Бездна Никитин Юрий
Южанин сказал тоскливым голосом:
– Не берите в голову, от умных мыслей мозг обрастает глиной.
– Глией, – поправил Ламер.
– А чё это?
– Не знаю, – огрызнулся Ламмер, – Будет имитация имитации, только и всего.
– А воспитательная роль? – строго напомнил Ламмер. – Мы для чего ГТО сдавали в детстве? А я ещё помню БГТО!.. Почему был принят закон, запрещающий убивать диких зверей даже в баймах?.. Чтоб даже не думали!.. А то наубиваются мобов, а потом выйдут на улицу и начнут рубить людей вот такенным мечом!.. И добро бы других, а то могут и меня!
Тартарин зябко передернул плечами.
– Ламмер прав, – заявил он Южанину таким решительным голосом, словно бросался на дзот. – Не для того декабристы царя свергли, чтобы мы просрали замечательное будущее, полное непонятных чудес!.. Мир и безопасность – вот наше кредо. На том стоим и стоять будем, как сказал великий Александр Невский. Был такой политический деятель эпохи царизма!
Глава 14
Я помалкивал, наблюдая за всеми. Обрадовались, судя по их посветлевшим лицам. Это ж так замечательно, когда трудный вопрос удается либо отложить, либо переложить со своей спины на чужую. Даже странно, что никто не упомянул сингуляров, те могли бы сами всё решить в два счета, а не оставлять нам. Но, с другой стороны, это у нас ещё в эпоху гнусного угнетения и царизма Фёдоров выдвинул идею насчёт необходимости воскрешения всех наших предков, как нравственный долг тех, кто живет благодаря недожившим.
Эту благородную идею ещё тогда с энтузиазмом приняла вся интеллигенция, как и вообще все благородное и возвышенное, но, подозреваю, больше из-за того, что нельзя было осуществить ни в их время, ни в ближайшее будущее. А так да, красиво и похвально воскресить не только своих родителей, но и родителей их родителей, иначе бы и нас не было, мы обязаны всем прошлым поколениям, которые выдали миру наконец-то нас, умных, красивых и замечательных, первое поколение людей, избавленных от всех болезней, старости и вообще практически бессмертных!
Я сказал больше для того, чтобы сказать что-то, нехорошо, когда руководитель организации отмалчивается:
– Непонятки всобачим в какое-то правовое русло, как всегда делается… Запретить лишние экземпляры!.. Каждый воскрешённый должен быть единым и неповторимым! А то сделают себе Пушкина и заставят за столом прислуживать! Мечта пролетариата.
– Или царя-императора, – бухнул Гавгамел тяжёлым голосом. – И это эта… прислуживать.
Ламмер добавил гневно:
– А то и царицу, что значит как бы королеву!.. Дескать, воровать – так миллион…
Они обдумывали, а я поднялся, сказал как можно твёрже, чтобы не возникло желания возразить или как-то увильнуть от общественно полезного дела:
– Ну что, наотдыхались?.. Встаём, а то замёрзнем. Сон – победа энтропии чёрной, как сказал один палеонтолог!
– Да не спим, – ответил Южанин с неудовольствием, с трудом поднялся, даже сделал попытку чуть подобрать необъятный живот. – Мы такие, заснуть можем и стоя, как благородные арабские кони.
Казуальник спросил осторожно:
– Ещё не подошли Новак, Володарский, Гусар… Ждать точно не будем?
– Нет, – отрезал я. – Без них справились? Дальше пойдёт легче, хоть и труднее.
Он бросил в мою сторону быстрый взгляд, я видел, как сдвинулись над переносицей его густые брежневские брови, а у меня по спине прокатился нехороший холодок, оставив тягостное предчувствие. Похоже, тоже не ждёт не то что полного состава, но даже того, что я назвал президиумом.
