Живи, Донбасс! Веркин Эдуард
Без батареек и предохранителей… наконец-то додумались, умные головы. Он вспомнил, как позапрошлый раз чуть не загубил всю операцию, про батарейки начисто забыв. От позора его спасла только внезапно испортившаяся погода, летний шквал с градобоем — вылет пришлось перенести на сутки, а потом он нащупал батарейки, три запаянные в полиэтилен «кроны», в глубине бокового кармана. Он никому не сказал об этом, но до сих пор, когда вспоминал, чувствовал, как поджимаются пальцы на ногах… Рвануло тогда знатно, больше суток шли непрерывные взрывы, а потом бухало ещё с неделю. Говорили про тысячу вагонов одних только снарядов для реактивных установок…
Никита уложил тяжёлый свёрток в нишу, Иван Дмитриевич поставил на место спинку и привинтил её, потом завалил сиденье рыбацким скарбом.
— Присядем, — сказал он.
Сам он сел на краешек сиденья «запорожца», Никита — на чурбачок у стены сарая. Неплохо было бы покурить, но последний год организм курево отвергал. Сидели просто так.
— Да, — сказал Никита, — а возьмите-ка водки. Как-то не совсем правильно — рыбак без водки.
— А есть?
Никита кивнул, встал и быстрым шагом направился к домику. Взять, что ли, его, подумал Иван Дмитриевич и тут же решил: не надо. Никита был слишком эмоционален, неуравновешен, с каждым успехом его внутреннее торжество росло, росла и вражда — и он мог просто не сдержать это в себе, чем погубил бы на проверке и их обоих, и по цепочке — ещё восьмерых. Дальше цепочка уходила за линию фронта и за границу…
На свой счёт Иван Дмитриевич был спокоен. С одной стороны — проверено, — он как никто умел играть запуганного интеллигента-пенсионера. С другой, даже если он где-то оступится, и его возьмут, он и первых допросов не переживёт. Это добавляло хладнокровия. С третьей стороны, он не испытывал вражды к этим дурным парням в камуфляже и с автоматами — он просто выполнял тяжёлую работу по ликвидации опасных предметов. Примерно как сапёр.
Никита вернулся, в руках у него была початая бутылка «Хортицы». Иван Дмитриевич положил её в пакет с помидорами и бутербродами.
— Это ты хорошо придумал, — сказал он. — Надо не забыть на будущее. Ну ладно…
Они обнялись, Иван Дмитриевич завёл мотор (чёртова тарахтелка), подождал, пока он прогреется (по идее не обязательно, но он всегда так делал — может, поэтому машинка и каталась уже полсотни лет), махнул Никите на прощание в открытое окошко — и тронулся. Сразу же пришлось включить тусклые желтоватые фары…
По прямой до места было сорок пять километров.
* * *
Серёжка проснулся от звука мотора. Казалось, прямо сквозь домик ломится трактор. По стене мазнуло пятно света, потом звук стал удаляться. Разъездились, гады, подумал Серёжка, повернулся на другой бок — раскладушка заскрипела — и попытался снова уснуть. Но почему-то не получалось. Болела голова и першило в горле. Ну вот, простыл, подумал он. Совсем же не холодно.
Он поворочался ещё какое-то время, потом встал и попил воды. Воду он накачал вечером из колодца. Сначала шла совсем ржавая, потом нормальная. Но всё равно сильно отдавала железом. Завтра надо придумать, как кипятить воду. В доме печки не было, была только за домом под навесом. Можно было бы разжечь её, но выходить совсем не хотелось. Нет, не так: выйти можно было, но ничего не хотелось делать. Вот совсем. Немного знобило.
Накинув старый, пахнущий плесенью пиджак, висевший у входа, Серёжка сел на крылечке. Было тепло и душно — и настолько тихо, что слышно было, лишь как шуршит в ушах кровь.
Огромные набрякшие звёзды смотрели на него сквозь сухие истончённые ветви.
* * *
Вороны спустились беззвучно, поэтому звуки их приземления на жестяной капот, на багажник на крыше, шаги, царапанья когтями, хлопанья крыльев для сохранения равновесия — всё это в первый миг было таким громким, что Иван Дмитриевич вздрогнул и машинально заозирался. Но никого, конечно, поблизости не было. Какой идиот будет бродить среди ночи в полумёртвом лесу?
Он похвалил птиц, погладил, скормил кулёк сырых креветок — якобы наживку. Креветок они очень любили и даже изобразили ссору за место в очереди. Сами же потом и посмеялись. Но Иван Дмитриевич чувствовал, что птицы нервничают. Им тут было не комфортно. Ему тоже.
— Ну что, мальчики, — сказал он наконец. — Займёмся делом?
Все согласно закивали, а Невермор попытался отдать крылом честь.
Иван Дмитриевич с трудом вытащил свёрток из тайника, развернул. Бомбы походили на ломы с маленькими лепестками оперения. Каждая в двух местах была обмотана полосками кожи — чтобы удобнее было держать в когтях.
Вороны пристально посмотрели на бомбы, переглянулись и отпустили какие-то нелестные замечания.
— Ладно, ладно, — сказал Иван Дмитриевич. — Всё проверено.
Он включил планшет, вывел карту, нашёл объект — в полутора километрах отсюда. Ввёл координаты в навигаторы воронов.
— Давайте по очереди, — сказал он. — Гром — первый.
Гром подлетел, вцепился когтями в бомбу, которую Иван Дмитриевич держал на вытянутых руках, забил крыльями и в свете фар с натугой пошёл сначала по прямой, набирая скорость, потом выше, выше, выше…
— Невермор, — сказал Иван Дмитриевич.
* * *
Когда все трое скрылись в темноте, Иван Дмитриевич скомкал тряпку, в которую были завёрнуты бомбы, чтобы выбросить её по дороге, завёл мотор и развернулся. Новая точка встречи была в десяти километрах. Там он снимет с воронов навигаторы и пустит их в свободный полет. Они ночь, а может и завтрашний день, порезвятся на воле, потом прилетят к Никите…
Сворачивая с колеи на грунтовку, он бросил взгляд на часы. Всё, отбомбились. Ничего не происходило. Но это не считается, прошлый раз взрываться начало через час. Пока разгорится, пока огонь дойдёт до снарядов.
А может, ошиблись ребята с этими бомбами. Сейчас бомбы казались ему совсем несерьёзными.
Против полуметра бетона… да ну… Но вроде как испытывали. Так Никите сказали — шьёт, мол, насквозь.
Ладно, мы своё дело сделали, можно возвращаться. Он ехал, поглядывая на часы. Пять минут… десять… Вот сейчас будет поворот, а там дальше пруд рыбохозяйства, где он и должен как бы рыбачить… Точка встречи.
Вдали завыла сирена.
Иван Дмитриевич притормозил, посмотрел налево.
Сначала там просто глухо бумкнуло и сверкнуло — как от далёкой электросварки. А через несколько секунд всё озарилось ослепительно ярко, и видно было, как разлетаются и исчезают редкие облака — и мгновенно вспухает белый огненный шар, забирая полнеба.
«Запорожец» подпрыгнул — и тут ударило по ушам, вдавило перепонки в мозг, зазвенело. Ивану Дмитриевичу показалось, что машинка не опустилась на дорогу, а продолжает висеть в воздухе, покачиваясь, держась на этом звоне.
Потом пришёл звук.
* * *
Проклятый трактор проехал снова. Сквозь кусты и забор Серёжка увидел только фары. Разъездился…
Он сплюнул вязкую слюну и подумал, что надо бы всё-таки вскипятить чайник. Это просто: взять дрова — вон лежит кучка, — сунуть их в печку, настрогать немного стружек, поджечь. Нагреть воды, разболтать в ней варенье — вечером вытащил из подвала две пыльные банки. Выпить. Ну чего тебе стоит?
Не-а.
Посидев ещё сколько-то времени, он встал и поплёлся в дом.
В этот момент где-то совсем близко завыла сирена. Потом звонко захлопало — будто рвались брошенные в костёр патроны.
Серёжка подошёл к пыльному окну, стал всматриваться в темноту. Да, что-то горит…
Потом всё стало ослепительно-белым, и Серёжка перестал быть.
* * *
Теперь там полыхало и гремело, и летели искры, как из исполинского разворошённого костра. Было светло. Иван Дмитриевич зарулил к пруду, выскочил из машины, не глуша мотор и не выключая фары. Земля под ногами ходила из стороны в сторону, словно под слоем дёрна волновалось разбуженное болото.
Ну где же вы?..
Подсвеченная сзади багровым, с неба свалилась тень. Это был Невермор. Он забил крыльями у ног Ивана Дмитриевича, что-то сказал. Иван Дмитриевич сунулся на колени, содрал с ворона навигатор, сунул в карман. Руки стали липкими. Ворона следовало отпустить, но… Но. Он поднял ставшую вдруг очень тяжёлой птицу, отнёс в машину. Поискал рану. Вот она, под крылом. Схватил тряпицу, которой протирал стёкла изнутри, обмотал. Вроде держится…
— Не бойся, — сказал он. — Сейчас приедем домой. А где остальные?
Впрочем, можно было не спрашивать…
Невермор лежал тихо, тяжело дыша и изредка подстанывая на ухабах и ямах.
Снова долбануло страшно, строенным ударом, вспыхнуло ярче яркого, брызнули тени — чёрные на оранжевом. Иван Дмитриевич инстинктивно сжался, втянул голову в плечи. Что-то с визгом пронеслось над машиной, взбило высоченный чёрный столб на обочине. В зеркальце было видно, как из пламени тянутся огненно-дымные щупальца, загибаются к земле. Одно такое щупальце он увидел в боковом окне — оно обогнало его, скрылось за деревьями и там расплескалось мгновенным пламенем. Ещё два протянулись над головой, врезались в какие-то постройки неподалёку от дороги…
Он гнал как мог, выжимая последнее из древнего мотора. Мотор кричал и бился, но тянул. Встречные машины стояли, сбившись к обочине, мимо них с сиренами и огнями проскакивали пожарные и полицейские. Потом потянулись военные грузовики.
До города оставалось всего ничего, когда Невермор длинно и горестно выдохнул — и затих. Иван Дмитриевич, обмирая, положил на него руку. Ворон не дышал, и сердце его не билось.
— Как же ты так, а? — спросил Иван Дмитриевич.
Он свернул на первую попавшуюся грунтовку, отъехал с километр. Тут были кусты, на ними угадывалось поле. Достав из-под сиденья лопатку, он вышел, выкопал в кустах неглубокую могилу. Перенёс туда Невермора, аккуратно закопал. Из ветки сложил звёздочку, воткнул в изголовье.
— Спасибо тебе, сынок, — сказал Иван Дмитриевич. — От девчонок моих спасибо… да ото всех, кого ты… кого вы сегодня спасли. Многих спасли…
Потом он посидел за рулём. Казалось, что беззвучно льёт дождь, стекая по стёклам. На самом деле это он плакал — не сознавая того.
Его остановили на въезде в город, проверили документы, спросили, откуда едет — он сказал. Военный покачал головой, поинтересовался, не надо ли врача. Иван Дмитриевич сказал, что сначала доберётся до дому, а там как пойдёт. Он уехал. Военный какое-то время смотрел ему вслед, потом занялся другой машиной.
* * *
Дома Иван Дмитриевич вспомнил про водку. Налил половину чайной кружки и выпил как воду, не почувствовав вкуса. Воронёнок Искра забился в угол клетки, что-то шептал. Внезапно Иван Дмитриевич осознал, что если бы Невермор не умер по дороге, если бы он не закопал его в придорожных кустах, то на посту всему бы пришёл конец. Его пробило смертным холодом. Нельзя нарушать план… Нельзя. А как тогда?..
Он вспомнил, что до сих пор так и не включил смартфон. Никита будет психовать… Пальцы плохо слушались. Машинка запустилась, экранчик засветился, и тут же раздались трели мессенджера. Это была Вика.
— Да, девочка, — сказал Иван Дмитриевич. — Ты что не спишь?
— С тобой всё в порядке? Я звоню, звоню…
— Извини. Отключил звук, решил поспать. Что случилось?
— У вас там что-то сильно взрывается.
— Нет, ничего не слышно, всё спокойно. У вас как?
— Как обычно. На окраинах погромыхивает, до нас не долетает. У тебя правда всё хорошо? Голос очень усталый.
— Коллега умер. Ты его не знаешь. Вот я и расстроился.
— Сочувствую, дядя. Ладно, тогда давай спать. Что-то я вдруг перепугалась…
— Да, надо спать. Спокойной ночи.
Он прервал связь.
Написал Никите: «Если не лёг посмотри я кажется забыл у тебя папку с черновиком синяя можно утром». Писать можно было что угодно, главное, без запятых и точек. Через пять минут Никита ответил: «На виду нет может на даче завтра позвоню».
Иван Дмитриевич отключил на смартфоне звук, оставил его заряжаться — и тут вспомнил про навигатор в кармане. Ещё один прокол… старый ты стал совсем, позывной «Дронт»…
Он не лёг, пока не разобрал приборчик, смешал электронику с другими запчастями в ящике стола, а корпус и крепление сжёг на сковороде под вытяжкой. Потом постоял под душем — вода шла еле тёпленькая — и, облачившись наконец в пижаму, лёг и вернулся к недочитанным «Несистемным конструкциям человеческого сознания». Так и уснул, и ему ничего не снилось. А может, и снилось, но он не запомнил.
* * *
Пожар продолжался три дня. Вывезли население из окрестных поселков, наглухо перекрыли шоссе. Иван Дмитриевич и Никита зашли в магазин купить водки — там устало толпились помятые невыспавшиеся военные, громко и злобно ругающие матом начальство, которое загнало сто вагонов снарядов сепарам, а чтобы покрыть недостачу — устроило пожар и сожгло пять тысяч вагонов. Никита хотел узнать подробности, но Иван Дмитриевич утащил его за рукав.
Они посидели на берегу, молча помянули погибших воронов.
— Теперь, если что — только на следующий год, — сказал Никита.
Иван Дмитриевич кивнул. Подрастали ещё четверо хорошо обученных, но они были слишком молоды и пока слабоваты физически — тренировать их и тренировать. И этим придётся заняться сильно позже, когда всё уляжется…
На четвёртый день вечером Иван Дмитриевич включил телевизор, прошёлся по каналам. Пожар на артиллерийском складе обсуждали везде, орали друг на друга, рассказывали о москалях, которые использовали космический лазер, и о сепарской диверсионной группе, загнанной на отходе в балку и уничтоженной до последнего человека. О возможных хищениях и поджоге тоже упоминали, но как-то намёками, вскользь.
Иван Дмитриевич приглушил звук и пошёл на кухню что-нибудь съесть. Когда он вернулся, на экране телевизора была большая фотография мальчишки лет тринадцати-четырнадцати. Потом фотография сменилась показом, как спасатели на фоне зарева разбирают завал, как на носилках несут прикрытое простыней тело, как рыдает растрёпанная женщина.
Куда-то делся воздух. Иван Дмитриевич нашарил пульт, включил звук.
— …жертвой террористов стал тринадцатилетний Сергей Полторак…
Пульт вдруг стукнулся об пол. Это был какой-то совсем отдельный от всего остального звук — пожалуй, единственный звук во внезапной ватной тишине. В глазах стремительно темнело. Иван Дмитриевич отступил назад, наткнулся на клетку. Понял, что её нужно открыть. Левой руки как будто не было. Не с первого раза открыл правой. Воронёнок метался, открывал клюв, пытался докричаться — напрасно. Иван Дмитриевич шагнул к окну, ударил кулаком в стекло. Медленно потекли осколки. За открывшейся пробоиной было жёлтое небо и угольно-чёрный круг солнца.
Три ворона медленно слетели сверху. Они смотрели на него и ждали.
— Не бойся, — сказал Невермор.
Александр Пелевин
Человек, который знает свою работу
Колеса батальонного пазика беспомощно взревели в рыхлом снегу и снова затихли. Машина не сдвинулась с места.
Это уже четвёртая попытка.
— Ну твою ж мать, а! — крикнул в сердцах водитель, которого все звали просто Олегович, хотя отчество у него было другим. — Вот чего ещё не хватало.
— Что, мы застряли? — спросил Журналист, сидевший на первом кресле от выхода.
Журналист — не позывной. Это его профессия. В Донбасс он отправился несколько лет назад для серии репортажей, а потом вернулся — уже просто так. Понравилось. Теперь он вёл собственный проект, посвящённый войне и жизни в непризнанных республиках. На этом участке линии соприкосновения под Луганском он оказался впервые. Вместе с ним в автобусе ехал молчаливый ополченец Сова — хмурый дядька сорока лет в камуфляже и с автоматом за спиной. Больше пассажиров в автобусе не было.
С ними на позиции народной милиции ехали несколько ящиков полезного груза.
— Да вообще жопа, — сказал Олегович, снова пытаясь пробуксовать через снег. — Всё замело… Как бы МЧС не пришлось вызывать.
— Да МЧС сюда может и не доехать… — сказал тихо Сова.
Водитель кивнул и забарабанил пальцами по рулю.
— Доехать-то может и доедет, — сказал он. — Но это когда будет? Мы так однажды на границе с ДНР застряли, тоже метель была жуткая, полный автобус людей — толкали, толкали, так и не вытолкнули. А эмчээсники только в ночи приехали. Тросами вытягивали.
— Жесть, — сказал Сова.
Журналист выглянул в окно. Всё вокруг занесло снегом. Они только выехали из деревни: небо становилось мрачнее, и уже начинало темнеть, а освещения на дороге нет.
— Придётся вам, ребята, подтолкнуть. Давайте, выходим из машины, а то до ночи тут проторчим, — сказал Олегович.
На Донбассе не нужно два раза просить помочь. Сова и Журналист встали и пошли к выходу из автобуса.
* * *
В храме царит полумрак, и отблески жертвенного пламени из чаши скудно освещают его стены; тень от статуи Марса пляшет на мраморном полу.
Я стою перед старым авгуром и молча жду, что он скажет.
У старого авгура бледное лицо и глубоко посаженные глаза: он стоит передо мной в сером потрёпанном плаще с капюшоном и смотрит на меня долго и пристально, будто пытаясь проникнуть в мой разум. Я знаю, что это всего лишь привычка. Он всегда смотрит на людей так. Это его работа.
— Покорми цыплят, — говорит мне авгур.
Я безмолвно киваю. Я раб.
Обычно я кормлю цыплят после захода солнца; теперь же авгур приказал сделать это поздним вечером, когда все добрые римляне уже отходят ко сну. Это значит, что на рассвете придёт император.
Я выхожу во двор. В одной моей руке корзина с пшеном, в другой — факел.
Загон для цыплят — крохотный сарайчик, в который нельзя заходить, не пригнув голову. Я ставлю корзину с пшеном перед дверцей и, посветив факелом, заглядываю внутрь сквозь решётку.
Свет факела разбудил цыплят, и они беспомощно копошатся в сене — совсем маленькие, в мелком пухе, они неуклюже перебирают лапками и тревожно пищат.
Я грустно улыбаюсь цыплятам, будто заранее извиняясь перед ними.
Поднимаю корзину и резким рывком выкидываю пшено в сторону от загона. Зёрнышки скрываются в высокой траве. Цыплята останутся без еды. Пора уходить.
На рассвете в храм действительно приходит император. Он тоже, как и авгур, в плаще с капюшоном, но я знаю его в лицо: короткая стрижка, большие глаза и тонкий нос. Он выглядит встревоженным. На то есть причины.
Жрец приветствует его. Я держу в руке клетку с цыплятами.
Когда начинается ритуал, авгур, воздев руки к куполу, обращается с мольбой к богам, а затем медленно, обходя центр храма по кругу, высыпает на пол пшено из холщового мешочка.
Когда он подаёт знак, я ставлю в центр круга клетку с цыплятами и открываю дверцу. Птенцы выбегают и начинают жадно, неистово клевать зерно.
Авгур хмурится. Он раздосадован. Император, напротив, следит за цыплятами с раскрытым ртом и не верит своим глазам; на лице его такая радость, будто только что боги пообещали весь мир.
Авгур поворачивается к императору и громким, скрипучим голосом возвещает:
— Боги на твоей стороне, Максенций. Ты победишь.
Когда император уходит, жрец кидает на меня недовольный взгляд и спрашивает, действительно ли я кормил цыплят. Я киваю. Я раб.
На следующий день, воодушевившись знамением, император Максенций принял решение не прятаться от армии Константина за стенами Рима, а выйти наружу и биться с врагом в чистом поле. Несколькими днями ранее он же приказал разрушить Мульвиев мост, чтобы в Рим не попала армия неприятеля. После этого римляне стали обвинять императора в трусости; он усомнился в верности своего решения и решил обратиться за помощью к жрецам.
Теперь же, изменив своё решение, он построит переправу через Тибр, переберётся на другой берег и примет там бой.
Здесь он и погибнет: Константин разобьёт его армию и войдёт в Рим. Максенций сгинет в водах Тибра. Его тело выловят из реки, а голову насадят на копье.
Так начнётся эпоха правления Константина Великого. Он навсегда изменит Рим и всю историю цивилизации.
Я всегда оказываюсь в нужное время и в нужном месте. Я всегда знаю, что нужно делать.
* * *
— Раз, два… Три!
Журналист и Сова упёрлись руками в грязный кузов пазика, навалились на него со всех сил, упёршись ногами в снег. Отчаянно заревел мотор, взвизгнули колеса в снегу, и мокрые комья снега разлетелись в разные стороны.
Автобус не сдвинулся.
— Ещё давайте! — крикнул Олегович, приоткрыв дверь.
Снова упёрлись руками, снова навалились.
— Раз, два, три!
Не вышло.
— Мда… — проговорил Сова. — Это мы хорошо застряли.
Олегович спрыгнул из машины в снег, отряхнулся, подошёл к Сове и Журналисту, заглянул под колёса пазика.
— Давайте перекурим и ещё попробуем, — сказал он, доставая пачку из кармана.
Встали, закурили, пытаясь отдышаться.
Небо становилось темно-синим, и вдалеке уже сгущалась темнота. По всей видимости, до наступления ночи на позиции уже не успеть.
Сова выдыхает дым в морозную синеву и медленно, тихо говорит:
— Вчера такая метель была, что даже укропы не стреляли. Снежное перемирие, мать его. Сейчас, небось, тоже поднимется.
В самом деле, ветер становился сильнее, и замерзали руки без перчаток, и белая позёмка поднималась над снежным полем по обеим сторонам дороги.
В такие моменты Журналиста охватывало странное ощущение. Он никогда бы не смог подумать, что однажды будет стоять на заснеженной дороге в десяти километрах от линии фронта. Самого настоящего фронта, в наше-то время. Удивительно.
Докурив, водитель молча швырнул окурок в снег и зашагал к автобусу.
— Давайте ещё, — крикнул он, забираясь внутрь.
Снова упёрлись руками и ногами, напряглись, приготовились.
— Р-раз-два!..
* * *
Холод ядрёный, невыносимый. На берегу Волги особенно сурово метёт, будто сам воздух пытается вырвать с мясом кожу лица. Моя борода покрылась инеем, усы топорщатся, точно у чёрта.
Но скоро весна, и лёд скоро пойдёт трещинами, и снова будут ходить здесь судёнышки да рыбацкие лодки.
Я сижу на заледенелой коряге у берега, укутавшись в толстый овечий тулуп.
Тревожно мне. Ходят глупые слухи по городу. В кабаке вчера пьянчужка кричал, будто Ивана-царя, государя, сразила чума; и будто бы это Бог его наказал за грехи.
Я-то знаю, что это не так. Иван Васильевич будет ещё долго жить и царствовать; и Бог его, насколько я знаю, уже наказал.
Продолжаю сидеть и ждать.
И вот — вижу, как на берег из-за обрыва выбегают трое мелких ребятишек в смешных пухлых шубах. Они осторожно добегают до речки — и один из них, самый смелый, неловко встаёт на лёд, слегка подпрыгивает и подзывает рукой остальных.
Я думал, что они подойдут чуть ближе ко мне, но делать теперь нечего — встаю и иду, ковыляя больными ногами и опираясь на палку. Годы уже не те.
Дохожу до берега, поднимаю палку, машу ребятишкам, кричу.
— Эй, мальцы! А ну сюда подойдите!
Трое останавливаются на льду, смотрят на меня недоверчиво, переглядываются.
— А ну сюда! Кому сказал!
Опять взмахиваю палкой.
Тот, что первым вышел на лёд, — самый смелый — первым же и идёт ко мне. За ним остальные.
Когда он сходит со льда на берег, я наклоняюсь, заглядываю ему прямо в мальчишеские глаза. Лицо его красное, пухлощёкое, а глаза чёрные, будто татарчонок какой, впрочем, никакой он не татарчонок, а только похож.
— Тебе чего? — спрашивает он звонким голосом.
— Ты Козьма? — говорю.
Мальчик кивает.
— Отец тебя искал на рынке. Ну-ка дуй к нему домой. Дело у него к тебе есть.
Мальчик переглядывается со своими друзьями.
— И вы, — говорю. — Тоже с ним. Живо, отец три шкуры сдерёт!
Ребятишки глядят на меня всё ещё недоверчиво, но кивают послушно и уходят прочь.
Не всегда моя работа связана с войной и кровью: иногда и детей приходится обманывать. Если бы я сейчас не обманул восьмилетнего Козьму Минина, он дошёл бы с друзьями до того места, где под ними провалится лёд.
Скоро весна.
Моя работа — появиться в нужное время и в нужном месте. Подтолкнуть события так, чтобы они привели к нужному результату.
Иногда говорят, будто я творю историю. Это не совсем так. История творится сама. Я только помогаю ей в этом. Я помогаю длинной веренице случайных событий завертеться так, чтобы всё пошло по нужному замыслу.
Замыслу — нужному кому?
Даже я не знаю.
Но я делаю то, что надо.
* * *
— И ни людей, ни машин вокруг… — проговорил Журналист, снова закуривая и подпрыгивая на месте от холода.
— А ты думал, — проворчал Сова. — Фронт в десяти километрах, да и время уже, и метель сейчас такая поднимется… Опять будет снежное перемирие.
Они уже даже не считали попытки. Кругом стало темно, и только свет фар батальонного пазика выхватывал из темноты россыпь снежинок в позёмке.
— В МЧС звонить надо, может, и сумеют подъехать… — сказал Олегович.
— Ага, позвони, — ехидно ответил Сова. — Связь у тебя работает?
Олегович взглянул в экран телефона, нахмурился и смачно выругался.
— Ага, — кивнул снова Сова. — У меня тоже не пашет. Журналист, а у тебя?
Журналист непослушными от холода пальцами достал из кармана смартфон, включил экран.
Связи нет.
Ещё минуту молча курили, кутаясь в воротники и морщась от холодного ветра.
— Слушайте, — спросил Журналист. — А что в ящиках-то?
— Груз, — уклончиво ответил Олегович. — Очень полезный. Без него там совсем кирдык будет.
— Что кирдык — это точно, — сказал Сова. — Довезти бы поскорее…
— Покажете потом? — спросил Журналист.
Олегович и Сова переглянулись, хмыкнули.
— Может быть, — грустно улыбнулся Сова. — Если довезём…
Докурил, бросил огарок, вздохнул.
— Давайте так: ты, Журналист, бери-ка лопату и снег под колёсами разгребай, ты, Олегыч, трогайся, а я толкнуть попробую. Хоть так, может, получится…
* * *
— Чего изволите, месье?
Французы сидят за огромным столом в моём кабаке; они веселы и наглы, в их крови играет вино. Их синие мундиры расстёгнуты, волосы растрёпаны, лица красные и совершенно отупевшие.
Я стою с подносом в руке перед офицером, подозвавшим меня движением руки. Он, кажется, уже и сам не помнит, зачем позвал.
— Месье?
— Фот-ка! — выговаривает наконец захмелевший француз.
Да уж, великая армия.
Я кланяюсь, ухожу в подвал и вскоре приношу ещё один графин водки. Ставлю его на стол. Вместе с водкой на подносе тарелка с отварными языками. Рядом я совершенно случайно оставил нож.
Через пару часов в кабаке вспыхнет массовая драка между пьяными офицерами. Тот самый француз, у которого я оставил нож, воткнёт его в живот своему командиру. Сослуживцы за это забьют его до смерти.
Доклад о ночном происшествии ляжет на стол Бонапарту. Последние несколько недель он думал вконец оставить Москву, истощённую пожаром, грабежами и потасовками — и именно эта новость, взбесив его до белого каления, станет последней каплей.
Читать бесплатно другие книги:
