Живи, Донбасс! Веркин Эдуард

Сергей Волков

За секунду до…

Основано на реальных событиях. Все совпадения случайны, имена изменены

Когда дует ветер, над Манежным проспектом и Взлётной улицей висит тихий-тихий звон. Он пробивается сквозь шум листвы, но отчётливо его слышно, только если остановиться и задержать дыхание. Тишка про себя называла этот звон «ледяным» — так в какой-то старой сказке по телевизору звенели сосульки на тереме Деда Мороза.

На самом деле, конечно, это никакие не сосульки, они звенеть не могут, да и вообще какие сосульки летом? Тишка вначале не могла понять, откуда звон, а потом догадалась — это ветер гонит по асфальту ржавые осколки от мин и снарядов, катает гильзы, дребезжит издырявленными дорожными указателями.

Это звенит выгнанная война. Она была тут несколько лет назад, Тишке тогда ещё десяти не исполнилось. И в то время война не звенела, она ревела, грохотала, выла и рычала, как огромная, страшная, голодная тварь, мега-Годзилла, плюющаяся снарядами и ракетами, стреляющая из сотен пулемётов и разбрасывающая мины.

Тишка вместе с Олежкой и Викой, двоюродными братом и сестрой, и бабушкой Аней сидела в подвале дедушко-бабушкиного дома, и когда пули из аэропорта долетали до него, слышно было, как с треском лопается шифер на крыше.

А потом в огород прилетела мина от миномёта «Василёк» — к тому моменту уже все дети в Донецке и окрестностях знали, что и с каким звуком прилетает «оттуда», с той стороны.

Мина разворотила теплицу, снесла летнюю кухню и выбила все стёкла в доме. Бабушке стало плохо с сердцем, Олег с Викой плакали, а Тишка полезла наверх посмотреть, что стало с дедом, который не прятался в подвале.

Ещё, помимо звона, на Взлётной слышно, как ветер воет в чёрных ветках сгоревших деревьев. Они сгорели тогда, во время обстрелов, и с тех пор стоят голые, похожие на костлявые руки каких-то подземных существ, пытающихся вцепиться в небо.

Если идти из Иверского монастыря через кладбище к улице Стратонавтов, то никак не пройдёшь иначе, чем мимо этих страшных деревьев. Ленка Карпухина, когда узнала, что Тишка ходит через кладбище, выпучила глаза и шёпотом спросила:

— А ты там не боишься?

Тишка только плечами пожала — а чего ТАМ бояться? На кладбище тихо. Никого нет. Мёртвые спят в земле. Памятники только жалко — их пулями и осколками посекло сильно. Нет, через кладбище ходить совсем не страшно. Под ноги только нужно смотреть — вдруг мина старая или растяжка новая?

А вот на Взлётной страшно — из-за мёртвых деревьев. И кажется, что кто-то всё время смотрит в спину. Это место Тишка всегда старается пройти как можно быстрее. Если можно — бегом, хотя тут бегать вообще-то не нужно.

Тут и ходить не нужно, если честно. Точнее, не «не нужно», а нельзя. Запрещено. Опасно. Тут и «прилёты» бывают до сих пор, и мины, и на ДРГ с той стороны можно нарваться. И всё это смертельно, и неизвестно ещё, какая смерть хуже.

Но из Весёлого, от тёти Шуры, на Стратонавтов, к дедушке, так идти быстрее всего. Иначе обходить приходится много. Сначала Тишка обходила, а потом нашла тропку от монастыря через кладбище и дальше, вдоль ручья, в низинке — и стала ходить напрямки.

Тёте Шуре она носит лекарство от диабета. Без этого лекарства тётя Шура может умереть. И никто ей не поможет, «Скорая» сюда едет долго, да и нужного препарата у них может не оказаться. Волонтёры возят в Весёлое муку, сахар, хлеб, крупы, а вот лекарство для тёти Шуры у них нет.

Тётя Шура работает в монастыре — убирает, за розами следит. Роз там много, разных сортов, есть очень красивые. Монастырь весь разбомблённый, даже купола на церкви сгорели. Зачем-то по нему очень много стреляли с той стороны, когда шли бои за аэропорт. Тишка однажды задумалась: кого эти, с той стороны, хотели победить, стреляя по церкви, Бога, что ли?

Дедушке Тишка носит ириски, он их обожает, и батарейки для приёмника. Тогда, во время обстрела, дедушку ранило, но не сильно. Мама сказала:

— Всё, уезжаем к чёртовой матери!

И они переехали, правда, не так далеко, а просто в город, сняли квартиру почти в центре. И многие так сделали. С их улицы тогда уехали все. Вообще все — кроме дедушки. Он отказался, хотя и пенсионер, и раненый вот немножко был.

— Я тут родился, тут моя хата. Никуда не поеду, — сказал.

И начал стёкла вставлять.

Их потом ещё раз пять выбивало. В доме дедушки и ополченцы ночевали, и склад боеприпасов был, когда наши аэропорт отбивали, и командный пункт, и перевязочная. Дедушка варил на всех борщ, таскал матрасы из соседних брошенных домов, чтобы бойцам было на чём отдыхать, показывал безопасные тропки в обход чужих позиций — в общем, тоже был в ополчении.

Тишку дедушка называет по имени — Анюся. Это имя в честь бабушки. А Тишка она потому, что Тишенко. Они все раньше были Тишки — и дедушка, и отец, и вся родня. Теперь дедушка просто — Дед. Это позывной, как у других бойцов. Он один тут такой, его все знают.

Хотя нет, не один. У дедушки живёт собачка Шилка и кот Фугас. Шилка добрая, непоседливая и всегда таскается за дедушкой, а Фугас ленивый и больше всего любит есть и спать. Для него у Тишки припасён пакетик «Вискаса», а для Шилки косточки из супа. Мать запретила Тишке ходить к дедушке, но она всё равно ходит. Говорит дома, что в школе дополнительные занятия, в школе — что домой надо, а сама — сюда.

Потому что, наверное, тут и её дом, её хата. Хотя родилась Тишка, как и положено, в роддоме номер семнадцать, на проспекте Панфилова. Это от аэропорта в пятнадцати минутах езды. А если дальше проехать ещё минут десять, будет центр города. Там магазины, школы, детские садики, университет. На стадионе «Олимпийский» соревнования проводятся, даже международные. И в парке возле музея Великой Отечественной войны и «Арт-Донбасса» Детская железная дорога работает. У Тишки там два одноклассника, Пешка и Мулик, кондукторами — ходят по вагончикам, билеты проверяют. И на станции «Пионерская» в кафе мороженое очень вкусное.

Там жизнь, а тут ветер звенит осколками, и призрак войны воет в чёрных ветках. Но если Тишка перестанет сюда ходить, тут станет совсем плохо…

* * *

Ветер на мгновение стих, и Тишка услышала странный звук — то ли шелест, то ли лёгкий свист. Сперва она решила, что это через бурьян на той стороне ручья пробираются бродячие собаки. После того, как люди перестали жить в этом районе, собаки одичали, сбились в стаи, и встречаться с ними стало опасно. Но у Тишки имелся на этот случай ультразвуковой отпугиватель, Покемон подарил, и запас петард. Петард собаки очень боятся — в их памяти ещё жива война, да и «прилёты» в эти заброшенные места нет-нет да случаются. Но петарды громкие, и их Тишка стала бы использовать в самый крайний момент — иначе услышат бойцы на передовой. А раз услышат, значит, отправят группу для проверки. Группа Тишку найдёт и доставит к командиру. Командир, Слон или Шахтёр, смотря чьё дежурство, Тишку прекрасно знает и вначале поругает всякими правильными и взрослыми словами, а потом посадит пить чай со сгущёнкой и будет спрашивать, как дела у Деда, у тёти Шуры, у старшей сестры Ольги и вообще про жизнь. После чая Тишку посадят в машину и отвезут домой с наказом никогда больше так не делать и не шляться в прифронтовой зоне.

И она пообещает, конечно. Как всегда.

Звук усилился, и Тишка поняла, что это не собаки. Что-то шелестело наверху, в воздухе. Она вытянула шею и завертела головой, пытаясь разглядеть на фоне облаков источник звука. Скорее всего, это был беспилотник, правда, беспилотники обычно жужжат, как большие и очень быстрые шмели, но мало ли какую модель могли запустить наши разведчики?

И с той стороны могли. И не только разведывательный беспилотник. Тишка слышала от знакомых, что бывают такие дроны-убийцы, которые тащат через линию разграничения гранату или мину и могут сбросить её на важный объект или на человека.

Правда, и такие беспилотники тоже жужжат.

А «Фантом», например, жужжит громко и сильно.

И «Октопус», который может пять килограмм взрывчатки тащить.

А тут — тихий шелест и свист, как будто кто-то на одной ноте насвистывает сквозь зубы. И ничего не видно, только далеко, над разбитым терминалом аэропорта, кружит ворона.

Вдруг в небе что-то сдвинулось — Тишке показалось, что там невидимая рука вынула кусочек паззла, из которых было сложено изображение неба, и получилась на мгновение дырка, а за нею — что-то серое, непонятное. И тот час же по этой дырке ударил с «передка», из-за терминала, «Фёдор».

Его звук тоже сложно с чем-то спутать. Вообще этот крупнокалиберный пулемёт называется «НСВС-12,7» или «Утёс», но бойцы почему зовут его «Фёдор». Пули у «Фёдора» величиной с маленькие огурцы. Говорят, такими можно даже «пылесос»[1] остановить, особенно если бронебойными и в борт.

Но сейчас в небе никакого «пылесоса» не было. Танки вообще, слава Богу, не научились ещё летать. Там было что-то быстро перемещающееся на север, в сторону посёлка Спартак. И за этим «чем-то» тянулся дымный след, как за подбитым фашистским самолётом в старом советском кино про войну.

Но Тишка не смотрела туда, куда улетело подбитое «Фёдором» «что-то».

Она заметила другое. То, чего наверняка не увидели бойцы с «передка». Это «нечто», примяв бурьян, скользнуло вниз и мягко легло на берег ручья, практически уткнувшись одним из углов в воду. И оно, это «нечто», было намного непонятнее, чем то «что-то», что дымило и падало за Спартак.

«Нечто» выглядело как зеркальный выпуклый треугольник размером с большую машину, с джип какой-нибудь. Все его грани отражали то, что было рядом и вокруг, поэтому Тишка даже не сразу поняла, какой он на самом деле огромный. Воздух над треугольником еле заметно дрожал, словно над костром, и было тихо-тихо, как будто даже ветер испугался и умчался куда-то далеко, где не стреляются из крупнокалиберного пулемёта, ничего не дымит в небе, а главное — на берег ручья не падают зеркальные выпуклые треугольники.

Тишке стало очень страшно. Не потому, что эта штука могла взорваться или из неё вылез бы какой-то злой человек с той стороны. Нет, как раз если бы это случилось, она бы не испугалась. Что делать в таких случаях, Тишка, да и все её ровесники на Донбассе, знала очень хорошо, и петарды она носила с собой не только на случай встречи с собаками. Подать сигнал Тишка успеет, а там… Можно упасть и затаиться, можно побежать по полю, бурьян высокий, может быть, в неё и не попадут. А тем временем наши вышлют группу…

Но, глядя на зеркальный треугольник, Тишка мялась в нерешительности и ничего не делала. И даже петарду не достала. Просто смотрела на отражение полыни, чертополоха и лебеды в зеркальной грани треугольника, на пчелу, вьющуюся над бордовым цветком татарника, и чего-то ждала.

А потом Тишка вдруг поняла, что из зеркального треугольника не вылезет человек. Никакой — ни с той стороны, ни с этой.

Потому что люди на таких штуках не летают…

* * *

Как открылся люк, она не заметила. Вроде следила во все глаза, а — просмотрела. Наверное, виной всему была дурацкая зеркальность, которая вводила в заблуждение. Когда трава отражается в зеркале, стоящем в этой самой траве, очень сложно понять, где тут заканчиваются стебли и начинаются их зеркальные двойники.

Но внезапно часть стеблей зашевелилась, сдвинулась куда-то, и перед Тишкой появилось оно…

Существо.

Что-то мохнатое, но при этом зелёное, как диван у бабушки в комнате. Оно выбиралось из недр зеркального треугольника, выбиралось немного неуклюже, даже смешно, покачивая толстым задом с маленьким и тоже мохнатым хвостиком.

Вот возникла спина — существо выбиралась из люка задом наперёд — затем голова, с шуршанием протиснулись через люк и распрямились с негромким хлопком зелёные мохнатые уши, и Тишка непроизвольно улыбнулась, а когда существо выбралось полностью и повернулось к ней, даже засмеялась, немного нервно, но от души.

Потому что перед нею стоял, переминаясь с лапы на лапу, нелепый, слегка косоглазый и почему-то вот того самого диванного зелёного цвета, чебурашка. Да, да, самый обыкновенный, ростом чуть пониже Тишки, но очень земной, очень привычный, родной такой, ми-ми-ми и вообще няшка.

— Здравствуйте, — сказал зелёный чебурашка смешным, ворчливым и детским одновременно голосом. — Я, надеюсь, вас не очень напугал?

— А почему ты зелёный? — Тишка задала первый пришедший на ум вопрос. Она сказал «ты» на автомате — странно было бы обращаться к зелёному чебурашке на «вы».

— Потому что зелёный цвет успокаивает и вызывает доверие, — сообщил чебурашка. — А что, мне не подходит эта окраска?

— Подходит, — Тишка опять улыбнулась. — Просто… ты как будто не совсем чебурашка. Ты как будто немножко… чебургена. Понимаешь?

— Нет, — помахал туда-сюда ушами чебурашка, ставший Чебургеной. — Я ещё не настолько адаптировался к вашей психоматрице. Чебургена… это плохо?

— Это смешно, — Тишка положила пакет с батарейками и ирисками, села на траву. — А какой ты там… Ну под костюмом? На самом деле?

— Вам лучше не знать этого, — глаза Чебургены разъехались к ушам и вернулись на место. — Мой истинный облик не эстетичен для вашего восприятия.

— Так ты что, на самом деле этот… — Тишка потыкала пальчиком в небо. — Оттуда? Пришелец, да? Как это… Алиен?

Чебургена помялся, неуклюже перебирая мохнатыми лапами, и ответил, глядя непонятно куда:

— Не совсем корректное название. Я не приходил никуда… Я скорее… оглядыватель? Смотритель? Приглядыватель? Приглядатель?

— Наблюдатель, может быть? — подсказала Тишка.

— Нет, — уши Чебургены снова пришли в движение. — Другое слово… Ваш язык… Он очень сложный язык. Не в смысле произношения, а в остальном… Много разных интересных слов. Разные значения. Я не могу понять. Не могу правильно подобрать. Вы говорите: «Чайник долго остывает» и «Чайник долго не остывает».

— Ну? — не поняла Тишка.

— Это… — страдальчески посмотрел на неё Чебургена, — …это же одно и то же! А ещё вот: «На косе косой косой косил косой…». Причём если заяц был девушкой, то у него ещё и коса могла быть! Так много смыслов. Нужно подбирать слова. Много думать. Нужно время…

— Ты что, медленно думаешь? — удивилась Тишка. — А ещё из космоса прилетел.

— Центральный процессор искусственного интеллекта корабля, сопряжённый с моим мозгом, загружен на девяносто восемь процентов решением проблем с устранением поломок и стратегическими задачами по возникшей внештатной ситуации. На речевую коммуникацию с вами как представителем автохтонного населения данного региона планеты остаётся очень мало оперативной памяти, — непонятно сказал Чебургена.

— Чего? — честно спросила Тишка.

— Ничего, — Чебургена вдруг сел на траву в той же позе, что и Тишка. — Всё очень плохо.

Они сидели, разделённые ручьём шириной в один шаг, друг напротив друга — зелёный чебурашка, у которого всё было плохо, и девочка, у которой был пакет с батарейками и ирисками. Сидели и молчали. Прилетела стрекоза, села Чебургене на ухо. Он не сгонял её и от этого стал совсем смешной.

— А откуда вы прилетели? — не выдержала Тишка.

Ей было жалко Чебургену, и она даже обратилась к нему на «вы».

— Наша планета не может быть названа на вашем языке, — грустно сказал Чебургена.

— Буквов нет? — догадалась Тишка.

— Звуков, — кивнул Чебургена. — Предвидя ваш вопрос про моё имя — ответ будет таким же.

— А меня Аня зовут, — сказал Тишка и тут же задала новый вопрос: — А почему чебурашка, а не… трансформер там… Бамблби какой-нибудь или человек-паук?

— Потому что на основе проведённого анализа этот облик… — Чебургена взял себя за зелёные мохнатые уши и помахал ими, как крыльями бабочки, — признан наиболее комфортным для восприятия вашей возрастной категорией в стрессовой ситуации и, следовательно, наиболее подходящим для первого контакта.

— А-а-а, — с умным видом кивнула Тишка, — понятно…

Снова возникла пауза. Стрекоза, покружив над Чебургеной, уселась на другое ухо. В траве стрекотали кузнечики, где-то далеко каркнула ворона. Тишка вспомнила, что дедушка всегда говорил: «Вороны каркают к дождю». Она посмотрела на небо, но увидела там только редкие облака, из которых ни дождь, никакие другие осадки выпасть не могли. Даже дымный след растаял.

— Ой, — спохватилась Тишка. — Тебя же ищут, наверное!

— Нет, — всё тем же смешным голосом ответил Чебургена. — В момент атаки корабль отстрелил ложную цель, имитирующую беспилотный аппарат, сконструированный и произведённый на вашей планете. Он упал в трёх с половиной километрах севернее этого места, если использовать ваши способы измерения расстояний и ориентации в пространстве, и полностью аннигилировал.

— Чего сделал?

— Самоуничтожился. К сожалению, один из металлических предметов, с помощью которых была произведена атака, попал в основной блок моего корабля и повредил узел управления.

В подтверждение своих слов Чебургена вытянул лапу и показал Тишке пулю, обыкновенную пулю калибра 12,7 от пулемёта «Утёс». Размером с маленький огурец.

— Это дядя Саша стрелял, — уверенно и даже с какой-то гордостью сказала Тишка. — Оттуда, со стороны аэропорта. Сегодня их смена. Дядя Саша умеет… И что, теперь твой корабль не летает?

— Абсолютно исключено, — грустно шмыгнул зелёным носиком Чебургена. — Требуется ремонт.

— Тогда нужно ехать в мастерские. Или в штаб, — Тишка поднялась. — У дедушки там знакомые, дядя Комбат и дядя Пиночет, они хорошие, они помогут…

— Абсолютно исключено, — с той же интонацией, что и раньше, произнёс Чебургена. — Никакой контакт с официальными властями и вообще с взрослым населением вашей планеты невозможен.

— Почему? — удивилась Тишка. — Ты не бойся, они правда хорошие и добрые. Я попрошу…

— Вы не понимаете, — перебил Чебургена. — Дело в том, что… я нахожусь в этом регионе нелегально. По собственной инициативе.

— А-а-а! — поняла Тишка и засмеялась. — Так ты — как я? Дорогу решил срезать?

— Срезать дорогу… — проворчал Чебургена, скосив глаза к переносице. — Странное словосочетание… Но можно использовать и его. Хотя у меня скорее гуманитарная частная миссия. Я собирал материалы для… по-вашему это будет докторская диссертация. И могу контактировать только с детьми. Потому что…

— Потому что нам никто не поверит, — кивнула Тишка.

— Вы сообразительны, — сказал Чебургена.

— Спасибо, — Тишка покраснела от похвалы и тут же спросила: — И когда тебе надо домой?

— Надо домой… — Чебургена вздохнул, очень по-человечески, грустно и безнадёжно. — Ремонт должен быть закончен не позднее завтрашнего полдня — в вашей системе отсчёта времени. Но, — он опять вздохнул, — закончить его нет возможности.

— Почему? — Тишка задала этот вопрос и неожиданно разозлилась на себя за то, что постоянно что-то спрашивает. Как дурочка. А Чебургена ещё хвалил её за сообразительность…

— Нет необходимой… детали? Запасной части? Так правильно сказать?

— Правильно, — кивнула Тишка. — А что за деталь? Ты можешь рассказать толком?

Чебургена поднял на неё оказавшиеся внезапно пронзительно синими глаза и вдруг разразился серией тонких, высоких звуков, неприятных и колющих уши, словно спицы.

— Ой! — Тишка от неожиданности пригнулась. — Прекрати!

— Извините, — перешёл на свой ворчливый голос Чебургена. — Я просто попытался «рассказать толком» о характере поломки моего корабля.

— Я поняла, поняла, — кивнула Тишка. — В нашем языке нет слов, чтобы это объяснить.

— Впрочем, — сказал Чебургена, — искусственный интеллект моего корабля подобрал название из вашего языка. Мне необходимо… радио…

— Радио?! — обрадованно подскочила Тишка. — Радио… взрыватель? Нет? Радио… приёмник? Снова нет? Радио… антенна? Радио…

Чебургена помахал ушами и закрыл лапами лицо, словно бы ужаснулся всем тем словам, что вывалила на него очень хотевшая помочь Тишка. Стрекоза, недовольно трепеща крыльями, взлетела, повисела мгновение — и умчалась куда-то в сторону Опытного посёлка.

— Нет, — сказал Чебургена. — Мне нужна радио… радиодеталь. Она называется «конденсатор К-52-9». В ней содержатся в необходимом оптимальном количестве элементы, которые вы называете тантал и галлий. Эти элементы нужны для ремонта моего корабля. И если ты, человек Аня, сможешь принести мне эту… радиодеталь, то я…

Чебургена на миг замолчал, опустил глаза и тихо сказал:

— Я знаю — у вас, у людей, всегда есть какое-нибудь главное желание. То, чего вы хотите больше всего на свете… И у тебя такое желание тоже есть.

— Есть, — так же тихо ответила Тишка.

В этот момент ветер перестал шелестеть верхушками травы, и кузнечики смолкли, но ворона, которой давно не было слышно, вдруг прокричала три раза.

— Я могу выполнить это желание, — прозвучали в тишине слова Чебургены.

Тишка вскинула голову. Дыхание у неё перехватило, и мир в глазах на секунду перевернулся — небо стало землёй, а земля — небом.

— Я сейчас… — выдохнула она и закашлялась. — Нет, не сейчас… Но… Я скоро! Ты только… Ты никуда не уходи, понял? Пожалуйста! Ты… вы… вы только… Я сейчас! Я быстро!!

Последние слова Тишка прокричала уже на бегу, впрохлёст проламываясь через бурьян. Она знала, где можно найти нужную деталь, и у неё в голове сложился чёткий алгоритм дальнейших действий.

Главное только — чтобы всё получилось. А одной книге Тишке как-то прочитала, что счастье — это когда всё получается. Вот так и сейчас: если всё получится — будет счастье.

Для всех.

* * *

Леонид Иосифович, или, как его на их улице звали — «дядя Ёсич», жил возле Тишкиной школы. Когда-то он был учителем физики и учил ещё Тишкину маму и её сестру. А потом стал старенький и занялся радиолюбительством и «всякой ремонтно-паяльной деятельностью», как говорила бабушка.

Квартира дяди Ёсича была на первом этаже, окнами в палисадник, и он, когда было тепло, целыми днями напролёт сидел там, приспособив вместо стола широкий подоконник, и что-то паял, собирал, скручивал, точил, а сбоку всегда играло большое старинное радио, и когда бы Тишка не проходила или пробегала мимо окна дяди Ёсича, из радио этого звучали старинные песни: «А у нас во дворе…», «Опять от меня сбежала последняя электричка», «Куба — любовь моя» или самая Тишкина любимая — «Ла-ла-ла-ла». Там ещё были другие слова, но тоже такие же смешные и без смысла — «Ло-ло-ло. Хо-хо-хо-хо. Тра-ла-ла». Тишка специально даже узнала — песня называлась «Вокализ», и пел её тысячу лет назад певец Эдуард Хиль. Ну не тысячу, но всё равно очень давно.

Почему старое радио дяди Ёсича ловило старые песни и совсем не ловило современные, Тишка не знала. А ещё у дяди Ёсича всегда были леденцы, такие маленькие, узкие, вытянутые конфетки в синих фантиках с непонятным названием «Взлётные», и если кто-то из детей, проходя мимо окна, здоровался со стариком, дядя Ёсич в ответ всегда кидал конфетку.

Вот и сейчас, ещё не дойдя до палисадника, где всегда цвели розы сорта «флорибунда» трёх цветов — чёрные, красные и голубые, Тишка услышала, как какая-то старинная тётенька поёт из дядиёсичного радио:

«Это вам всем далеко, — подумала Тишка, оббегая тополь на углу дома. — А нам осталось совсем чуть-чуть. Несколько шагов, потом этот… “конденсатор К-52-9”, и всё. Хотя нет, не всё, конечно, нужно ещё успеть обратно к Чебургене. Но это уже, как говорит дедушка, “технические мелочи”».

— Здрасьте, дядя Ёсич! — крикнула Тишка из-за забора.

Старик в окне оторвался от паяльника, толстыми губами сдул в сторону сизый дымок канифоли, поднял на лоб «рабочие» очки.

— Привет, Аня-маленькая, — сказал он и кинул конфетку.

Тишка ловко поймала её на лету и сразу перешла к делу.

— Мне очень… у вас же есть, да? Конденсатор… Этот… К-52-9… Есть же?

Дядя Ёсич отложил паяльник, достал из футляра и надел другие очки — «для дали».

— А зачем, позволь узнать, душа моя, тебе понадобилась эта радиодеталь? — спросил он, смешно двигая бровями.

— Долго объяснять, — отмахнулась Тишка. — Есть у вас такая… такой конденсатор? Пожалуйста.

Дядя Ёсич ещё только открывал рот, чтобы ответить, и вдруг внутри у Тишки всё застыло, и стало холодно и пусто. Она за этот краткий миг понял — ничего не получится, она зря носилась туда-сюда, зря надеялась. Детали нет, корабль не починить, её желание Чебургена не исполнит, и вообще… До счастья не просто далеко — его просто не бывает.

— У меня нет, душа моя, — сказал дядя Ёсич. — Но вообще она не редкая, просто их давно не выпускают. Нужно поспрашивать у Перминова или у Сашка, они деталями торгуют на рынке…

— Ой! — едва не завизжала от нетерпения Тишка. — А далеко до них?! Можно, мы сейчас…

— В субботу, — сказал дядя Ёсич. — В субботу я пойду на толкучку, душа моя. В субботу и спрошу… Почему ты так нервничаешь, Аня-маленькая?

«Аня-маленькая» — так Тишку называют взрослые, потому что она похожа на бабушку, которая тоже Аня. Говорят, что просто — одно лицо. Вылитые. И Тишка вдруг подумала, что бы сказала в этой ситуации бабушка. И что бы сделала. Бабушка, заслуженная учительница, которая выпустила «в жизнь», как она это называет, несколько тысяч человек, и умела принимать правильные решения в любой самой неправильной ситуации.

— Мне, — тихо, но твёрдо сказала Тишка, — надо сейчас. Очень. Леонид Иосифович, это важно. Не для игры, понимаете? Очень важно. Для всех.

И старый, седой и заслуженный дядя Ёсич вдруг почему-то растерялся. Он начал что-то суетливо перекладывать у себя на подоконнике, смотреть куда-то в сторону, даже полез переключать своё старинное радио и включил песню, которую Тишка никогда не слышала:

— Я не знаю… — вдруг сказал он громким и тонким голосом. Тишка никогда не слышала, чтобы дядя Ёсич так разговаривал. — Я не знаю, как тебе помочь, душа моя… Нет, я знаю! — он вдруг бросил отвёртку на подоконник, она откатилась в сторону и упала, но дядя Ёсич не обратил на это внимания. — Знаю, но для того, чтобы достать тебе этот кондёр… Тебе это правда важно?

И он уставился на Тишку большими из-за очков глазами. А радио в этот момент пело:

— Правда, — кивнула Тишка. — Очень важно. Очень нужно. Для всех.

И дядя Ёсич протянул руку и выключил радио.

А потом он долго ворочал его, чтобы добраться до задней крышки и снять её, и ковырялся во внутренностях, и грел паяльник, и ещё что-то делал, а Тишка терпеливо ждала и тискала в руках ставшую липкой конфетку «Взлётная».

И наконец дядя Ёсич закончил. Он взял выпаянную из приёмника деталь — это оказался маленький серебристый цилиндрик с ножками-антеннками — положил его в полиэтиленовый пакетик, тоже маленький, словно сделанный для гномиков, и кинул Тишке.

— Держи!

А она так разнервничалась, что сразу не поймала, выронила конфетку, захлопала себя по телу ладонями, пытаясь подхватить непослушный пакетик с конденсатором, и прижала его к ноге в самый последний момент, иначе бы он упал на землю.

— Поймала… — прошептала Тишка и выпрямилась. — Спасибо, дядя Ёсич! Большое спасибо!

— На здоровье, душа моя, на здоровье, — грустно улыбнулся дядя Ёсич в окне. — Раз очень нужно… Раз для всех…

И Тишка побежала обратно, а за спиной у неё стояла какая-то странная, непривычная, оглушительная тишина…

* * *

Тишка очень боялась не успеть. И вообще — очень боялась.

Что зелёного чебурашку на берегу почти высохшего ручья найдут и увезут в комендатуру.

Что на него набросятся бродячие собаки.

Что в него и его чудной зеркальный звездолёт попадёт мина, вдруг, случайно — а так всегда и бывает — прилетевшая с той стороны.

А когда очень боишься, всё получается не так, как хочется, всё валится из рук, под ноги подворачиваются все камни и бордюры, чтобы ты споткнулась, а на пути встречаются все знакомые, полузнакомые и незнакомые люди, чтобы остановить, задержать тебя, начать какие-то расспросы, интересоваться жизнью, делами или учёбой.

И через все эти камни и бордюры пришлось упасть, и со всеми этими людьми пришлось поговорить. Больше всего Тишку рассердил Покемон, её одноклассник и в общем-то друг, наверное, только Тишка ещё до конца не решила, так это или нет.

Покемон он в честь пулемёта ПКМ, а вообще-то Димон Савельев. Там долгая история была, как в семнадцатом году он поехал к родне в Ясиноватую, с пацанами лазил где нельзя и нашёл в канаве этот самый пулемёт. Нашёл, вытащил его, весь в грязи, и гордо понёс сдавать в местное МГБ. И по дороге его заметил патруль, и первое, что они сказали, была фраза: «О, “покемон”!» — потому что так — «покемонами» — бойцы называют «Пулемёт Калашникова Модернизированный».

А ещё Покемон писал стихи. Стихи — это Покемоновский пунктик. Он однажды даже в школьную стенгазету написал:

И его даже в местный Союз писателей позвали — посидеть, послушать. Вот со стихами он Тишку и тормознул.

— Привет! Послушай, я новое придумал! Круто, очень!

А у Тишке в голове всё звучала последняя песня из приёмника дяди Ёсича: «Быть может, на каком борту пожар, пробоина в корме острей ножа?» — и перед глазами зеркальный корабль Чебургена с дыркой от пули калибра 12,7 мм.

А тут Покемон со стихами. Но — пришлось слушать. Поэты, они такие. Обидчивые очень. Как девочки.

Покемон встал в стихотворную позу — ногу выставил и руку в сторону отвёл — и начал читать:

— Ну как, возьмут меня теперь в Союз писателей? — спросил Покемон, дочитав.

— Обязательно, — заверила его Тишка и, убегая, не удержалась от девчачьего ехидства: — Кто-то же должен там на заседаниях стулья расставлять…

— Какие стулья?! — обиженно закричал Покемон. — Я поэт!

— Поэт, поэт! — уже на бегу ответила Тишка. — Не слушай меня! Я по-шу-ти-ла!

* * *

Ничего плохого не случилось. Грустный Чебургена сидел себе да и сидел на берегу ручья. И корабль его зеркальный всё так же отражал траву и небо. А по небу всё так же плыли облака.

— Вот! — выпалила Тишка и перепрыгнула ручей. — Принесла. На!