Одно дело – красиво говорить о воскрешении, любуясь собой и своим благородством, другое – работать на общее дело. А мы даже на себя работать отвыкли. И вообще как-то трудновато сосредоточиваться на чём-то вот так долго. Голова начинает болеть, как говорим привычно, хотя у нас никогда ничего не болит, просто мысли обязательно уходят, как ни принуждай, и начинаешь думать о бабах, шашлыках и что хорошо путешествовать, лёжа на диване и не сдвигаясь с места.
Вообще-то реал и виртуал уже сами не различаем, о виртуальные стены тоже можно лоб разбить, а цифровой молоток не стоит ронять на ногу, но в этот раз все в самом деле выложились, морща лбы и помавая руками. Уверен, обстановка в доме Пушкина воссоздана поатомарно, но это не значит, что теперь неделю отдыхать, а то и месяц или год…
– Поднимаемся, – велел я. – Сменить костюмы, а то испугаете солнце нашей поэзии.
Гавгамел переоделся моментально, Ламмер долго выбирал, окружив себя зеркалами костюмерной комнаты, даже пару париков примерил, хотя их уже точно не носили в продвинутые времена Пушкина. Остальные сменили одежду с ходу, мы всё-таки мужчины, в зеркала часто смотреться – позор и даже некая близость к смене сексуальной ориентации.
Казуальник всматривался в приближающееся здание так придирчиво, что я начал опасаться, не возжелает ли что-то изменить или добавить, мы все только что были как выжатые лимоны, но после паузы он проворчал с царственной снисходительностью:
– Тютенька в тютеньку… Вон даже нижняя ступенька с гнилью, пришлось хватать себя за руки, чтобы не исправить!
– Ещё можем, – ответил Гавгамел скромно, но в его ответе прозвучало столько гордыни, что Люцифер бы позавидовал. – Акт творения – это всегда прекрасно!.. Думаю, Господь после нашего мира ещё где-то что-то творил для собственного удовольствия, потому здесь уже не появлялся.
– А то и сейчас творит, – предположил Ламмер. – Господь всегда в творении! Но нам лучше не видеть.
– Да и кто нам покажет, – буркнул Тартарин зло. – Мы даже для сингуляров что-то вроде мокриц. Дают нам жить и даже крошки со своего стола – и то щасте.
Я поднялся, повторил твердо:
– Всё, хватит-хватит спать! А то замерзнете.
Подниматься начали с неохотой, вечно подозрительный Тартарин поинтересовался:
– А Пушкина точно выдрали живым?.. А то как посмотрю на Гавгамела…
– На меня смотри, – отрезал я. – Наше солнце в сумеречном сознании, но всё в порядке, просто добавили здоровья, не утерпел кто-то. Так что тот самый, никакая не копия. Хотя их не отличишь, но почему-то это нам важно. Сам удивляюсь. Видимо, такое вне разума, мы же люди?
Гавгамел уточнил деловито:
– Ничто в обстановке не заметит… несоответствий эпохе угнетения человека человеком?..
– Скопировано поатомарно, – напомнил я. – Правда, только это здание и пристройки, остальное добавим позже по мере надобности.
Южанин, уже отдохнувший и снова толстый, сказал самодовольно:
– Пустяки. Могу прямо щас со всеми лугами и пашнями.
– Не спеши, – предупредил я. – У нас не столько места, чтобы все вот так р-р-аз и сделать.
– Достроим цифровым, – ответил он с беспечностью подростка – Даже мы не отличаем, где реальное перетекает в виртуал!.. А чего ты хочешь от поэта? Ещё при царе витали в грезах. Революционэр-ры все такие.
Казуальник потер ладони, от них пошёл декоративный дымок, на этот раз с ароматом миндаля, шумно нюхнул мощно раздувшимися, как у бегемота, ноздрями.
– Хорошо…
– Ну, – спросил Гавгамел в нетерпении, – заходим?.. Шеф, не спи!
Подсознательно я ждал за дверью внутренности некой высокотехнологической капсулы с множеством приборов, а на лабораторном столе опутанное проводами безжизненное тело, но за порогом открылась такая же точно комната, как и в прошлый раз.
Мебель та же, тот же низкий потолок, тот же затхлый запах, а у противоположной стены кровать из дерева, где на спине мужчина, укрытый по грудь одеялом, смуглое худое лицо всё так же застыло в неподвижности последней минуты жизни.
Я ощутил невольный трепет, хотя всё повторяется с абсолютной точностью, но на этот раз настоящий Пушкин, не копия. Это именно ему Дантес засадил пулю, что вызвала абсцесс и смерть от воспаления.
Казуальник, опережая меня, заулыбался во весь рот с его сотней зубов, шагнул вперед и сказал бодро-сладким голосом:
– Лександр Сергеич, вы там как?.. Всё ещё баинки?.. Пора просыпаться! Отечество ждет и жаждет гениальных стихов своего светила русской поэзии!
Повторяется, сказал внутренний голос, словно энпээс какой, хотя всем нам проще повторяться, чем придумывать что-то новое. Можно даже не придумывать, всё уже сказано, но хотя бы выбирать что-то оригинальнее, но берём то, что ближе и на поверхности.
Пушкин вздрогнул, повел диким взором в нашу сторону. После некоторого ожидания очень осторожно пощупал бедро, куда вошла пуля, что перебила кость и проникла в живот.
Мы молча ждали, он прошептал непонимающе:
– Где рана?.. Что со мной?
– Был перитонит, – сообщил я, – пустячок. Мы, имперские лейб-медики, вас излечили. По-гусарски!
В его чёрных, как спелые маслины, глазах блеснули искры.
– Но Аренд, – сказал он быстрым голосом, – говорил…
– Он не ошибся, – подтвердил я, – рана смертельная… но не во всех случаях. Сейчас всё в порядке, вы же чувствуете?
Он пробормотал настороженно:
– Да, но… как?
Я отмахнулся.
– Стоит ли вам, дворянину и творческой личности, интересоваться такими мирскими делами, привычным простым людям?.. Лекари постоянно учатся, они ж не дворяне, уже умеют больше, лучше и глыбже. Особенно те, кто ещё не лейб-медики.
Он сказал потрясённым голосом:
– Всё равно не разумею…
– Всё потом, – заверил я благожелательно. – Сейчас отдохните, наберитесь сил…
Он приподнялся на локте, встревоженный и недоумевающий, спросил хрипловатым голосом:
– Что… Где я?.. Что-то здесь не так…
Я ответил с подкупающей, надеюсь, любезностью:
– Вы в постели, Александр Сергеевич, в постели. Постель на кровати.
Он быстро оглядел нас исподлобья.
– А что… я же умирал!..
– Вас вылечили, – сообщил с я торжеством и гордостью. – Всё будет путём, Александр Сергеевич!.. Отдохните, а мы тут пока посовещаемся. У вас хороший организм, хоть вы и поэт. Но всё равно не лепо ли ни бяше. Вам нужно отдохнитульствовать. Мы пока ретирадствуем, лейб-лекари изрядно и вельми потрудились. А затем посмотрим ваше состояние и решим.
Он сказал чуточку спесиво:
– У меня неплохое состояние! Двести душ крепостных, две деревеньки, пруд с малороссийскими карасями…
– Состояние вашего тела…
Он сказал быстро:
– Никогда не чувствовал себя лучше!
– Будете ещё лучше, – пообещал я. – Но потом. Отдыхайте!
По моему знаку все покинули помещение, я вышел последним и плотно закрыл за собой дверь.
Отошли от здания молча, Гавгамел, несмотря на успех переноса, почему-то мрачен, как грозовая туча, Казуальник и Южанин переглядываются искоса, Ламмер сгорбился, на лице никакого ликования, даже радости нет.
Я сказал на ходу как можно бодрее, всё же руководитель должен быть всегда вздрючен:
– Ну что, квириты, докукарекались?.. Да сам вижу, не надо патетики. Какого хрена обрадовались научно-техническому прорыву и тут же кинулись… Самим надо сперва подготовиться! А то сразу в прорубь. Теперь будет ещё кучерявее. Настоящая работа и настоящий вызов! У реального Пушкина те же права, что и у нас. Но и обязанности. Крепостных пороть уже никак. Ни реальных, ни цифровых. Даже в переходном периоде от пещерного капитализма к светлому сегодняшнему.
Ламмер произнес несчастным голосом:
– Зато щасте-то какое! Совершилась вековечная мечта человечества!.. Воплотилась в реал. Реал – это не испанские деньги, а то, в чём мы вроде бы живём, хотя я давно сомневаюсь и что живём, и что мы – это мы… Но цифровые тоже вроде живут, хотя и неживые?..
Южанин прервал:
– Что дальше? Выпустим или подержим в закрытом лечебном заведении? Решать надо быстро, раз уж поторопились и сделали.
Гавгамел бухнул тяжело, словно гэгэхнул молотом по земле:
– Нас же держат? Хотя наша психушка попросторнее. Что сказать найдём, все мастера отгавкиваться. Но надо спешно придумать, что говорить и как объяснить, пока не начал крушить всё вокруг да около. Он же африканец, как сказал Маяковский!
– Придумаем ли? – спросил Казуальник с сомнением. – Мы мастера, если честно, придумывать всякую дурь, а как вопросы развопросивать, так «а извозчики нащо?»
Часть 3
Глава 1
Дворец Всемирных Воскрешений, чутко реагируя на наше смятение раздвинул ворота так, что края проёма едва улавливаются в далекой дымке. У Тартарина от напряжения пышную шевелюру сдуло как порывом лёгкого ветерка, лысина блестит, будто натертая маслом задница младенца, а Южанин забыл о своем диване и шагает с нами ножками-ножками, такой же внезапно растерянный, как и остальные.
Внезапно, повторил я про себя. Все у нас внезапно. Нам же было лет по двадцать-тридцать, когда создали общество имени Фёдорова!.. И все с жаром убеждали друг друга, как это прекрасно, как нужно и благородно воскресить родителей и вообще предков!.. Гордились и так любовались собой, даже не подумали о следующем шаге: а как и что потом с воскрешенными?
Да и вообще потом уже скука и рутина, главное – воскресить!..
Ну вот воскресили. Даже не воскресили, с воскрешённым ещё как-то можно химичить, их права до конца не прописаны и даже не обозначены, а сейчас под нашей опекой настоящий Пушкин, тот самый, который.
Гавгамел бухнул тяжёлым голосом:
– Да, ладно, что носы повесили? Помните, как ждали новые версии мобильников и хватали по предзаказам?.. Вот так и с воскрешением. Да, поспешили, ещё у нас в крови. Мы что, немцы какие-то, чтобы инструкции читать? Потому и слегка лопухнулись.
Ламмер прервал сварливо:
– Это понятно, но сейчас что сделано, то сделано. Пушкин уже в нашем мире, надо спешно решать, как пристроить.
Авансцена, чувствуя наше смятение, услужливо придвинулась со скоростью грузовика, за рулем которого пьяный лихач, из пола прямо перед нами вырос стол президиума под красной скатертью, традиция, но мы за ним только жрали и пили.
Я повернулся к соратникам.
– Посидим, подумаем. Какие-то предложения будут?
Казуальник сказал тягостным голосом:
– Какие-то будут, но что с них?.. Виртуал его не устроит, он же властитель дум!.. Вот увидите, начнёт перевоспитывать мир в своем духе.
– А если не говорить, – уточнил я, – что виртуал?
– Все равно, – ответил за меня Ламмер. – Отношения с царской семьёй, попойки и эпиграммы на достойных людей – одно, но пороть людей на конюшне… Мы же понимаем, для него они реальные! А пороть настоящих, хоть они ненастоящие, но это для нас, а вот для него…
Он запутался в длинной конструкции, умолк, а грубый Тартарин буркнул:
– Да что вы все уцепились за эти конюшни?.. Ну порнёт пару раз, эка невидаль в их времена!.. Не обращайте внимание на мелочи быта. Главное в Пушкине – его стихи!
– И проза, – добавил Казуальник педантично. – Проза лучше, взрослее.
Ламмер возразил:
– Самое главное – права человека. Даже такому гению не совсем позволительно. А то и совсем не. Даже то, что можно нам, простым и даже очень простым, как вон лупающий Гавгамел.
Южанин сказал примирительно:
– Я вот читал, что Пушкин писал стихи, но нигде упоминаний, что порол крестьян!..
Гавгамел сказал с издёвкой:
– А я вот читал, что Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его, Иуда родил Фареса и Зару от Фамари, Даже Тарас Бульба заявил Андрию, что он его породил, он и убьет… Никаких упоминания о женщинах! Значит, те участие в таком несложном процессе не принимали?
– Вот и нам не стоит, – возразил Тартарин. – Будем считать, не порол, хоть и порол!.. Всё зависит от точки зрения. С моей точки ничего такого в упор не вижу. А он пусть, тогда это было его право. Главное – стихи!..
– И проза, – добавил Казуальник.
– И проза, – согласился Тартарин. – А ковырялся при этом в носу или для вдохновения порол крепостных, разве это важно?
Я поинтересовался:
– Значит, уже все, не сговариваясь, решили, что и реального Пушкина поместим в виртуал?..
Ламмер сказал с виноватой ноткой в голосе:
– Но мы же сами больше проводим времени в виртуале! Многие вообще туда ушли целиком, улицы города пустые!.. Даже в мегаполисах уже ни души…
– Значит, – подытожил я, – снова поражение? Давайте называть вещи своими именами. В наш мир не пускаем?
Гавгамел тяжело бухнул, словно исполинским молотом в землю, после чего пойдет волна цунами и проснувшихся вулканов:
– Не всё продумали. К примеру, как скажем, что Бога нет?..
Я умолк, рядом Тартарин захлопнул уже готовый для ответа рот, взглянул исподлобья. Я подумал с неприятным холодком, что даже мне, человеку осторожному и осмотрительному, такое почему-то раньше не приходило в голову. Для Пушкина, как и для всех в те времена, Бог – основа мира, всех законов и морали, краеугольный камень всего на свете.
Я отвёл взгляд, вообще-то и потом, как и доныне, весь мир держался на Божьих законах, только те ушли в тень, выдвинув на первый план их подробное толкование в виде конституций, гражданского и уголовного кодекса, множества неписаных установок, что вбиваются детям в головы с пелёнок, что, дескать, положено мальчику, а что девочке.
Ламмер промямлил:
– А если не заострять вопрос… У Пушкина много других забот и возжеланий, которых нам по простоте беспоэтичной не понять и не осилить.
Гавгамел рыкнул с неудовольствием:
– Рано или поздно заметит, что не крестимся, не шепчем молитвы и не ходим в церковь!.. И весь мир рухнет.
Казуальник напомнил:
– Безбожники бывали и раньше.
Гавгамел отмахнулся.
– Ну да, тот же вольнодумец Вольтер, глядя на церковь, призывал «Раздавите гадину!», но перед Богом снимал шляпу. На всю Францию заявил: «Если бы Бога не было, его стоило бы придумать!», а в своем имении поставил памятник с надписью: «Богу от Вольтера». Даже он не мыслил жизни без Бога, мои вольнодумные товарищи!
Южанин сказал со вздохом:
– А наш Федор Михайлович, бомбист и яростный революционер, после многолетних раздумий устами своего персонажа Лебядкина сказал: «Если Бога нет, то какой я тогда штабс-капитан?»
– Это было через много лет после Пушкина, – напомнил Южанин. – А в его времена даже усомниться в существовании Бога было немыслимо. Без воли Господа даже листок не падал с дерева.
– Утрясём, – сказал Казуальник, он всегда выглядел самым беспечным из нас. – Раз мы дожили до этого дня, то все утрясалось, не так ли?
– Нами?
Южанин отмахнулся.
– Нами или не нами, какая разница? Может, Бог нас просто любит!.. И заботится. Обо мне точно, я замечательный глыбоко внутре, а о вас не знаю зачем.
Ламмер красиво прошёлся перед нами, словно перипатетик в Аристотелевом саду, покусал ногти, скверная привычка из неблагополучного детства, спросил с сомнением:
– Как? Как утрясём с Пушкиным? Проблема безбожья не последняя из проблем.
Южанин оглянулся на меня.
– А что молчит наш кормчий? Он тихий-тихий, но настоящий решала! Кого надо – сразу замочит. Хоть Пушкина, хоть ребёнка с его стотонной слезой из отборного чугуна.
Я выдавил с трудом:
– Южанин прав, всё решим. Подумаем и решим.
Он сказал быстро, будто боялся, что с его подсказки уже найду всем работу:
– Сегодня вот поработали очень даже. Почему не отдохнуть до завтрашнего дня?..
Я сказал кисло:
– Будем считать, что даём отдых Пушкину. Но думать не переставайте! И не о бабах, а о работе! Теперь это наша основная работа и даже труд.
– Кормчий прав, – ответил Гавгамел, – о бабах само думается, даже не вспотеешь, а вот о Пушкине…
Он скривил лицо в устрашающую улыбку, сделал щель в пространстве и ушёл без привычного хлопка. Остальные разошлись, как всё ещё называем по привычке, тоже тихо и почти все бесшумно, только деликатнейший Ламмер задержался, взглянул на меня с вопросом в больших выпуклых глазах.
– Сиявуш, а ты заметил, за последний год у нас ни одного скандала, не говоря уже о драке, ни малейшего конфликта?
Я спросил в недоумении:
– Так это ж хорошо?
Он вскрикнул:
– Даже прекрасно! Люблю, когда всё мирно и безмятежно. Всё как раз по мне, к этому шли и стремились всеми фибрами и жабрами. Но если всё хорошо, то это хорошо… или не совсем?
– Ты что, – спросил я, – мятежный, ищешь бури?
Он отшатнулся.
– Свят-свят!.. Тьфу на тебя трижды. Просто подумал, что хорошо – это хорошо, но правильно ли? Помнишь, нам в детстве давали горькие лекарства, мы кривились, а нам говорили наставительно, что горьким лечат, а сладким калечат?
– Помню, – ответил я с неохотой. – Что и было правдой, но сейчас, когда всем и во всём хорошо, из-за чего конфликтовать? Хотя, конечно, если для развития или для восхождения надо, то как бы надо, однако нам разве надо?
Он пробормотал задумчиво:
– Да как-то сам удивился… Никто ни на кого даже голоса не поднимет. Чё это с нами?..
– Как будто скучаешь по скандалам, – сказал я невесело.
– Не скучаю, – ответил он с неуверенностью, – но мы раньше презирали тишь да благодать? Даже гордились своей неуспокоенностью.
– Молодые были, – пояснил я.
– Так мы и сейчас молодые?
– Нет, – ответил я и сам ощутил печаль в своем голосе. – Это тела у нас молодые. Организмы. Метаболизм и всё такое. А мы эти… мудрые.
Он мудро и грустно улыбнулся, сделал шаг назад, вдавливаясь в вязкое пространство, и пропал из виду, на краткий миг размазавшись в нём на несколько сот миль.
Глава 2
Я некоторое время смотрел Ламмеру тупо вслед, какое-то бездумное состояние, что-то накатывает всё чаще, потом в сознании проклюнулась вялая мысль, что наша проблема в том, что Фёдоров, когда выдвинул идею о всеобщем воскрешении, не мог предвидеть научно-технического прогресса.
Хотя да, это я уже думал и даже проговаривал вслух как себе, так и другим. Это и есть та проблема, которую так и не решили. Идея прекрасная, как мечта о построении коммунизма, но с реализацией всё какие-то траблы.
В своей квартире оказался как-то бездумно, то ли телепортнулся, то ли скользнул по гэгловой, даже шерсть встала дыбом, да что это со мной, в старину это называли маразмом, ничего нельзя на автомате, мозг и так уменьшается.
В беспокойстве ходил взад-вперёд, комната то расширялась, стараясь угодить мне, то сужалась до прежних размеров, когда полагала, что я уже успокаиваюсь.
Над головой прогремел мощный раскатистый голос:
– Что тебя тревожит, отрок?
Я огрызнулся:
– Не подсматривай!.. И так тошно…
Левая стена исчезла, за ней роскошные апартаменты Южанина, сам развалился в объёмном кресле, в толстых пальцах зажата ножка тонкостенного фужера с красным вином, никогда не обхватит саму чашу, будто Ламмер какой, всё ещё помнит насчет этикета, бросил на меня понимающий взгляд.
– Всё на свете важно, – сказал он заплетающимся языком – если прикинуть… Я вот думаю, у попа была собака, он её любил, как полагают в народе и даже сам Пушкин, но любил ли? Если бы любил, вряд ли убил бы всего лишь за кусок сала! Правда, смотря какого… Если хованского, да с чесночком и перчиком, как только они умеют, то попа понять можно, хотя я всё равно осуждаю как представителя религиозной конфессии. Это мне можно, а вот попу нельзя!.. Поп должен быть примером, хоть и толстый.
В стене слева хихикнуло, там появился триасовый лес из хвощей и плаунов, Тартарин бредёт по зарослям неспешно, пугает смешных мелких динозавриков, сказал нам весело:
– Говорят, в девятнадцатом веке в одной деревне службу вёл худой поп!
Южанин заметил сварливо:
– В деревнях попов не было. В селе, наверное?
– Да какая разница? – спросил Тартарин.
– Агромадная. А поп с больной печенью?
– Кто знает. Но худой, точно. Даже в книге Гиннеса как удивительный факт.
– Да иди ты, – сказал Южанин с обидой. – Никаких гиннесов или гангнусов тогда не было!.. Хотя Гангут был, только не помню, что это, человек или лошадь. Или кто… Шеф, что смотришь с таким укором, что у меня даже спина покраснела?.. Да вижу, что о Пушкине… А что, если даже Пушкин?.. Мне вот гениальная мысль пришла в голову, да-да, в голову, что от греха подальше можно и этого запустить в цифровой мир. Он поэт, разницы точно не увидит.
А нам меньше проблем. Мы ради этого жили, чтобы в будущем у нас не было проблем, что раньше так портили жизнь. И вот оно, наше будущее!
Я покачал головой.
– Как же тогда завещание Фёдорова?
– Всё выполним, – сказал Южанин истово. – А цифровой мир или нет, какая разница?.. Все давно уже приняли цифровой за реальность, только мы ещё быкуем, троглодиты дремучие… Потому у нас и проблемы, что для других просто семечки!
Я сказал с досадой:
– Идите вы… Всё вам легко и просто!
Взмахом руки оборвал связь, стены стали матовыми, даже хотел поставить заслон от вторжений, но вспомнил, что давно стоит, без запроса могут только избранные из фёдоровцев да ещё два-три человека из очень старых знакомых.
В комнате некомфортно, хотя старается, угождает, но человек скотина привередливая, даже сам часто не знает, что ему надо, я вышел наружу сразу на середину площади, проблема расстояний давно исчезла, побрёл в надежде, что свежий ветерок и бодрая походка разгонят кровь по телу и какая-то часть попадет и в мозг.
Читать бесплатно другие книги:
