Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри

8

Кролик

«Кроликом» называют бетсмена, играющего в крикет недавно или просто не очень умело, потому что на боулера он глядит с заметным испугом.

Когда я вернулся домой, на кухне пахло яблоками и мама, Эмили, Шарли и Энни стояли вокруг кухонного стола и завтракали маленькими пирожками с яблоками, и тогда мы с Билли Кольтом тоже налегли на пирожки с яблоками. Я, знаете ли, сказал Билли Кольту, что он может зайти к нам и позавтракать с нами за компанию, если мне не придется подбирать с земли сами знаете что. Мы все пили молоко большими стаканами. – Однопроцентное? – спросил Билли Кольт. А Эмили ответила: – Определенно нет. – И, когда мы все съели и убрали посуду, Дворецкий сказал: – Хорошо. Дайте мне одну минуту – и выезжаем.

Билли Кольт посмотрел на меня.

– Выезжаете? Куда?

Я пожал плечами.

Дворецкий кинул мне ключи от Баклажана и спросил:

– Не будете ли вы так любезны прогреть мотор бентли, молодой господин Картер?

Билли Кольт снова посмотрел на меня.

– Легко, – сказал я.

– А вы, молодой господин Уильям, не будете ли вы так добры принести в дом длинный чемодан и довольно громоздкую сумку? Вы найдете их на заднем сиденье. Премного благодарен.

Мы пошли к Баклажану, и я повернул ключ, и мотор зарокотал. Я вернулся в дом. Билли принес чемодан и довольно громоздкую сумку и спросил: – А ты его хоть раз водил? – А я сказал: – Каждый день вожу. – А он сказал: – А где ты на нем ездишь? – А я сказал: – Много где. – А он сказал: – Эх, был бы у меня дворецкий…

И тут из ванной вышел Дворецкий.

Уже не в костюме.

Он переоделся во все белое: белые ботинки, белые треники, белая рубашка поло, белый свитер, белая кепка. Взял у Билли ту самую довольно громоздкую сумку, раскрыл, достал из нее два огромных щитка, сделанных словно из зефира. Мы с Билли остолбенело уставились на щитки.

– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий, – если в вашем гардеробе есть белая рубашка, сейчас самое подходящее время ее надеть.

Я пошел наверх. У меня, знаете ли, и вправду была одна белая рубашка – их надевают на похороны. А я один раз был на похоронах, как я вам уже говорил.

– И если вы прихватите свою биту… – крикнул мне вдогонку Дворецкий.

Когда я спустился, Дворецкий и Билли были уже во дворе. Дворецкий положил зефирные щитки на землю и стал рыться в длинном чемодане. Достал два белых свитера и две белые кепки.

– Придется пока надеть эти, хотя, наверно, они чуть-чуть великоваты. Прошу облачиться.

Что нам оставалось делать? Мы стали облачаться, и, когда наконец напялили белые свитера и белые кепки, Энни, Шарли и Эмили, стоявшие на крыльце, чуть не попадали от хохота.

– Вот так всегда и ходи, – сказала Шарли.

– Замолкни, – сказал я.

Свитера были немножко длинноваты, а кепки – чуть великоваты, но, может, так и полагается. В любом случае Дворецкого это не смущало.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, а кем вы нарядились? – спросила Энни.

Дворецкий снова порылся в длинном чемодане, достал пару великанских перчаток – тоже белого цвета – и вручил Билли. – Примерьте. – И перевел взгляд на Энни. – Мисс Энн, я никем не нарядился. Я крикетист.

– Крикетист?

– И не из худших.

Энни показала на нас с Билли Кольтом – а Билли все еще пытался управиться с перчатками, ведь они доходили ему до локтей. – А они кем нарядились?

Дворецкий показал на Билли Кольта: – Приступим. Это бетсмен. – Показал на меня: – Филдер. – Показал на себя: – Боулер.

Меня прошиб пот. Не только потому, что свитер был теплый.

– Если мы играем в крикет, где нам, по-вашему, играть? – спросил я.

– Самое подходящее место, по-видимому, – ваш школьный стадион, – сказал Дворецкий.

Я посмотрел на Билли Кольта – а он ведь был в белом свитере и белой кепке. Он посмотрел на меня: белый свитер, белая кепка. Мы оба поглядели на зефирные щитки. На перчатки. И снова на белые кепки.

– Нет, к школе мы не поедем, – сказал я.

– Определенно поедем, – сказал Дворецкий.

– Мне уже пора домой обедать, – сказал Билли Кольт.

– Нет, не пора, – сказал Дворецкий, – хотя нам придется зайти к вашим родителям и известить их о вашем местонахождении.

– Меня что-то мутит, – сказал Билли Кольт.

– Вы не такса, – сказал Дворецкий. Подхватил длинный чемодан, глянул на небо. – Думаю, нам лучше пойти пешком. Молодой господин Картер, не могли бы вы заглушить мотор автомобиля?

– Пешком?

– Идти недалеко, а день сегодня погожий, теплый.

Я посмотрел на Билли Кольта – он был в белом свитере и белой кепке. Он поглядел на меня: белый свитер, белая кепка. Мы оба поглядели на зефирные щитки. На перчатки. И снова на белые кепки.

– Нас может кто-нибудь увидеть, – сказал я.

Билли Кольт кивнул.

– И, если бы вы занимались чем-то постыдным, вы резонно почувствовали бы стыд. Однако, поскольку крикетные матчи проводят и транслируют на международном уровне, что кардинально отличает крикет от провинциального, изоляционистского вида спорта, который в вашей стране ошибочно называют «футболом», вы сейчас должны чувствовать, что приобщаетесь к глобальной великой традиции.

– Угу, как раз это я и чувствую, – сказал я.

– Превосходно, – сказал Дворецкий, – но не следует забывать, что насмешка – это…

– Помню-помню, – сказал я.

– А что такое «провинциальный»? – спросил Билли.

– Американский, – сказал Дворецкий. И зашагал к воротам, не дожидаясь нас.

– Ох, только бы у школы сейчас никого не было, – шепнул я Билли Кольту.

Но, разумеется, люди у школы были. Кто бы сомневался.

9

Криз

«Криз» – зона игры, в которой занимает позицию бетсмен, когда готовится защищать свою калитку[11].

Я же говорил вам, что был в Австралии, да? И про австралийские тропические грозы – там они случались почти каждый день, и отец сказал, что для Австралии это норма. И еще сказал, что, когда он прошлый раз был в Австралии, дожди лили каждый день.

Я ездил туда с отцом на летних каникулах, когда перешел из четвертого класса в пятый, потому что в тысяча семьсот лохматом году некоторых наших предков сослали в Австралию на каторгу, а мой отец теперь захотел отыскать их следы для истории нашей семьи. А заодно посмотреть вместе со мной на места, где бывал раньше, когда только окончил колледж.

Вот зачем мы поехали в Австралию. Так мне сказал отец, когда объявил, что мы едем.

Но, по-моему, на самом деле причина была другая.

По-моему, на самом деле мы поехали туда потому, что мама велела отцу уделить мне немножко времени из-за того, какое у нас было настроение после… ну, в общем, когда мой брат Карриэр… в общем, знаете… По-моему, она сказала отцу, что он обязан это сделать и ее не волнует, что он будет вынужден просить начальство об огромном одолжении. По-моему, она сказала ему, что ей плевать с высокой башни на воинский долг и прочую фигню, потому что сыну нужен отец.

В нашем доме стены тонкие.

В общем, по-моему, именно поэтому мы поехали в Австралию. Но не все ли равно? Австралия – понимаете?! Я положил зеленый шарик в карман, и мы поехали в аэропорт на такси, и летели сто миллиардов часов до Лос-Анджелеса, а потом еще тысячу миллиардов часов до Австралии и поздно ночью смотрели фильмы, которые мама почти наверняка бы мне не разрешила, если бы полетела с нами.

Приземлились в Сиднее, сели в машину с рулем с неправильной стороны – совсем как в Баклажане, – и выехали из города по неправильной стороне дороги, и приехали в Голубые горы, хотя цвет у них совсем другой. Тропическая гроза уже начинала нависать над нами. Но отец из-за этого не тревожился. Он хотел совершить пеший поход – предками потом займемся, и мы надели рюкзаки – его рюкзак был намного тяжелее моего – и спустились по склону в долину. Повсюду были маленькие водопады. Деревья росли все гуще. Высокие утесы и длинные красные прослойки песчаника. Запах сырой земли, лужи, и здоровенные листья, и сырой мох, и старая кора, и гигантские белые цветы – я таких цветов в жизни не видел.

Мы спустились на триста десять метров и углубились в заросли больших деревьев, и отец на ходу мурлыкал Бетховена – а он умеет намурлыкивать целые симфонии даже во время австралийской тропической грозы.

Мы шли, и глубокие следы наших ботинок вмиг заполнялись дождевой водой. Было жарко. Шумела вода, падая на скалы. Визгливо переругивались белые птицы – взлетали стаями на верхушки деревьев и пялились на нас свысока. Время от времени раздавался охотничий крик какого-то огромного существа – типа динозавра, наверное. Время от времени в низкой траве шуршал кто-то юркий – вероятно, змеи, сказал отец. Время от времени подлесок трещал, потому что в нем кто-то рыскал – возможно, мелкие крокодилы, сказал отец. Судя по треску, не такие уж и мелкие.

А потом, под вечер, дождь перестал, и из-за пухлых облаков выпрыгнуло солнце, и мы вышли на поляну, с которой открывался вид на всю долину.

– Смотри, – сказал отец.

Солнце нещадно жгло листья эвкалиптов, и от них повалил пар, поднимаясь все выше и выше, и – я ничего не выдумываю! – воздух стал голубым. Голубым над листьями, и над самыми высокими деревьями, и над красными скалами: голубая дымка окутала все вокруг, а потом спустилась на нас сверху. Казалось, вытяну руку и увижу, что она окрасилась в голубой цвет.

Да, в голубой.

Мы видели это каждый день после полудня, когда австралийская тропическая гроза прекращалась и деревья освещало солнце, и с листьев начинали испаряться эвкалиптовые масла, и все вокруг окутывала голубая дымка.

В долине мы провели пять дней. И все пять дней не видели там ни одного человека.

Там были только мы. Мой отец и я. Там были мы. Он да я вдвоем – и больше никого.

И мы даже почти не разговаривали.

Разговаривали очень редко.

Было так тихо, что еще немного – и я соскучился бы по Энни, Шарли и Эмили.

Я крепко стискивал зеленый шарик.

А вот теперь, когда я в белом свитере и белой кепке шел вслед за Дворецким, шел и тащил зефирные щитки, великанские перчатки и неправильную биту, я типа как пожалел, что не остался в Голубых горах.

Мы прошли мимо Кечумов – они как раз поливали азалии, но вскинули головы и уставились на нас, – и мимо рододендронов Бриггсов, и мимо падуба Роккаслов, и мимо петуний Кертджи – и вся семья Кертджи смотрела на нас из окна – и сделали остановку у дома Билли Кольта, и Билли попробовал убедить свою маму, что его мутит, потому что он пирожков объелся, но Дворецкий сказал миссис Кольт, что мы будем учиться играть в крикет, и она сказала Билли, что это блестящий шанс и что в белом свитере и белой кепке он похож на маленького джентльмена, и мы прошли пешком еще шесть кварталов до школы имени Лонгфелло.

– Ты похож на маленького джентльмена, – сказал я.

– Замолкни, – сказал Билли Кольт.

Не знаю уж, куда в эту минуту хотелось сбежать Билли Кольту, но, спорим на что угодно, он ни за что не остался бы на стадионе школы Лонгфелло, где ребята уже играли в бейсбол. На трех площадках.

На всех трех бейсбольных полях, примыкавших к красному овалу беговой дорожки, где Крозоска в эту самую минуту занимался со сборной восьмого класса по кроссу – засекал время и орал во всю глотку. Видно, у тренера пока есть претензии к команде.

Мы пересекли беговую дорожку, замялись, но все-таки поплелись вслед за Дворецким на ухоженный зеленый газон футбольного поля школы Лонгфелло, домашнего стадиона команды «Минитмены Лонгфелло». На газон, который благоговейно стрижет, поливает и посыпает удобрениями целая команда специальных рабочих. На газон, который Дельбанко – а он не только завуч, но и тренер «Минитменов» – охраняет, словно святилище. На газон, куда никогда не ступала нога ни одного шестиклассника.

Я весь вспотел.

– Это место подходит идеально, – сказал Дворецкий.

– Мистер Боулз-Фицпатрик…

– Не отставайте, молодой господин Уильям.

Билли Кольта тоже прошиб пот.

Мы вышли вслед за Дворецким в центр футбольного поля школы Лонгфелло. Я обернулся, глянул на бейсбольные площадки. Кто-то из левых филдеров смотрел в нашу сторону.

Дворецкий достал из чемодана три длинных колышка. И деревянный молоток.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, – сказал я, – тут нельзя…

Дворецкий вбил в землю первый колышек.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, серьезно, тут нельзя…

Он вбил второй. А потом третий. Я снова обернулся. Теперь на нас смотрели почти все аутфилдеры со всех трех бейсбольных площадок.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, – сказал я еще раз.

Он полез в чемодан, достал что-то, засунул обратно и, наконец, выудил две короткие деревяшки.

– Это называется «перекладины», – сказал он. – Пожалуйста, повторяйте за мной: «Перекладины».

– Перекладины, – сказали мы. Точнее, беспомощно пропищали.

Он бережно положил их на колышки, а потом, указав на колышки, сказал:

– Это называется «столбики». Пожалуйста, повторите.

– Столбики.

– Молодой господин Уильям, столбики и перекладины, соединенные вместе, – это калитка. А место, где стоите вы, называется «криз». Хороший крикетист стоит на кризе, чтобы защищать свою калитку до последнего вздоха. Итак, наденьте щитки – перчатки пока придется отложить в сторону… Да, вот так. Наденьте щитки – вам придется ему помочь, молодой господин Картер. А теперь, – снова порылся он в чемодане, – снимите кепку и наденьте вместо нее вот это. – И он протянул Билли черную кепку, к которой спереди было прикреплено что-то вроде клетки.

Билли примерил ее.

– Нет, не совсем так. Позвольте вам помочь.

Я снова огляделся. На двух из трех бейсбольных полей игра прервалась, и все уставились на нас.

– Что ж, приступим, – сказал Дворецкий. – Молодой господин Уильям, возьмите биту, держите ее за рукоятку… обеими руками… да, именно так. А теперь вы останетесь здесь, на кризе, а мы с молодым господином Картером немножко прогуляемся.

Билли Кольт огляделся, оглянулся, перевел взгляд на всех аутфилдеров на всех трех бейсбольных площадках, а потом снова на нас. И сказал:

– Значит, вы меня здесь бросите?

– Это ваша калитка, защищайте ее до последнего вздоха.

Билли сделал такое лицо, будто последний вздох – это довольно скоро.

– А теперь, молодой господин Картер, мы отойдем ровно на двадцать два ярда. Как удачно, что здесь такая четкая разметка.

– Здесь четкая разметка, потому что это футбольное поле и нам нельзя на него даже выходить.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, – считал Дворецкий. Снова положил чемодан на землю, достал еще три столбика и еще две перекладины. – Ваша семья платит муниципальные налоги, полагаю? – спросил он. Отдал перекладины мне, принялся вбивать первый столбик. – По логике вещей, вы, дисциплинированные налогоплательщики, можете свободно перемещаться по стадиону государственной школы. – И вбил второй столбик.

Я обернулся. Играть бросили уже на всех трех полях.

И все смотрели на нас.

В том числе тренер Крозоска и сборная восьмого класса по кроссу.

– Я не уверен, что тут все это понимают, – сказал я.

– В таком случае, – сказал Дворецкий, вбивая третий столбик, – школа имени Лонгфелло, вероятно, должна организовать углубленное изучение обществоведения и основ демократии.

Крозоска зашагал к нам.

Судя по выражению его лица, Крозоска не стремился углубленно изучать обществоведение и основы демократии.

За Крозоской шла вся сборная восьмого класса по кроссу. Двенадцать восьмиклассников.

Судя по их лицам, они тоже не стремились углубленно изучать обществоведение и основы демократии.

Я вам уже говорил, что в Голубых горах в Австралии вокруг кишели визгливые птицы, хищные динозавры, юркие змеи и рыщущие в подлеске крокодилы? По-моему, там было все-таки чуть безопаснее, чем в эту минуту на футбольном поле школы Лонгфелло.

10

Викеткипер

Место викеткипера на поле – позади бетсмена и калитки, его задача – ловить мячи, пропущенные бетсменом. В зависимости от темпа боулера викеткипер приближается к калитке или отходит подальше. На руках у него защитные перчатки – и это единственный полевой игрок, которому положено носить перчатки.

Билли все еще стоял у другой калитки. Он с перепугу как-то заскулил, если мне не послышалось, – ведь нас разделяли двадцать два ярда. Сборная восьмого класса по кроссу доберется до Билли раньше, чем до нас.

– Прошу установить перекладины на столбики, – сказал Дворецкий.

Я сделал как велено.

Дворецкий снова порылся в чемодане. Достал красный мяч, невысоко подбросил на ладони. Посмотрел на Билли.

– А теперь, молодой господин Уильям, моя задача – подать этот мяч так, чтобы он один раз отскочил от земли, ударился в вашу калитку и сшиб перекладины. Ваша задача – защищать свою калитку, отбивая мяч вон туда, в зону снаружи питча. Отбив мяч, вы побежите к калитке, перед которой стою я, – нет, молодой господин Картер, вот к этой, перед которой стою я, – а потом побежите назад, к своей калитке. Будь у нас второй бетсмен, который бегал бы в противоположном направлении, вы вместе совершали бы перебежки, пока молодой господин Картер – он возьмет на себя роль всех полевых игроков – не догонит мяч и не вернет его в игру. Вам понятно?

Билли Кольт кивнул, но, подозреваю, ничегошеньки не понял.

– Вам понятно? – обратился Дворецкий ко мне.

Я тоже кивнул. Но вообще-то я тоже ничегошеньки не понял.

За спиной Билли Кольта столпилась сборная восьмого класса по кроссу. И вся сборная смотрела на своего тренера. А он шел дальше. До нас ему оставалось двадцать два ярда.

Теперь точно не послышалось – Билли и вправду скулит.

Дворецкий обернулся к Билли.

– Молодой господин Уильям, у вас несколько встревоженный вид. Смею предположить, некоторые элементы игры пока недостаточно ясны.

Билли опять кивнул.

Дворецкий повернулся ко мне.

– Пожалуй, будет лучше, если вы, молодой господин Картер, будете отбивать первым.

Я посмотрел на Дворецкого. А потом – на идущего к нам тренера сборной восьмого класса по кроссу. А потом – на сборную восьмого класса по кроссу: она сбилась вокруг Билли Кольта у калитки, которую он должен защищать до последнего вздоха.

– Что-что? – спросил я.

– Сообщите молодому господину Уильяму, что он будет играть в поле на позиции пойнта.

– Ага, – сказал я.

– А этот хмурый джентльмен, идущий к нам так целеустремленно, возможно, станет викеткипером.

Хмурый джентльмен, идущий к нам целеустремленно, явно не стремился стать викеткипером. Сразу было видно.

– Ну, мистер Боулз-Фицпатрик, это вряд ли.

– Вздор. – Дворецкий начал поправлять перекладины на столбиках. – Кто упустит шанс побыть викеткипером в такое утро, на бодрящем ветру?

– Даже вообразить не могу, – сказал я.

– Эй вы там! – окликнул Крозоска. – Отвечайте, что вы там делаете?

Кем-кем, а викеткипером он стать не стремился.

Дворецкий наконец-то поправил перекладины. Неторопливо опустил руки по швам и только после этого обернулся к тренеру.

– В данный момент, – сказал он, – я готовлюсь к матчу по одному из самых изящных видов спорта в мире. И одновременно льщу себя надеждой, что вы сможете стать викеткипером.

Крозоска обомлел. Переспросил:

– Извините, что вы сказали?

– Извинения излишни. У молодого господина Уильяма есть перчатки. Пойдемте, я покажу вам, где встать.

– Где встать?

Мы снова прошагали двадцать два ярда до калитки, у которой топтался Билли Кольт. Крозоска шел за нами следом.