Пух и прах Макбейн Эд

IX

Телефон в восемьдесят седьмом участке начал надрываться с самого утра в понедельник.

Сперва позвонил репортер из серьезной утренней газеты, славящейся строгостью стиля. Он попросил позвать к телефону начальника следственного отдела. Узнав, что в данный момент лейтенанта Бернса нет на месте, он выразил желание поговорить «с тем, кто сейчас за главного».

– С вами говорит детектив второго разряда Мейер Мейер, – услышал он в ответ. – За главного сейчас я.

– Рад познакомиться с вами, детектив Мейер Мейер, – бодро произнес репортер, – меня зовут Карлайл Баттерфорд. Мы готовим статью, и мне хотелось бы проверить достоверность имеющихся у нас сведений.

Сперва Мейер подумал, что его разыгрывают и людей с таким странным сочетанием имени и фамилии просто не существует. Потом он вспомнил, что всех репортеров данной конкретной газеты именовали схожим образом: Престон Фингерлейвер, Клайд Мастерфилд, Эйлмер Купермеер, ну и т. д.

– Я вас слушаю, мистер Баттерфорд, – промолвил детектив. – Чем могу быть полезен?

– Сегодня рано утром к нам в редакцию позвонил один мужчина…

– Кто именно, сэр? – тут же спросил Мейер.

– Он не представился.

– Ясно.

– Так вот, он посоветовал нам связаться с полицейским участком восемьдесят семь по поводу звонков и записок с требованием о выплате крупных денежных сумм. Неизвестный утверждает, что эти требования были озвучены перед убийствами заведующего парковым хозяйством Каупера и заместителя мэра Скэнлона.

Повисла долгая пауза.

– Скажите, пожалуйста, детектив Мейер, это правда?

– В полицейском управлении есть ответственный за связи с общественностью. Настоятельно советую обратиться с этим вопросом к нему, – тщательно все обдумав, произнес сыщик. – Его зовут детектив Гленн, он работает в центре города, в главке. Запишите номер телефона: шесть-ноль-восемь-ноль-ноль.

– А вам что-нибудь известно о якобы имевших место… – не желал сдаваться Баттерфорд.

– Как я уже вам сказал, в данный момент лейтенанта нет на месте, а с представителями прессы у нас обычно общается он! – отрезал детектив.

– Я понял, – отозвался журналист. – Но вот вы лично располагаете какими-нибудь сведениями…

– Я располагаю сведениями о целой куче самых разных дел: об убийствах, ограблениях, кражах, изнасилованиях, попытках рэкета – с чем нам только не приходится работаь! – не дав журналисту договорить, выпалил Мейер. – Однако, как вам должно быть известно, детективы являются должностными лицами, и наше руководство крайне неодобрительно относится к работникам, мечтающим о славе и бегущим общаться с прессой впереди начальства. Если вы хотите поговорить с лейтенантом, я советую вам перезвонить около десяти. К этому времени он уже должен вернуться.

– Да ладно вам, – промолвил Баттерфорд. – Может, сделаете ради меня исключение, а?

– Извини, приятель, ничем не могу помочь.

– Слушайте, я же человек подневольный, как и вы. Мне дали задание – я его выполняю.

– Вот и лейтенант тоже! – отрезал Мейер и повесил трубку.

В следующий раз телефон зазвонил в половине десятого. Трубку снял дежурный сержант Марчисон и тут же перевел звонок на Мейера.

– Это Клифф Саваж, – раздался в трубке мужской голос. – Помнишь меня?

– Еще как помню, – буркнул Мейер. – Чего тебе надо, Саваж?

– Карелла на месте?

– Не-а.

– А где он?

– Нет его, – не слишком любезно ответил детектив.

– Я хочу с ним переговорить.

– А он не хочет, – парировал Мейер. – Из-за тебя, писака, у него чуть не погибла жена. Мой тебе совет – не попадайся ему на глаза.

– Похоже, придется говорить с тобой, – вздохнул Саваж.

– Если честно, то я тоже к тебе особо теплых чувств не питаю, – признался сыщик.

– Спасибо за откровенность, – поблагодарил репортер, – но я звоню не за этим.

– А зачем?

– Сегодня утром мне позвонил один мужчина. Представиться отказался, зато рассказал кое-что очень интересное. – Саваж выдержал паузу. – Знаешь что?

– Я мысли читать не умею, – спокойно проговорил Мейер, хотя сердце у детектива так и заходилось.

– А я думал, ты знаешь, о чем он мне поведал.

– Саваж, ты уже отнял у меня пять минут, но сегодня я очень добрый и только поэтому еще не повесил трубку. Короче, если у тебя есть что сказать…

– Ладно, ладно, – поспешно проговорил репортер. – Этот мужчина, пожелавший остаться неизвестным, сказал, что вам в участок звонили и угрожали убить заведующего садово-парковым хозяйством Каупера. А еще, мол, вам прислали три записки с требованием денег и угрозами убить заместителя мэра Скэнлона. Ты что-нибудь об этом слышал?

– Если тебя интересуют звонки в участок – обратись в телефонную компанию. Кроме того, думаю, стоит заглянуть в архивный отдел публичной библиотеки…

– Да будет тебе, Мейер, – перебил его журналист, – хватит мне зубы заговаривать.

– Нам запрещено сообщать что-либо репортерам, – холодно произнес Мейер. – И ты это прекрасно знаешь.

– Сколько? – коротко спросил Саваж.

– Не понял.

– Скажи прямо, Мейер, сколько ты хочешь?

– А сколько ты можешь дать? – усмехнулся детектив.

– Стольник тебя устроит?

– Маловато.

– Двести баксов?

– Да мне один местный барыга, что дурью торгует, за крышу больше платит, – протянул Мейер.

– Триста, – подумав, предложил Саваж. – Больше не дам.

– Ты не мог бы повторить свое предложение? – попросил Мейер. – Только погоди, дай магнитофон включу. Мне понадобятся доказательства, когда я буду предъявлять обвинение в попытке подкупа должностного лица.

– Какого еще подкупа? – возмутился Саваж. – Я тебе в долг предлагал.

– «Не занимай и не ссужай. Ссужая, лишаемся мы денег и друзей, а займы притупляют бережливость»[14], – блеснул эрудицией Мейер и повесил трубку.

Плохо дело. Совсем плохо. Мейер собирался уже набрать номер домашнего телефона лейтенанта – вдруг он еще не уехал на работу, но тут телефон на столе снова зазвонил.

– Восемьдесят седьмой полицейский участок, – вздохнул сыщик, – детектив Мейер слушает.

Звонил журналист одной из крупных газет, выходящих днем. Он повторил то же самое, что и другие коллеги по цеху, после чего спросил, может ли Мейер как-нибудь прокомментировать эти сведения. Детективу было противно лгать, да и какой в этом смысл, если тайное стало явным? Мейер уклончиво ответил, что кое-что слышал, но информация к нему поступала очень противоречивая, и потому он посоветовал бы журналисту перезвонить позже и пообщаться с лейтенантом. Повесив трубку, детектив посмотрел на часы и решил пока не дергать Бернса и дождаться следующего звонка. К счастью, в городе днем выходили только четыре ежедневных издания. Лидеры различных журналистских объединений и профсоюзов решили, что лучший способ добиться высоких окладов и обеспечить репортеров работой до конца дней – это непомерные требования, выдвинутые руководству газет. Руководство пошло навстречу, и газеты стали прогорать одна за другой. Репортер из четвертой газеты не заставил себя долго ждать. Он позвонил Мейеру через пять минут. У журналиста оказался бодрый, жизнерадостный голос, в котором слышались заискивающие интонации. От Мейера он ничего не добился и наконец раздраженно бросил трубку.

Часы показывали без пяти десять, и звонить Бернсу домой было уже поздно.

Пока Мейер ждал лейтенанта, он в задумчивости накорябал мужчину в шляпе, палящего из автоматического кольта калибра одиннадцать миллиметров. Мужчина был очень похож на Мейера, только, в отличие от детектива, мог похвастаться густой гривой волос. У Мейера тоже когда-то была густая шевелюра. Детектив попытался вспомнить, когда именно. Вроде бы в десятилетнем возрасте. Когда Бернс вошел в следственный отдел, Мейер грустно улыбался, погрузившись в воспоминания. Лейтенант выглядел мрачно, будто его мучило несварение желудка. Мейер решил, что Бернс скучает по малярам. По ним тосковали все детективы. Они вносили в жизнь следственного отдела радость и веселье, добавляли в нее человечность.

– У нас неприятности! – выпалил Мейер, но прежде чем он успел изложить Бернсу их суть, снова зазвонил телефон. Детектив снял трубку, представился и поднял на лейтенанта взгляд. – Начальник следственного управления города, – тихо произнес Мейер.

Бернс тяжело вздохнул и направился в кабинет к своему телефону.

* * *

Городские чиновники и лейтенант Бернс в то утро не выпускали трубки из рук. Телефонные провода раскалились добела. В общей сложности было сделано тридцать три звонка. Все они пытались решить, что делать, раз события приняли такой оборот. Понятное дело, и чиновники, и полицейские страшились огласки, в случае которой они бы выглядели в глазах общественности на редкость глупо. С другой стороны, если утечка информации о попытках вымогательства имела место, значит, газетчики могут разузнать всю правду в любой момент. В подобных обстоятельствах лучше сделать ход первыми и самим все рассказать репортерам. Впрочем, если звонивший в газеты аноним блефовал и никаких доказательств попыток вымогательства у него не имелось, тогда опасения чиновников и полиции были напрасны и торопиться выложить газетчикам всю подноготную не следовало. Что же делать? Как поступить? Ну как?

Надрывались телефоны. Появлялись новые версии. Головы шли кругом. Сдавали нервы. Сам мэр Джеймс Мартин Вэйл решил отменить пешую прогулку от здания ратуши до Гровер-парка и лично позвонил Бернсу узнать мнение лейтенанта о «степени опасности в сложившейся ситуации». Лейтенант Бернс перевел стрелки на начальника следственного управления, тот обратно – на капитана Фрика, возглавлявшего восемьдесят седьмой участок. Фрик отослал мэра к начальнику полиции, тот по непонятным причинам заявил, что ему сперва надо посоветоваться с начальником городского управления транспорта, который отправил начальника полиции к главе департамента эксплуатации мостов, тот, в свою очередь, связался с главой городского казначейства, а глава казначейства уже сам позвонил мэру и спросил, что происходит.

После двух часов ругани и пререканий все решили, что настал момент взять быка за рога и опубликовать стенограммы телефонных переговоров, а вместе с ними и копии трех записок. Названные материалы передали всем четырем дневным газетам сразу. Первым среагировало издание, придерживавшееся либеральных взглядов и выпустившее на неделе серию статей об участившихся случаях проведения нелегальных лотерей, о чем свидетельствовал рост популярности азартных игр на мелочь среди учащихся младших классов и подготовительных групп детских садов. Это издание опубликовало фотографии трех записок прямо на первой странице. Затем записки на первой полосе опубликовала и вторая газета с длинным незапоминающимся названием. Она же напечатала крупным шрифтом стенограмму телефонных звонков. К вечеру с той же информацией вышли и другие две газеты. В результате об угрозах и попытках вымогательства узнали в общей сложности около четырех миллионов человек.

Никто не знал, как будут развиваться события дальше.

* * *

Энтони Ла-Бреска и его партнер по игре в бильярд Питер Винсент Калуччи (он же Калуч, Куч или Куча) встретились в дешевом варьете на одной из боковых улочек Стэма. Был понедельник, а часы показывали семь вечера.

Ла-Бреску вели прямо от места работы – со стройки. Старые кварталы сносились, чтобы дать место новому финансовому району города. Детективы следили за объектом втроем – этот метод назывался «Алфавит». Памятуя о предыдущих неудачах, они остановили выбор именно на этом способе слежки, поскольку он являлся самым надежным.

Детектив Боб О’Брайен был буквой «А». Он шел непосредственно за Ла-Бреской. Детектив Энди Паркер (буква «Б») следовал за Бобом, ни на секунду не выпуская его из виду. Детектив Карл Капек (буква «В») шел параллельно Ла-Бреске по другой стороне улицы. В том случае, если бы Ла-Бреска неожиданно зашел в кафе или свернул за угол, Капек должен был немедленно поменяться местами с О’Брайеном, заняв позицию ведущего (А), тогда как О’Брайену, потерявшему объект из виду, предстояло занять позицию В. Кроме того, при использовании данного способа слежки объект почти не мог обнаружить, что за ним ведется наблюдение – для маскировки детективы периодически менялись местами, перетасовывая порядок следования, становясь в позицию ВБА или БВА. Это позволяло им очень долго оставаться незамеченными.

Куда бы ни шел Ла-Бреска, его уже не выпускали из виду. Поскольку слежку за ним теперь вели трое детективов, шанс потерять его даже в плотной толпе был минимальным. При большом скоплении народа Капеку следовало просто перейти улицу и продолжить движение метрах в пяти впереди Ла-Брески. В результате порядок становился бы таким: (В), Ла-Бреска, (А), (Б). На полицейском жаргоне, они «прилипли к объекту как банный лист». Детективы следовали за ним, действуя слаженно и при этом не привлекая к себе внимания. Они не обращали внимания на холод. Их не смущала непредсказуемость маршрута Ла-Брески. Создавалось впечатление, что Тони, прошагавший пешком чуть ли не полгорода, просто слонялся без цели, убивая время перед встречей с Калуччи, назначенной на семь часов.

Приятели заняли места в десятом ряду. Шоу уже началось. На сцене выступали два комика в мешковатых штанах, обсуждая аварию, в которую угодил один из них. Его машину протаранил авто-мобиль, за рулем которого сидела роскошная блондинка.

– То есть она угодила тебе прямо в выхлопную трубу? – спросил один комик.

– Ага! Прямо буферами! – ответил второй.

– Налетела буферами прямо на твою трубу?

– Ага! Чуть с корнем не вырвала!

Капек, устроившийся через проход от Калуччи и Ла-Брески, тут же вспомнил маляров, которые красили стены в следственном отделе, и понял, как же он по ним тоскует. О’Брайен устроился позади парочки. Энди Паркер занял место чуть левее Калуччи в том же ряду.

– Добрался без проблем? – шепотом спросил Калуччи.

– Ага, – прошептал в ответ Ла-Бреска.

– Че с Домом?

– Он хочет в долю.

– Я думал, он хочет, чтоб ему чутка бабла заслали, – нахмурился Калуччи.

– Это было на прошлой неделе.

– А сейчас че ему надо?

– Дележ на троих. – Ла-Бреска поглядел на кореша.

– Пошел он на хрен. Так ему и передай.

– Нельзя. Тогда он всех нас вломит.

– Как он обо всем узнал? – Калуччи потер подбородок.

– Не знаю. Но он в теме, это точно.

В оркестровой яме взревела труба. Софиты над сценой вспыхнули лиловым, а слева на занавесе при помощи света возник яркий круг. Громогласный звук трубы, сделавший бы честь герольдам прошлого, уступил место саксофону, мелодия которого будила то ли воспоминания о прошлом, то ли желание чувственных наслаждений, а может, и то и другое вместе. Из-за занавеса показалась рука в перчатке.

– А теперь, – прогремел из динамиков голос, который сопровождал тихий рокот барабанов, – впервые на сцене Соединенных Штатов прямо из Франции знаменитая танцовщица, несравненная юная леди… мисс Фрида Панцер!

Из-за занавеса появилась нога. На мгновение показалось, что она плывет в воздухе отдельно от тела. Ступня в черной туфельке на высоком каблуке пришла в движение, икра напряглась, и нога согнулась в колене. Теперь носок туфельки смотрел строго в пол. Нога стала видна чуть больше, черный нейлон чулка сверкал в свете софитов. Верх чулка был отделан бахромой, над ней – обнаженное белое бедро. Черная полоска подвязки будто вгрызалась в беззащитную нагую плоть. Зрелище заворожило сидевших в зале фетишистов, да и не только их. Оно впечатлило даже детективов. Наконец на сцену, залитую лиловым светом софитов, выскользнула Фрида в длинном фиолетовом платье с разрезами до талии. Стоило девушке сделать хоть шаг, как в этих разрезах мелькали ножки, затянутые в чулки с тугими черными подвязками.

– Ты только посмотри, какие у нее ноги, – прошептал Калуччи.

– Ага, – отозвался Ла-Бреска.

Притаившийся за ними О’Брайен тоже глянул на ножки. Они и впрямь заслуживали наивысших похвал.

– Я больше никого не хочу брать на дело, – прошептал Калуччи.

– Я тоже, – отозвался Ла-Бреска. – Но какие у нас варианты? Если мы его пошлем, он тут же рванет к легавым.

– Он так и сказал? – прищурился Калуччи.

– Ну, не прямым текстом. Так, намекнул.

– Вот сука! – с чувством выдохнул Калуч.

– Ну, так че думаешь делать? – спросил Ла-Бреска.

– Там такие бабки – мама дорогая, – покачал головой Калуччи.

– Думаешь, я не знаю?

– На хрена брать его на дело, когда мы уже сами все спланировали?

– А что нам еще делать?

– Замочим его, и дело с концом, – прошептал Калуччи.

Оркестр в яме заиграл быстрее и громче, басовито гудел барабан – и с каждым его тяжеловесным ударом на сцену лепестками астры падала очередная деталь фиолетового наряда девушки. Надрывалась труба, плач саксофона будто скользил по телу танцовщицы вместе с ее руками, фортепьяно задавало ритм ее эротичным, четко выверенным движениям, ее порханию по сцене. С лица Фриды не сходила застывшая улыбка.

– А сиськи у нее что надо, – прошептал Калуччи.

– Ага, – согласился Ла-Бреска.

Приятели замолчали.

Оркестр в яме неистовствовал, от крещендо заныли уши. Барабан гремел все чаще; труба взвизгивала, забирая все выше, и, наконец добравшись до си, позорно промахнулась мимо ноты; нетерпеливо вскрикивал саксофон; пианино тоненько, пронзительно всхлипывало где-то в верхнем регистре; звенели, сталкиваясь, тарелки; и вновь промахивалась мимо ноты труба. Софиты пришли в движение, и на сцене началась безумная вакханалия цвета и звука. Зал дышал потом и похотью. Каждое движение танцовщицы сулило восторг греховных наслаждений – ее пляска казалась серией зашифрованных сообщений, ключ к которым был найден уже много лет назад. «Иди ко мне, красавчик, иди же, я жду тебя, иди, иди, иди!»

Сцена погрузилась во мрак.

– Ну, что скажешь? – прошептал в темноте Калуччи.

Вспыхнул свет. На сцену вышел один из комиков в мешковатых штанах, изображавший врача, и миниатюрная блондинка с огромной грудью. Блондинка, игравшая пациентку, начала жаловаться на отсутствие мужского внимания.

– Мокруха мне как-то не по душе, – прошептал Ла-Бреска.

– А что делать, если другого выхода нет? – вздохнул Калуччи.

– И все же…

– Ты подумай, о каких бабках идет речь!

– В том-то и дело. Их и на троих вполне хватит, разве нет? – спросил Ла-Бреска.

– На хрена делить на троих то, что можно разделить и н двоих?

– Потому что, если мы не возьмем Дома в дело, он нас вломит. Слушай, какой смысл все по сотому разу повторять? Его надо брать – без вариантов.

– Это надо обмозговать, – опустил голову Калуччи.

– Времени в обрез. Пятнадцатое уже скоро. Дом хочет знать ответ прямо сейчас.

– Ладно, – вздохнул Калуччи, – пока передай ему, что он пойдет на дело с нами. А возьмем мы его или нет – решим потом. Может, эту падлу вообще вальнем. Я серьезно.

– Ну а теперь, дамы и господа, – раздался из динамиков голос, – позвольте с огромным удовольствием представить вам звезду Сан-Франциско, юную леди, что свела с ума немало жителей этого города у Золотых Врат, чертовку, чьи танцы заставляли краснеть благочестивое чиновничество Гонконга – краснеть, разумеется, в физическом, а не политическом смысле… Итак, позвольте пригласить на сцену мисс Анну Мэй Зонг!

В зале притушили свет. Оркестр заиграл вольную импровизацию известного блюза. Под грохот тарелок на сцену, мелко семеня ногами, выскочила кареглазая девушка в традиционном китайском наряде. Руки ее были молитвенно сложены и голова опущена.

– Ох и перетрахал я этих узкоглазых, – протянул Калуччи.

– Может, хватит болтать? – возмутился сидевший впереди лысый мужчина. – А то одни разговоры у меня за спиной – никакого удовольствия от шоу.

– Пошел ты, лысина, – отозвался Ла-Бреска.

И все же приятели замолчали. О’Брайен подался вперед. Паркер оперся на подлокотник. Однако детективы так ничего и не услышали. Капек сидел через проход, и, поскольку из-за расстояния он изначально ничего не мог разобрать, детектив просто смотрел, как китаянка медленно обнажается под музыку.

В конце ее выступления Ла-Бреска и Калуччи тихонько встали и вышли из зала. На улице они разошлись в разные стороны. Детективы тоже разделились. Паркер пошел за Калуччи, отследив его до дома, Капек «проводил» до дома Ла-Бреску, а О’Брайен отправился в участок писать отчет.

Детективы снова встретились в одиннадцать вечера. К этому времени и Ла-Бреска, и Калуччи уже крепко спали. Поглощая кофе с пирожками в закусочной, расположенной в пяти кварталах от участка, детективы пришли к общему мнению, что за вечер им удалось узнать лишь одну полезную вещь: Ла-Бреска и Калуччи собираются пойти на дело пятнадцатого марта. Кроме того, они единодушно решили, что грудь у Фриды Панцер куда как больше, чем у Анны Мэй Зонг.

* * *

Глухой сидел на диване в гостиной роскошной квартиры на Харборсайд-Овал, километрах в пяти от закусочной, в которой детективы О’Брайен, Паркер и Капек с жаром обсуждали габариты двух стриптизерш. Расположившись лицом к стеклянным раздвижным дверям, он с довольным видом потягивал из стакана виски с содовой. Занавески были отдернуты, открывая вид на мириады мерцающих во мраке городских огней и на лампы, опутывавшие ванты переброшенного через реку моста. От этих бесчисленных огоньков веяло теплом, что придавало картине за окном обманчиво весенний вид. Термометр на террасе показывал минус двенадцать.

Возле дивана, обитого дорогущей черной кожей, примостился низенький журнальный столик, а на нем – две бутылки элитного виски, одна из которых уже была пустой. Стену напротив дивана украшал подлинник Руо[15] – пусть и сделанный гуашью, но все равно очень ценный. За гигантским белым роялем сидела миниатюрная брюнетка в белой вязаной блузке и мини-юбке, снова и снова играя композицию «Сердце и душа».

На взгляд, девушке шел двадцать четвертый год. Судя по всему, недавно она сделала пластическую операцию носа. Девушка являлась обладательницей больших карих глаз с накладными ресницами и длинных черных волос, на две ладони не достававших ей до талии. Всякий раз, когда она брала фальшивую ноту, а это случалось достаточно часто, ресницы едва заметно вздрагивали. Впрочем, Глухой не спешил выражать свое недовольство. Может, у него действительно были проблемы со слухом, а может, выпитый виски притупил его внимательность. В комнате присутствовали еще двое мужчин, которые вроде бы тоже не имели ничего против звучавшей какофонии. Один из них даже пытался подпевать девушке, терзавшей фортепьяно. А она, взяв неверную ноту, начинала композицию сначала.

– У меня не получается, – жалобно промолвила брюнетка.

– Ничего, солнышко, – успокоил ее Глухой, – когда-нибудь непременно получится. Главное, не сдаваться.

Один из мужчин, невысокого роста и стройный, смуглым оттенком кожи напоминал индийца. Одетый в узкие черные брюки, белую рубаху и расстегнутый черный жилет, он сидел за раздвижным столом и печатал. Второй мужчина в облегающих джинсах и синем свитере-водолазке был высок ростом и крепко сбит. У него были голубые глаза, рыжие волосы и столь же рыжие усы. Щеки и лоб густо покрывали веснушки. Именно он и подпевал девушке звучным низким голосом.

Под звуки музыки на Глухого накатила приятная истома. Все прекрасно – второй этап его плана медленно, но верно воплощается в жизнь. Какая же все-таки блестящая задумка! Какой четкий расчет – не подкопаешься. Глухой посмотрел на девушку, улыбнулся, когда она опять допустила привычную ошибку, сыграв вместо обычного ми ми-бемоль, после чего перевел взгляд на Ахмада, склонившегося над пишущей машинкой.

– Вся красота этого этапа, – промолвил Глухой, – заключается в том, что нам никто не поверит.

– Еще как поверят, – отозвался Ахмад, растянув губы в улыбке.

– Поверят, – кивнул Глухой, – но не на этом этапе.

– Это точно. – Ахмад хлебнул виски, кинул взгляд на ножки брюнетки и снова начал печатать.

– Во сколько нам обойдется рассылка писем? – спросил рыжий.

– Ну, смотри, Бак, – промолвил Глухой, – нам их надо отправить сто штук по пять центов каждое. В общей сложности, если я ничего не путаю, получается пять долларов.

– Ты никогда ничего не путаешь, – улыбнулся Ахмад.

– Вечно я здесь сбиваюсь. Не получается, хоть тресни, – в отчаянии произнесла девушка и с досадой несколько раз нажала на одну и ту же клавишу, будто бы силясь вбить ее себе в память.

– Не сдавайся, Рошель, – отозвался Глухой. – Терпение и труд все перетрут.

Бак взял в руку стакан, обнаружил, что он пуст, и отправился к журнальному столику налить себе виски. Двигался он как спортсмен – расчетливо, без лишних движений – спина прямая, руки болтаются вдоль туловища. Он напоминал игрока в американский футбол, который провел успешную атаку и теперь пользуется краткими мгновениями отдыха, перед тем как снова броситься в схватку.

– Давай-ка я тебе плесну, – потянулся к бутылке Глухой.

– Мне чуток, – попросил Бак.

Глухой щедро плеснул виски в подставленный стакан и произнес:

– Пей давай. Заслужил.

– Не хочу нажираться.

– А чего так? Здесь же все свои, – улыбнулся Глухой.

К Баку Глухой относился с особой теплотой. Рыжий воистину был бесценным кадром. Без его возможностей и талантов второй этап плана никогда бы не получилось воплотить в жизнь. Да, конечно, Глухой и сам смог бы собрать простейшее взрывное устройство и подсоединить его к контактам зажигания, однако ему всегда претила подобная небрежность. На удачу полагаться нельзя. Бак подошел к делу настолько серьезно, что аж сердце радовалось. Именно он придумал компактную бомбу. Инвертор размером 25  25  12 сантиметров весил всего десять килограммов. В результате Глухому не составило труда отнести его куда нужно и быстро подключить к проводке автомобиля. Кроме того, именно Бак настоял на приобретении инвертора с регулируемым выходом синусоидального сигнала. Да, в результате инвертор обошелся им дороже – шестьдесят четыре доллара и девяносто пять центов, но это все равно гроши по сравнению с тем кушем, что они должны сорвать. Именно Бак настоял на том, чтобы прочитать Глухому лекцию о правилах обращения с динамитом и электрическими детонаторами. Да, Бак был достоин всяческого восхищения. Толковый человек, что ни говори, профессиональный взрывник, занимавшийся на официальной работе сносом зданий. Человека, имеющего в своем загашнике такой опыт, Глухой оторвал бы вмест с руками. Кроме того, в этом штате, чтобы купить взрывчатые вещества, необходимо было иметь разрешение и лицензию взрывника. Бак имел и то и другое. Глухого переполняла радость от осознания того, что этот человек оказался у него в команде.

Ахмад тоже оказался человеком незаменимым. На момент знакомства с Глухим Ахмад работал чертежником в архивно-картографическом бюро электроэнергетической компании «Метрополитен» и зарабатывал всего сто пятьдесят долларов в неделю. Узнав о том, сколько ему полагается в случае успеха операции, Ахмад пришел в восторг и тут же с радостью предоставил Глухому все сведения, необходимые для реализации последнего этапа плана. Кроме того, именно он, будучи человеком педантичным, настоял на том, что все письма должны быть напечатаны на дорогой, качественной бумаге без использования копирок. Таким образом, каждому из сотни людей предстояло получить оригинал – эта деталь должна была продемонстрировать, что получателя не разыгрывают, а намерения отправителя более чем серьезны. Глухой знал, что как успех, так и провал каждой операции складывается именно из таких мелочей. Именно поэтому он сейчас с одобрительной улыбкой посмотрел на Ахмада, отхлебнул виски и спросил:

– Сколько ты уже напечатал?

– Пятьдесят два.

– Боюсь, что тебе еще полночи сидеть за машинкой.

– Когда займемся рассылкой?

– Я планировал в среду. – Глухой сделал еще один глоток.

– К среде точно управлюсь, – пообещал Ахмад.

– Вы и вправду будете сидеть здесь всю ночь? – спросила Рошель. Она снова сбилась и теперь сидела, расстроенно надув губки.

– Если хочешь, солнышко, можешь ложиться спать, – ответил Глухой.

– Ложиться в постель без тебя? Какой в этом толк? – отозвалась девушка.

Бак и Ахмад переглянулись.

– Ступай, – кивнул Глухой, – а я к тебе попозже приду.

– Мне не хочется спать.

– Тогда выпей и сыграй нам еще что-нибудь.

– Я больше ничего не умею, – дернула плечиком Рошель.

– Тогда почитай, – предложил Глухой.

Девушка уставилась на него ничего не выражающим взглядом.

– А хочешь – иди посмотри телевизор.

– Там одно старье показывают, – капризно произнесла брюнетка.

– Некоторые старые фильмы могут оказаться весьма поучительными, – промолвил Глухой.

– А некоторые – оказаться сказочным дерьмом, – парировала Рошель.

– Может, будешь заклеивать конверты? – улыбнулся Глухой. – У нас их сотня. Пройдешься по каждому своим язычком?

– Что-то не хочется, – отозвалась она.

– Так я и думал, – усмехнулся Глухой.

– Ну, так чем мне заняться? – спросила Рошель.

– Ступай, заинька. Переоденься в ночнушку, – отозвался Глухой.

– М-м? – протянула брюнетка, игриво на него посмотрев.

– М-м… – в тон ей отозвался Глухой.

– Ладно, – промолвила Рошель и встала из-за фортепьяно. – Спокойной ночи, ребята.

– Спокойной ночи, – ответил Бак.

– Спокойной ночи, мисс, – поднял голову от пишущей машинки Ахмад.

Кинув еще один взгляд на Глухого, Рошель отправилась в другую комнату.

– Сучка безмозглая, – процедил Глухой, когда брюнетка удалилась.

– Я считаю, она опасна, – промолвил Бак. – Из-за нее у нас могут быть неприятности. Она слишком много знает.

– От нее есть и плюсы, – возразил Глухой. – Она успокаивает нервы и помогает снимать стресс. Кроме того, она ни черта не знает. Рошель считает нас уважаемыми людьми, бизнесменами, задумавшими какой-то безрассудный план. Она даже приблизительно не представляет, что мы на самом деле собираемся сделать.

– Иногда я тоже, – признался Бак и скорчил рожу.

– На самом деле все очень просто, – промолвил Глухой. – Мы делаем рассылку писем с деловым предложением. Проверенный метод, придуманный бизнесменами нашей благословенной страны. Наша рассылка будет ограниченной. Письма получат всего сто человек. Однако я рассчитываю, что они отнесутся к нашему предложению весьма благосклонно.

– А что, если нет?

– Ну что ж, Бак, – развел руками Глухой, – давай рассмотрим самый пессимистичный вариант развития событий. Допустим, из сотни откликнется лишь один человек. То есть один процент. Статистика как раз утверждает, что при почтовой рассылке деловых предложений откликается в среднем один процент получателей. Сколько мы на данный момент потратили? Восемьдесят шесть долларов и девяносто пять центов на винтовку, три доллара и семьдесят пять центов на коробку патронов, шестьдесят четыре доллара и девяносто пять центов на твой инвертор, семь долларов – на будильник, девять долларов и шестьдесят центов на дюжину динамитных шашек по восемьдесят центов за штуку, шестьдесят центов на детонатор, десять долларов на канцелярские принадлежности и пять долларов на конверты. Если я ничего не путаю, – он выдержал паузу и улыбнулся Ахмаду, – получается сто восемьдесят семь долларов и восемьдесят пять центов. Наши грядущие расходы – на вольтметр, самоклеящиеся буквы, форму – столь же ничтожны. Итак, если выхлоп от всех наших писем составит лишь один процент, если клюнет только один человек из сотни, мы все равно с лихвой окупим наши расходы.

– Пять тысяч баксов за два убийства? – Бак покачал головой. – Как-то маловато.

– За три убийства, – поправил Глухой.

– Тем более. – Бак снова скорчил гримасу.