять, как они скрючиваются, выгибаются, напрягаются от боли.

– Как пальцы ног скребут по полу, – сказала Анук.

– Это похоже на “Что ни день, то неприятности”.

Слова вырвались у меня прежде, чем я успела одуматься.

– Что это? – спросила Жюльет.

– Фильм ужасов Клэр Дени, – сказала Анук. – О похоти и каннибализме.

Голос ее был полон восхищения.

– Как ты узнала об этом фильме? – спросила она меня. – Я не знала, что у нас он есть.

– Мне дали посмотреть.

– Твой отец любил Клэр Дени, но не выносил фильмы ужасов. Не думаю, что он его смотрел.

Анук быстро переключилась обратно на Жюльет, и я почувствовала, что она намеренно не смотрит на меня. Мои уши пылали.

– В этом фильме в основном показывают, как лицо актера искажается от боли, но ты не сразу видишь, что именно причиняет ему эту боль, – добавила я.

Я поежилась, вспомнив финальную сцену: мужчина соблазняет женщину, которую преследовал на протяжении всего фильма. Они целуются, прижавшись к ее шкафчику в раздевалке отеля. Он увлекает ее на пол, раздевает и целует в живот. Ее лицо покрывается румянцем удовольствия, но когда мужчина вгрызается в нее, то желание сменяется болью, а стоны переходят в крики ужаса.

Жюльет сказала, что поищет этот фильм или, может, я дам ей посмотреть. Я прикинула, смогу ли попросить его у Брижит или даже тихонько взять и потом вернуть, чтобы она не заметила. Пока я думала об этом, Жюльет поблагодарила Анук за совет и сказала, что теперь она лучше готова к съемкам и знает, что делать.

– Нет, не знаешь, – отозвалась Анук. – Ты и не должна знать. Знание придет к тебе, когда ты возьмешься за камеру, а потом – когда сядешь за монтаж.

– Лучшие истории получаются тогда, когда отдаешься на волю неопределенности, – сказала я, цитируя фразу, которую часто повторяла Анук. Она одобрительно засмеялась и похлопала меня по плечу. Иногда я знала, как ей угодить.

Я спросила Жюльет, не хочет ли она остаться на ужин, но она сказала, что ей нужно идти домой писать эссе по философии. Я проводила ее до дверей. Завязывая шнурки, она покосилась на меня.

– Ты же не злишься, что я пришла без предупреждения? Я звонила тебе дважды, но твой телефон был выключен.

Я положила руку ей на плечо, дотронувшись до мягкой ткани ее поношенной рубашки. Как-то раз я сама надевала эту рубашку. В груди расплывалась непривычная нежность, как будто мы теряли друг друга.

– Ты всегда можешь приходить к нам, – сказала я.

– А где ты сегодня была?

– Тут, рядом. В Люксембургском саду. – Я говорила неопределенно, ожидая, что сейчас ложь выйдет наружу и отразится на моем лице.

Жюльет поцеловала меня на прощание и надела пуховик.

Я помедлила в дверях, наблюдая, как она спускается по лестнице. Я помахала энергичней, чем обычно.

– Будь осторожна по дороге! – крикнула я.

По утрам я обычно вставала в полшестого, чтобы подготовиться к тестам. Меня возмущало, что Анук проводит в кровати еще час или два. Со стороны ее взрослая жизнь казалась очень легкой.

Я решила, что не буду поступать в Институт политических исследований – для папы это уже не имеет значения, и он меня не осудит. Вместо этого я собиралась пойти изучать антропологию, психологию или литературу в один из университетов. Проще было выбрать обычное направление, и к тому же в каком-то смысле меня вдохновляла Брижит с ее писательской карьерой. Она получила докторскую степень по психологии. Раньше я считала, что мы обязаны поступать на то направление, которое выбрали в старших классах. Анук училась в престижной консерватории, а потом пошла в “Комеди Франсез”, папа поступил в Высшую нормальную школу, а его сыновья – в Лондонскую школу экономики. На кого мне производить впечатление? На Анук, которая никогда не интересовалась моими оценками? И на какую работу я смогу потом устроиться? Но беспокоиться об этом было некогда: мы были целиком поглощены подготовкой к выпускным экзаменам, до которых оставалось всего пять месяцев.

Нас волновала одна проблема. Месье Х. взял отпуск на две недели. В нашей школе такого никогда не бывало, учителя редко пропускали занятия, особенно в terminale, в выпускном классе. Заменял его учитель постарше, который преподавал в другой группе, поэтому его программа нам не подходила. Он проверил одно из наших эссе и поставил всем меньше двенадцати. Поскольку мы специализировались на естественных науках, философия для нас была наименее важным предметом, а ее коэффициент для итоговой оценки – самым низким, но месье Х. нам нравился. Его уроки позволяли отдохнуть от математических доказательств и химических экспериментов. Он единственный из всех учителей спрашивал, спим ли мы хотя бы семь часов в сутки, и защищал нас в конце триместра на conseil de classe, на котором учителя обсуждали наши оценки с одним из учеников, представителем класса.

Кто-то утверждал, что видел месье Х. в пятнадцатом округе, когда он, взъерошенный, тащил два пакета с покупками. Другой одноклассник сказал, что от месье Х. жена ушла к известному фотографу, который работает в Австралии. Мы даже не знали, что он женат. А может, он и не был женат, и все эти догадки оставались беспочвенными слухами.

Месье Х. вернулся в середине февраля, никак не объяснив свое отсутствие. До его внезапного ухода мы не задумывались о том, чем живут учителя, помимо преподавания. Для нас они были только школьными учителями. История с месье Х. позволила нам краем глаза заглянуть в их загадочные внутренние миры, но потом все закончилось, и мы снова погрязли в уроках и потерялись в своих собственных мирах.

Мне снился Давид. В основном эти сны были невинными – мы разговаривали на кухне, и он был учителем. Как-то раз мне приснилось, что он идет по улице с какой-то женщиной, но не с Брижит. А в другом сне мы были в его кабинете вдвоем. Я сидела на стуле напротив него. Он взял со стола ручку. Она была с колпачком, и он показал мне его скругленную форму. Под колпачком скрывался заостренный кончик. Он подошел ко мне и взялся за пояс моих джинсов. Я почувствовала, как его пальцы оттягивают джинсы от моего живота, и ткань растянулась, как потерявшая упругость резинка. Его правая рука, в которой он держал ручку, скользнула мне в трусы. Он начал погружать ручку внутрь и вытаскивать наружу, и гладкий колпачок терся о мою кожу. Сначала его движения были медленными. Я ощутила нарастающее удовольствие, а потом что-то еще – липкость между бедрами, стыд, стекающий по ногам. Он просунул ручку глубже и коснулся меня пальцами. По моим ногам прокатился жар, и я запрокинула голову, коснувшись затылком спинки стула. Шею обдало теплым дыханием. Голос Брижит прошептал мне на ухо: “Тебе нравится?” Ее губы прижались к моей шее. Она открыла рот, и я почувствовала холодную твердость ее зубов.

Я проснулась, обхватив руками пылающий живот. Как это потрясающе, подумала я, что сон может так меня возбудить, будто дыхание способно превратиться в плоть.

10

Утром в воскресенье мы с Брижит встретились в ее любимом кафе, чтобы отпраздновать окончание совместной работы. Интервью нам больше не были нужны: она получила от меня всю необходимую информацию. Теперь ей предстояло работать в одиночку, воссоздавая мой голос по многочасовым аудиозаписям, которые я к тому времени расшифровала на ее ноутбуке.

Температура упала. Не успела я выйти из дома, как уже через несколько минут в ботинки проникла холодная сырость. Дальний конец улицы был окутан густым туманом, верхние этажи зданий растворялись в белом небе. Я вбежала в кафе и увидела Брижит за барной стойкой. Ее длинные волосы, лежавшие на плечах, были гладкими и блестящими, как в рекламе шампуня.

Я ощущала мощный энергетический заряд между нами. Я села на соседний стул. От посетителей к окнам поднимался пар. Брижит заказала две бриоши и чай. Я попросила кофе. Я заняла последнее свободное место за стойкой, и мы из-за тесноты были вынуждены убрать локти со стола.

– Ну, за нас, – сказала Брижит, когда принесли наши напитки. В ее голосе не было ни радости, ни грусти.

Я поблагодарила ее за помощь с книгой.

– Если бы не ты, я бы никогда не рассказала никому о своем отце.

– Я всего лишь задавала тебе вопросы. И, знаешь, еще ведь нужно все это написать. Меня ждет много работы. И к тому же мне предстоит сдать две новые статьи, дедлайн через месяц.

В ее голосе чувствовалось раздражение, и я снова подумала: вдруг наша книга для нее нежеланная обуза, вдруг она ей надоела? Я не могла ей заплатить, а она уже посвятила мне столько времени.

Я еще раз поблагодарила ее, выразив надежду, что не доставляю ей слишком много хлопот, и сказала, что торопиться не надо, потому что, в отличие от статей, тут нет дедлайна.

– Я привыкла совмещать несколько проектов.

Она слабо улыбнулась, и надо было очень постараться, чтобы это увидеть.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я. – Ты как будто сама не своя.

Она сделала глоток чая и извинилась за плохое настроение. Вчера она ходила к врачу, и его поведение ее возмутило. Врач спросил о Давиде, который тоже у него лечится, а когда Брижит пожаловалась, что Давид слишком задерживается на работе и редко бывает дома, врач сказал, что она должна уделять ему больше внимания. “Возможно, муж вас избегает”, – сказал он.

– Тебе нужно найти другого врача, – сказала я.

– Он думает, это я виновата в том, что не могу забеременеть. Меня всегда поражает, когда мужчина указывает тебе, что делать, и дает советы, как будто знает, через что мы проходим, через что прохожу лично я. Чтобы говорить кому-то, как ему поступать, нужна эмпатия. Ты должен поставить себя на его место и представить, что бы ты делал, если бы сам был этим человеком, понимал его мотивы и знал о его прошлом. Для мужчины это практически невозможно, особенно если он говорит с женщиной, которая пытается забеременеть.

Нам принесли бриоши. Брижит отщипывала кусочки и катала их в пальцах. Ломтики были толстыми и бледными внутри. К бриошам подали маленькую розетку с малиновым джемом.

– Что ты сказала врачу? – спросила я.

Она засмеялась. Смех урчал у нее в горле, как зверь с острыми зубами.

– Я сказала, что заниматься сексом с целью зачать ребенка не больно-то романтично. Я, значит, пытаюсь соблазнить мужа, когда он дома, – а его почти никогда нет, – и тут этот врач говорит, что я плохая жена? А знаешь, что мне сказала мать Давида? На Рождество она отвела меня в сторонку и сказала, что, может, мне не суждено иметь детей и для нас обоих будет лучше, если я с этим смирюсь.

– Она ужасная женщина.

– Я никогда не была для нее достаточно хороша.

– Может, она тебе завидует.

– Ее сын – взрослый мужчина, а она до сих пор его защищает. Я знаю, что ей положено быть на его стороне, но меня это раздражает.

– А сам Давид – он тебя защищает? Он хочет детей?

Брижит намазала бриошь джемом и откусила. Жевала она медленно, а когда заговорила, ее голос звучал задумчиво.

– Как и большинство мужчин, он боится постареть, утратить живость. Он всегда хотел быть отцом и в то же время остаться свободным. Это несовместимые желания.

Я вспомнила пальцы ног Брижит, скребущие по деревянному полу у них в комнате. Что она имела в виду, утверждая, что Давида нет дома? Каждый раз, бывая у них, я видела полоску света под дверью его кабинета.

– В любом случае я никогда особо не доверяла врачам, – сказала Брижит, доедая ломтик бриоши. – Однажды мать отвела меня к врачу. Это был старик, который в перерывах между приемом пациентов непрерывно курил. Он потребовал, чтобы я разделась в присутствии матери. Я понимала, что она увидит мои толстые ноги, торчащий живот, растяжки на бедрах. Я весила от силы килограммов пятьдесят, но считала себя толстой. Я сняла одежду. Я чувствовала себя изнасилованной. Она впервые видела меня голой.

Как только Брижит договорила, нас прервал мужской голос. Я оглянулась через плечо. Я не знала этого человека. Он был среднего роста, в коричневом шерстяном пальто и серой шапке.

– Брижит Дюарт, – сказал он и похлопал ее по плечу.

Брижит повернулась к нему и совершенно точно его узнала.

– Здравствуйте, Жорж, – сказала она холодно. Было ясно, что она не рада его видеть.

– Так-то ты приветствуешь своего кузена?

Он наклонился и трижды расцеловал ее в обе щеки. Из-под его пальто резко пахнуло потом, кислым, как мокрая шерсть. Я знала, что для Брижит этот запах отвратителен, что она назвала бы его мерзкой вонью.

Она представила ему меня, сказав, что я ее подруга.

– Приятно познакомиться, – сказал он и засмеялся, повернувшись к Брижит. – А у тебя молодые подруги. Это, наверное, влияние городской жизни.

Она натянуто улыбнулась.

– Вы теперь живете здесь? – спросила она.

– Нет, в гости приехал на денек. Мне нравится здесь бывать время от времени. Ходить в кино на Елисейских полях и уезжать ночью последним поездом. Я шел по улице и увидел тебя в окно. Не мог поверить в свою удачу.

Жорж навис над нами, мы чувствовали его тяжелое дыхание. Его зубы были исчерчены коричневыми линиями и похожи на кору. Мне хотелось закрыть ему рот.

– Какое совпадение, – сказала Брижит.

– Ты никогда нас не навещаешь. – Он заговорил быстро, практически перебив ее. – Как насчет матери? Не хочешь с ней увидеться? Ты знаешь, что она убирает чужие дома, хотя у нее артрит.

– Она просила о встрече со мной?

– Ей не нужно просить.

Брижит молчала.

– Она твоя мать. Ты могла хотя бы послать ей денег.

– В ней нет ни капли сочувствия к другим.

Брижит открыла сумку и вытащила кошелек. В ее движениях было столько ярости, что я уже подумала, не собирается ли она заплатить Жоржу, чтобы он оставил нас в покое. Или стукнуть его кошельком по голове. Дрожащими пальцами она положила на стойку несколько монет.

– Простите, у нас назначена встреча, – сказала она, снимая пальто с крючка. – Нам пора.

Я встала одновременно с Брижит, так почти и не притронувшись к своему кофе.

– Я передам ей привет! – крикнул Жорж нам вслед.

Когда мы вышли на улицу, Брижит почти не скрывала злости. Она устремилась вперед, даже не остановившись, чтобы надеть пальто. Я поежилась, глядя на ее тонкие руки в широких рукавах свитера.

– Вот почему я ушла из дома, – сказала она. – Из-за таких, как он.

Я с трудом поспевала за ней. Нам оставалось пройти еще немного. Меня поразило, насколько они с Жоржем разные. Он говорил бесцеремонно и почти наваливался на нас всей грудью. Она же ни разу не сбилась с тона: обращалась к нему формально, на vous[34], и тщательно выговаривала каждое слово, как учитель, беседующий с маленьким учеником.

Когда мы подошли к их дому, я запыхалась.

– Приходится защищаться от собственной семьи, – сказала Брижит. – Если они тебя изводят, лучше вычеркнуть их из своей жизни. Когда мы были детьми, Жорж трогал меня во время семейных ужинов. Он любил повторять, что так я буду заранее знать, что делать, а то ни одному парню не нужна неопытная девушка. Он подсматривал за мной и за моей сестрой. Когда мне исполнилось десять, я взмолилась, чтобы родители не оставляли нас под его присмотром.

Она говорила все это торопливым шепотом. Потом замолчала и прикусила губу. Мы вошли в прохладный подъезд, и тяжелая дверь закрылась за нами. Запахло штукатуркой.

– Все эти разговоры о прощении, о том, что люди меняются, – это пустая трата времени. – Тон Брижит смягчился, и она продолжала медленней и спокойней: – Люди прощают только в том случае, если не переживали настоящих трудностей или если им не хватает смелости дать отпор.

И что из этого применимо ко мне, подумала я, раз я простила папу, когда он сказал, что я не его дочь, а Анук не любовь всей его жизни? Вдруг я была с ним недостаточно сурова? Не свидетельствовало ли это о моей слабости? Может быть, прощать умерших – это не то же самое.

Я стояла у двери, пока Брижит искала ключи. Она посмотрела на меня. Глаза у нее были черными, зрачки большими, окруженными тонкой каймой белков.

– Прости, что мы вот так сбежали, – сказала она. – Ты даже не успела доесть бриошь.