Бездна Никитин Юрий

Глава 6

Пушкин осторожно встал с кровати, сделал два шажка к окну, выглянул. Гавгамел показал мне большой палец, дескать, всё в порядке, там всё так засрано, что точно девятнадцатый век на дворе и даже в саду.

– Значит, – проговорил он в тревоге, – государь император тоже представился… Хотя мой допуск во дворец в качестве камер-юнкера наверняка в силе, кто посмеет отменить волю императора?.. Ги, разве что наследник… Как я хотел бы вечной жизни государю императору Николаю Первому, он же мой личный цензор, великая честь для творческого человека!

Мы переглянулись, Ламмер сказал таким сладеньким голосом, что отчётливо запахло патокой, а я даже ощутил её привкус во рту:

– Всё хорошо, Александр Сергеевич, всё хорошо… Государь император и его дети перемёрли, но не беспокойтесь, никакой чумы. Старость есть старость, золотая пора осени, за которой, как вы мудро и прозорливо заметили, всегда почему-то зима. Видимо, по непонятной нам Божьей мудрости.

– Но государь император Николай…

Гавгамел прервал:

– Это для него было великой честь быть вашим цензором, Александр Сергеевич!.. Сейчас спроси кого на улице, кто правил Россией в эпоху Пушкина, мало кто вспомнит!.. Потому так важно, что вы живы, а всё остальное тлен…

На лице Пушкина, как я заметил, да и другие тоже, борются тщеславие с неприятием не совсем уважительных слов насчет перемерлости императорской семьи, хотя, конечно, доволен, даже счастлив упоминанию насчет «эпохи Пушкина».

– Так что же теперь? – спросил он тревожно. – Я, говорите, здоров?.. Тогда велите заложить лошадей, я немедленно во дворец перед светлы очи нынешнего государя императора!.. Сейчас должен править его сын или даже внук?.. Хотя нет, если так много времени, то кто-то из праправнуков? Я камер-юнкер!..

Ламмер подпрыгнул, ответил с замысловатым поклоном, словно оказался в эпохе Ренессанса при королевском дворе Людовика Четырнадцатого:

– Да-да, вы правы!.. Поэты всегда правы, Александр Сергеевич, а весь этот скотский мир неправ! Но всё же вам необходимо ещё полежать, потом заново ходить и выглядывать в окна. Это я вам как лекарь говорю.

Пушкин спросил с подозрением:

– Вы лейб-лекарь или земский?.. Из дворца прислали или из губернских?

Ламмер ответил с пафосом, которого хватило бы Гомеру и ещё пара щепоток осталась бы Овидию:

– Что вы, что вы! С самого верху. Мы, Лександр Сергеич, спим и видим, как вам сделать лучше и приятственнее как камер-юнкеру Его Императорского Величества!.. Ибо и никак иначе. На том стоим, а иногда и вовсе лежим. Всё во имя Отечества и его грядущей славы!.. Где и финн и ныне дикий тунгус помнит и чтит ваше имя! Особенно тунгус!

Помалкивающий Тартарен наконец-то шевельнулся, сказал проникновенным тоном:

– Что камер-юнкер?.. Вы – Пушкин!.. Это намного выше, как вы сами сказали, Александрийского столба.

Пушкин выпрямился, словно в самом деле хотел стать выше Александрийского, а то и Фаросского мая ка, глаза блеснул дьявольской гордостью.

– Вы можете идти. Я пока помыслю о жизни и творчестве.

Я поклонился, сказал вежливо, но всё же голосом председателя фёдоровского общества:

– Отдыхайте, Александр Сергеевич!

Покинули комнату со всей почтительностью, на крыльце я было остановился с соратниками, надо бы обсудить, как шагнём дальше, затруднения уже видны сейчас, хотя ещё не сформулировали, однако Аркадий аристократически наморщил нос и сказал томно:

– В Москву, в Москву, в Москву!..

Казуальник, которому тоже явно хочется подальше от этой пещерно-средневековой дикости, сразу же возразил:

– Ну чего тебе, Аркаша?.. Все тут с крыльца ссали. Ты подумай только, сам Александр Сергеич мочился через перила!

Южанин усомнился:

– С его ростом?

Тартарин за нашими спинами сказал уязвлено:

– Никто тут ещё не мочился! Это я как специалист создал соответствующие эпохе и дворянским усадьбам ароматы и запахи.

– Мочи и говна? – уточнил Казуальник.

– Отходов, – заявил Тартарин. – Помои тоже с крыльца выплескивали. Так что всё здесь пахнет и благоухает как надо. Идентично времени, как говорят недобитые нами умники. А вы что, ждете канализацию?..

Гавгамел поддержал сочувствующим голосом:

– Верно-верно. Здесь и дворянки удобряли сад неплохо так. Присядет такая Татьяна Ларина за кустиком, накинет длинный подол платья себе на голову, иначе наложит на край парчи или из чего их шили, и удобряет, выпучив красивые невинные глазки.

– А потом Онегин вляпывается, – сказал со вздохом Казуальник. – Хорошо хоть, не чувствительный Ленский!.. Тот бы не то запел своей Ольге. Нет уж, вернёмся!

Прямо на крыльце он создал щель, мы же перетрудились, устали, сам вошел последним, гордый, что сумел раздвинуть и удержать для всей группы.

В зале Дворца Воскрешений он вздохнул всей грудью, обвел нас орлиным взглядом, морда довольная и преисполненная.

– У нас, – произнес он с чувством, – лепота!.. Лепотее уже и не залепотить. Не зря питекантроп Вася изобрел колесо, а Пётр прорубил окно… Всё для нас, потомков!

– Пётр не был питекантропом, – возразил Гавгамел, но помрачнел и тут же добавил, – хотя мы всё ещё, а некоторые и вовсе кистепёрые.

Южанин подтолкнул его в спину.

– Сам кистепёрый. Марш к столу, там сразу станешь человеком будущего, пока не заэлоишься!

Не дожидаясь отклика от тормозящего Гавгамела, он торопливо направился к сверкающему на возвышении столу. За ним потянулись остальные, на лицах гордое удовлетворение от проделанной колоссальной работы.

Сегодня уже отработали, мелькнула у меня тоскливая мысль, теперь будут отдыхать неизвестно сколько. А как раньше пахали! Сейчас и вспомнить страшно. А считалось нормальным работать каждый день, кроме трёх выходных и праздников.

Но уже тогда, сказал внутренний голос, счастьем считалось ничегонеделанье. Потому праздность считалась счастьем, а дни безделья именовались праздниками.

Так что да, сейчас мир благополучнее. Но настолько благополучнее и счастливее, что смутно начинаю понимать Достоевского, что, по собственному признанию, бросал из вонючего подвала грязные камни в сверкающий хрустальный дворец Чернышевского.

Южанин, к моему изумлению, не сел, выпрямился во весь объёмный рост, красиво раскинул руки, как разжиревший Христос на горе в Рио-де-Жанейро, и сделал картинно задумчивое лицо.

Со стола исчезла красная скатерть вместе с посудой, взамен на белоснежную столешницу начали опускаться блюда и тарелки с изысканными яствами.

По залу потекли смачные запахи. Казуальник шумно втянул ноздрями, а сам Южанин глотнул слюну с таким звуком, словно проглотил сома.

– Ну ты даёшь, – сказал кто-то за спиной.

Южанин потер ладони с таким энтузиазмом, что эхо зачмокало по всему залу.

– Мы просто обязаны после трудов праведных…

Казуальник оглядел великую армаду блюд прищуренным глазом.

– А где шампанское со вкусом коньяка и запахом «Шипра»?

– То в прошлом, – напомнил Южанин, – в наших рядах нет предателей-новоделов! Только старый добрый коньяк времён Наполеонов и шампанское от самого Дона Периньона.

– И бормотуха, – добавил Гавгамел таким елейным и поддакивающим голосом, что Южанин, не разобравшись, благожелательно кивнул. – И никакого искусственного мяса, что не мясо, а черт знает что!

Я тоже ел, всё-таки председатель, должен вести за собой массы, а это значит всегда быть впереди, чтобы выглядело, будто идут за вожаком и лидером.

Еда так себе, что значит желудок к роскоши привык быстро, и просто отбирает из нее нужные аминокислоты и микроэлементы… если вообще-то продолжает отбирать, я вот могу не есть месяцами, вес тот же, голода нет, словно получаю недостающее просто из воздуха.

Южанин, Гавгамел, Казуальник и даже вот ко всему равнодушный Тартарин едят с чувством, на лицах выражение довольных охотников, что завалили мамонта, разделали и, поджарив огромные куски мяса, жрут, чмокают и чавкают, а мамонта хватит ещё на пару недель жратвы с утра до вечера.

Что со мной не так, мелькнула мысль. Как будто всё больше отдаляюсь от нашего общего дела… и вообще эта счастливая жизнь, за которую боролись и умирали сотни поколений предков, как-то уже не в кайф, если говорить без мата. То ли перчика недостаёт, то ли острой аджики.

Даже такое великое свершение, сколько было раньше яростных споров, сейчас как-то буднично в перерывах между завтраком, вторым завтраком, обедами и всевозможными перекусами, что те же пиры без всякого повода.

Тартарин и Гавгамел, не забывая жадно хватать из общих блюд лакомые куски жареного мяса, заговорили о своих косплейных битвах. Пушкин благополучно забыт, уже давно научились часть информации сгружать в облако, освобождая место для оперативной памяти, и с каждым годом сгружаем всё больше и больше, оправдывая себя там, что гора информации растёт, а в облаках места всегда хватит.

Похоже, подумалось тревожно, сгружаем слишком уж. Конечно, стараемся разгрузиться, как с женщинами, так и с информацией, но не перестараться бы, как у нас чаще всего. Загружать хотя бы столько, сколько разгружаем, но пока не вижу, чем можно загрузиться полезным.

Ещё беда, никто из нас ничем не может долго заниматься. Такое у людей бывало при прогрессирующей деменции, но у нас её быть не может по дефолту, здоровее нас нынешних вообще никогда никого не существовало.

Казуальник, продолжая есть жадно и бурно, сказал прямо в тарелку:

– Ну вот воскресили, а что дальше?..

– Придумаем, – ответил Тартарин бодро.

– Раньше надо было думать, – сказал Ламмер едко, – что потом и как потом, а не просто суп с облезлым котом Шредингера.

Казуальник передразнил:

– Раньше!.. Когда это мы думали раньше? Мы что, немцы какие-то?.. Сперва делаем, а потом смотрим, что получилось. А получается у нас всегда здорово, хотя и не то, что задумывали. Вот и сейчас Пушкин есть, а куда мы его?..

– А никуда, – ответил Казуальник бодро. – Пусть живет себе! Фёдоров себе как это представлял?

Гавгамел сказал рассерженно:

– Во времена Фёдорова жизнь была той же, что и у древних славян и всяких там полабов!.. В его время хоть древних лютичей воскрешай, и в русской деревне приживутся, быт тот же. А сейчас?.. Да они с ума рухнутся!

Ламмер напомнил:

– Он рвётся в Петербург к императору!

– Перервется, – ответил Казуальник так же уверенно. – Сообщим, что из-за дуэли, которую в Российской империи запрещены, подвергнут опале и должен оставаться в имении вплоть до высочайшего помилования. На тыщу лет.

Они переглянулись, Гавгамел сказал раздумчиво:

– А что, это мысль, наш Казуал жжёт, а я думал, он только по бабам спец. Не творить же ещё и Петербург с императором и двором придворных? Можем, но такое даже для Пушкина чересчурно. Не по рангу!.. Не Менделеев всё-таки, а поэт, для общества человек бесполезный, хоть и красиво чирикающий. Но разве у нас в чести не всегда были актёры и шоумены, а не ученые?

– Не всегда, – отрубил Гавгамел. – Во времена Пифагора всё-таки… Ладно, с этим решим. Но, будучи невыездным, начнёт творить непотребства в своём имении!.. Как думаешь, шеф?

Я ответил нехотя:

– Тогда это были потребства. Крепостных пороли и за дело, и просто для забавы, продавали, как животных, использовали для половых нуждей… В общем, следовать нам тем царским правилам или же начинать прививать воскрешаемым советско-трансгуманистическое мышление?

Ламмер сказал испуганно:

– Только не советское! Нам самим до него ещё расти и расти. Разве что демократические с почти человеческим лицом, что все, мол, равны, но некоторые равнее.

– Всё равно дров наломаем, – заметил Гавгамел.

Южанин, не переставая жрякать, почесал голову блестящими от жира пальцами.

– Если с Пушкиным такие проблемы, какие будут с Навуходоносором?.. Пушкин для забавы крестьян только порол, а Навуходоносор на кол сажал!..

Ламмер добавил невесело:

– А женщины смеялись и в воздух трусики бросали.

– Чепчики, – поправил Казуальник. – Трусиков тогда не было. А снять чепчик в людном месте – что чуть погодя трусики.

– Знаток, – сказал Гавгамел с отвращением. – Убивать пора.

Казуальник спросил:

– За что?

– Слишком много знаешь, – ответил Гавгамел многозначительно. – Давайте решим, можно ли воскрешённым цифровых людёв пороть и сажать на колья?..

Южанин проглотил кус и с усилием проплямкал жирным ртом:

– Закон запрещает даже животных мучить. Цифровых или реальных – без разницы.

– Сейчас и цифровые реальные, – напомнил Ламмер. – Пока, правда, по закону.

– То нам запрещает, – возразил Казуальник, – сознательным людям всегда жить труднее в любом обществе! А как насчёт этих выходцев из тёмного прошлого капитализма?.. Можем, им какой-то период реабилитации?.. Дескать, сперва и на колья, потом только пороть, затем штраф, а после недели наблюдений и на выход, где братья меч им отдадут?

– Какая неделя, – протянул Ламмер уныло, – оптимист ты у нас! Такое на годы. Вообще, смотрю и сомневаюсь. Новое время – новые проблемы. А можно ли вообще человека тех эпох внедрить в наше общество? Реально ли? Не ломая ему психику?

Все примолкли, наконец Тартарин сказал так же бодро:

– Подростка – точно!

– А взрослых? – уточнил Ламмер. – С устоявшимся мировоззрением?

– Хэзэ, – сообщил Тартарин. – Но разве что в мозгах кое-что подрихтовать… а если нас допустить, мы из них таких строителей коммунизма сделаем!

Ламмер и Казуальник посмотрели как на придурка, а Южанин вытер жирные пальцы о скатерть, сказал с брезгливостью, словно взял в руки большую толстую жабу:

– Синги почему-то против. Думаешь, нам бы не подправили? Но щепетильничают. Есть такое слово, его даже Ламмер знает.

Всех и всегда подозревающий Гавгамел прорычал:

– Уверен? А если как раз подправили? Чтобы смотреть сверху и хихикать, как в зоопарке. Может, у нас и хвосты, как у обезьян, только нам их не видно!

Ламмер поморщился, обронил с аристократической небрежностью:

– Не умничай, умнее тебя в тюрьме сидят.

Гавгамел поморщился, но промолчал. Во владениях Ламмера в самом деле может быть всякое, к себе пускает с великой неохотой, да и то не дальше стерильного дворца, выстроенного как бы напоказ. А тюрьмы да, могут быть переполнены. Он у нас интеллигент из интеллигентов, а их внутренний мир очень даже не как у всех, сами признаются.

Глава 7

Тартарин на всякий случай пощупал у себя сзади, искал хвост, а я похлопал ладонью по столу.

– Тихо-тихо!.. Подправили или нет, не узнаем. Давайте всё-таки с Пушкиным. Печень и поджелудочную, испорченные неумеренными возлияниями, рихтанули сразу, это приемлемо… как мне кажется, а насчет психики… нельзя, неэтично!.. Тогда это будет уже не Пушкин, хоть и Пушкин, но не той теперь Миргород, как уверяет Южанин, Хорол-речка не та…

Тартарин сказал бодро:

– И что, если подправим?

– Тогда зачем? – спросил я. – Если нам нужны исправленные копии Пушкина и прочих навуходоносоров, можно наделать хоть тыщи одним щелчком пальцев.

– А двумя? – спросил въедливый Ламмер.

– Двумя вообще можно изменить мир, – ответил я. – Вот раскольники пытались, только не знали как. Но-хау не было. Стали пользоваться тремя пальцами, чтобы можно было скрутить известную фигуру, а дело пошло. Вы же понимаете, мы обязаны проявить уважение к предкам? Они донесли из пещерных времен жизнь до наших дней!. А теперь, выходит, стоим на плечах всех тех, кто создавал цивилизацию, и не проявим к ним благодарности?

По их лицам вижу, устыдились, даже Тартарин опустил взгляд и пошаркал под столом ногой по полу, хотя раскаяния в глазах не вижу. Все мы неблагодарные по самой сути выживаемости человеческого люда, надо успевать хапать, первыми вымирают застенчивые да совестливые.

– Сделаем, – сказал Гавгамел со вздохом. – Сегодня не пойду рубить алмазы, Пушкину должно быть хорошо!.. Не потому, что Пушкин, а что такой великий и не дожил до этого дня вечной жизни, а у нас и всякое говно живет и пользуется!..

Казуальник подтвердил:

– Пушкин тоже имеет право на дожитие до конца вселенной. Ему просто не повезло, что родился в тёмные времена проклятого царизма и зажима толерантных ценностей.

– Все имеют, – сказал Ламмер, но в голосе прозвучало сомнение, все ли равны в своем праве или же кто-то равнее. – Как бы вот так, в общем. Не вдаваясь в мерехлюндии.

Я перехватил его взгляд, в нём недосказанное насчет дьявола, что в деталях, но оба смолчали, уже видим, проблема воскрешения почему-то не так проста, как казалась Фёдорову, хотя всё ещё возвышенна и благородна.

– А у нас настоящее воскрешение? – сказал вдруг Тартарин, в голосе отчетливо прозвучало сомнение. – А если это всего лишь цифровой двойник?.. Да, как бы оригинал, но все равно дубель. А сам Пушкин умер. И Менделеев умер.

Казуальник запротестовал:

– Это вы не понимаете!.. Техника сингуляров позволяет проследить путь каждого атома во вселенной, ни одно слово не бывает потеряно, ни одна мысль любого когда-либо живущего!.. Каждый может быть восстановлен со стопроцентной точностью не только телом, но и мыслями, характером!..

Тартарин сказал упрямо:

– Всё равно. Если умру, то как бы ни восстанавливали, это будет моя абсолютная копия, но не я. Дубель тоже может считать себя мною, а вы тем более, но то буду не я, как не извращайте логику и здравомыслие, первестники мы мои сладострастные!..

Ламмер коротко хохтнул.

– Значит, если что, тебя не воскрешать?

Тартарин посмотрел лесным зверем.

– Как это не?.. А вдруг всё-таки то буду я? Это я сомнение высказываю, разумный человек всегда сумлевается, как сказал великий Карл Маркс вслед за Томасом Мором… Шеф?

Я вздохнул, опустил нож и вилку на опустевшую тарелку, скрестив должным образом, как знак незримым официантам, что было вкусно, но всё прекрасное когда-то кончается, пора убирать посуду.

– Болтуны… Увидимся завтра. Решим, что делать дальше.

На улице позднее лето с переходом в осень, так уже последние лет десять, если точно – одиннадцать, подсознательно хочется перемен, хотя вообще-то не люблю ни зиму, ни весну с осенью с их дождями и промозглым ветром.

Но, как говорили в моем детстве, хоть гирше, абы инше. Сейчас бы не отказался и от хрустящего молодого снежка под подошвами.

А вот с Пушкиным в самом деле чисто по-русски, сперва делаем – потом думаем. Но если уже сделали, то нужно очень быстро решить, что же дальше, но здесь, чувствую, сплошной туман не только у меня.

Я медленно брёл по направлению к дому, голова опущена, взгляд под ноги, дедушка спрашивал в таких случаях, не копеечку ли ищу на дороге, но лучше бы копеечку, даже царской чеканки найти проще, чем осмысленное решение, что же делать дальше с Пушкиным и вообще с воскрешением всех предков.

Я вздрогнул, хотя голос раздался рядом очень мягкий и сочувствующий:

– Случилось что?

Я вскинул голову, Ванда в трёх шагах, странно, что не услышал, как это вдруг так близко, должен был услышать, что-то со мной не так… или с нею.

– Привет, – ответил я. – В жизни должно что-то случаться, иначе это разве жизнь?

– Глубокая мысль, – согласилась она. – Сам придумал?.. Чем таким занимаешься, что мировая скорбь на челе?.. А мухи вообще на пять шагов вокруг дохнут.

– Что такое мухи? – пробормотал я. – Ах, эти… Исчезли, как только был принят всемирный закон, что их тоже нужно защищать от истребления человека человеком.

Она полюбопытствовала:

– Чем таким грустным занимаешься?

Светлая и солнечная, словно светится изнутри, как тёплая бабушкина лампа в моем детстве, она всматривается в меня с интересом, словно и я тоже что-то непривычное, будто муха в нашем стерильном мире.

Я лишь глупо растянул губы в улыбке, чувствуя её неуместность, но Ванда очень уж смотрится счастливой и радостной, с моей стороны свинство оставаться Чайльд-Гарольдом.

– Странный вопрос, – произнес я всё ещё вяло. – Как и всё человечество, убиваю время. То есть живу счастливо в мире, где всё для человека, всё во имя человека.

Она засмеялась.

– Как в раю?.. Беспечно и бездумно?

Я сдвинул плечами.

– Это же время, о котором мечтали!.. Когда Господь пинком отправил Адама из рая, он сказал вслед: «В поте лица своего будешь есть свой хлеб!» И всю жизнь с тех пор человек в поте лица ел, спал, трудился, трудился, трудился… И только вот сейчас наконец-то вернулся взад в рай.

Она поинтересовалась с интересом:

– Не наскучило?.. Сладкого можно и переесть.

– Пока вроде бы не переели, – ответил я чересчур твёрдо. – От одного сладкого переходим к другому, никто вслух не жалуется, хотя некоторые бурчат, но ещё не знают, на что. А ты не инопланетянка, случаем?.. Таких простых вещей не знаешь.

Она рассмеялась задорно и весело, запрокидывая голову и показывая нежную белую шею, почти не тронутую загаром.

– Знаю, но интересно, как относишься ты?

– Почему я?.. Все наши человеки так.

Она ответила с загадочным голосом:

– Ты – не все. Тебя я вот почему-то выделяю.

Я спросил с настороженностью:

– Почему?

– А этого не скажу, – сообщила она всё так же таинственно. – Есть причины.

– Какие?

– И не пробуй догадаться, – ответила она уверено.

Я посматривал со всё большим интересом, хотя теперь удивить чем-то трудно, да и не отличается она от большинства особей женского пола.

Хотя нет, отличается. Именно простотой, сразу видно, не гонится ни за модой, ни за трендами. Что-то в ней от той старой эпохи, которую вспоминаем с ностальгией, совершенно не желая помнить, что вообще-то время было по нынешним временам просто ужасное.

– Делать тебе нехрена, – сказал я, – как и всем нам. Но когда подворачивается дело, то уже как обухом в лоб, это же потрудится надо!

– А нужно это в раю?

– Нужно, – сказал я со вздохом. – Везде, хоть в раю, хоть в аду. Без этого нет человеков. Кто сказал, что труд создал человека?.. А человек хитрая и ленивая тварь, тут же автоматизировал всё, чтоб не перетрудиться. И проиграл.

В её взгляде проступило глубокое сочувствие. Поняла или нет мою замысловатую хрень, но видит, как мне пенисно, инстинктивно сочувствует, у настоящих женщин это в ДНК. Господь не зря разорвал гигандроморфа пополам, так эволюционно оправданнее для выживания вида и поддержки друг друга.

– Ты странный, – произнесла она наконец в задумчивости. – Не думала, что в раю можно страдать.

– Тоже не думал, – сообщил я. – Но из рая уже не убежать, увы.

– Сходи на спектакль, – посоветовала она. – Я видела афишу в небе… Премьера, «Крекондавль и гигилетка». Вроде бы грядущий хит на все времена!

Я поморщился, она улыбнулась, я запоздало сообразил, что даму вообще-то нужно пригласить хотя бы в кафе на чашку кофе, уже отвык от таких жестов, торопливо повёл правой дланью, и в двух шагах из булыжного покрытия площади поднялся небольшой столик и два лёгких кресла по обе стороны.

– После трудов праведных, – сказал я виновато. – Экспрессо или латте?

– Латте, – ответила она без раздумий. – Спасибо.

Опустилась на сидение легко, словно облачко, ладони чинно опустила на колени, улыбнулась чуточку смущённо, словно это вот питье кофе вдвоём уже к чему-то обязывает.

На столе появились две изящные чашки из тончайшего фарфора, жидкость цвета чёрного жемчуга начала подниматься снизу и послушно остановилась возле золотого ободка. Я не силен в создании роскошных обедов, там у нас король Южанин, но кофе я научился создавать лучше всех.

Она с такой осторожностью взяла чашку, что мне почудилось, будто боится раздавить хрупкое изделие, улыбнулась мне сияющими глазами.

– Какой аромат… Давно кофе не пробовала.

– Мой рецепт, – сказал я скромно.

На мой взгляд, держится всё ещё чуточку скованно, словно из прошлого века кто-то её воскресил раньше нас, сделала пару мелких глотков, взглянула поверх края чашки смеющимися глазами.

– У нас чисто мужская компания, – сообщил я. – Нет, не нарочито, так сложилось.