Живи, Донбасс! Веркин Эдуард

Фалена Лысакова

Дурочка

Сад казался ярким пёстрым пятном посреди ужасающей разрухи. Не иначе как сама природа потешалась над людьми, выставляя напоказ все свои красоты: здесь в любую погоду цвели — наперекор всему! — лилово-багряные аквилегии, рыжие, как апельсины, герберы, ирисы с синими лисьими мордочками и бархатные кисточки люпинов всех оттенков нежной пастели.

Снаружи на полях лежал грязный снег и иногда срывалась мелкая кусачая крупа, завывал брошенным псом ветер и грохотали снаряды, — а они всё цвели и цвели, будто это место и впрямь оберегало некое волшебство.

Окутанный благоуханием, сад приманивал удивительных созданий. Ранним утром в него прилетали феи и, устроившись на широких ложах рудбекий, пили нектар, а вечерами, когда заря поливала огнём вспаханные снарядами поля, словно пытаясь выжечь все нечистоты войны до чёрной блестящей золы, из леска неподалёку выходили единороги — белые, как текучий перламутр, с гривами макового цвета, что струились живым пламенем.

Единороги боязливо подходили к ограде, которую она специально никогда не запирала, входили во двор и щипали редкую травку, а она касалась их пылающих грив, охая, когда огонь обжигал ладони, и глупо улыбалась.

И ведь не девочка уже давно, куда ей единороги и феи? Но они каким-то образом умудрялись находить дорогу к ней в сад и неизменно приходили, изо дня в день. Так что она сажала для них всё новые и новые цветы, поливала траву и наполняла доверху кормушки зерном — кур-то всё равно не осталось. А потом осторожно, чтобы не спугнуть, брала щётку и счищала с короткой шерсти единорогов приставшую чёрную пыль — они всегда приносили её с полей; пыль отвратно пахла гарью и засохшей кровью…

Чистые, расчёсанные единороги сияли, как отлитые из лунного света статуэтки, и тихо призывно ржали, будто напевая ей в благодарность.

Так она и жила — мирно, спокойно, ни о чём не беспокоясь и никого не беспокоя. С немногими соседями общалась так редко, что уже и позабыла, как те выглядят — ну люди и люди, что в них особенного? Люди давно уже стали для неё все на одно лицо. Она знала, что за спиной они называют её дурочкой и глупой, но не обижалась. Пускай себе говорят, что хотят — их, слепых, оставалось только пожалеть.

Ведь к ним во дворы не приходили единороги. Они просто-напросто давно уже утратили возможность их видеть. Только и болтали что о войне, снарядах, гуманитарке и грязи — ах, ну что за ерунда, право слово! Зачем говорить о чём-то плохом, ругаться? Да и что за темы-то такие: бомбёжка, война… фильмов, что ли, пересмотрели? Единственная реальная опасность, которая им всем угрожала, это драконы, но она никогда их не упоминала — чтобы не накаркать.

Наверное, поэтому их жизненные пути и разошлись — она не понимала соседей, а соседи не понимали её. И всех всё устраивало. У неё и так был забот полон рот — с утра до вечера она копалась в саду, чтобы порадовать своих маленьких друзей.

Часть её дома обвалилась после нападения дракона и теперь скалилась на мир клыками обгоревших балок; в огороде тогда пропахало глубокую борозду, обломало две яблони и проделало дыру в заборе, которую она затем собственноручно залатала. Мебель, книги, личные вещи — всё превратилось в груды обгорелого мусора, а из посуды уцелели только два блюдца, чашка с жизнерадостным гномом в красном колпачке и чайник.

Всё это осталось у неё в памяти темным смутным пятном; она даже не помнила, как развешивала в уцелевшей половине дома, где теперь жила, закопчённые картины и расставляла по подоконникам горшки с геранью. Половина дома — это очень даже много для одинокой женщины, куда ей столько?

Она была совсем не против соседства с мелкими чумазыми созданиями, что поселились в руинах её кухни, — спайнами. Прилетали они в основном ночами, когда все единороги и феи разбредались: чёрные, как сажа, крылатые существа, похожие на сов с лицами младенцев… Ну страшненькие, ну пугали соседей, из-за чего те крестились и плевали в сторону её дома, но так и что с того? Они были совершенно не злыми, любили молоко и ластились к ней, совсем как кошки, только вот их лица порой вгоняли в дрожь — уж слишком они были человеческими, слишком невинными…

Что-то согнало их из былых мест обитания — то ли испугались грохочущего рёва драконов, то ли шальные огненные снаряды разрушили их норы. Снаряды — это словцо часто проскальзывало в разговорах соседей, но для неё оно означало лишь что-то тёмное и плохое, приносящее боль и страдания… Такой себе образ, не имеющий чёткого обоснования и характеризующийся для неё единым словом: зло.

Она знала про зло больше, чем кто-либо. Своими глазами видела, как тёмные драконы, что прилетали откуда-то с той стороны света, сметали всё на своём пути. Они были цвета блестящей золы, их глаза излучали красные всполохи, а из пасти вырывались комья смертельного пламени. И не было от них спасения никому: ни людям, ни волшебному народцу. Драконов боялись все.

Наверное, они больше не нападали на её маленький рай лишь потому, что её оберегали волшебные друзья.

Она старалась не выходить наружу и даже не выглядывать за ограду — всё вокруг её крохотного райского островка было мрачным и страшным; развалины домов, сгоревшие леса, расчерченные бороздами поля, на которых давно ничего не зрело, и серое, тяжёлое небо, будто налитое ненавистью и свинцом…

Частью сознания она ещё помнила, как бывала снаружи и что там ей было очень больно и очень плохо. Однако другая часть разума отгоняла прочь эти дурные мысли. Мрак клубился лишь там, за оградой, ему не было пути в её сад, где порхали феи, гуляли единороги и царило хрупкое волшебство.

Снаружи она что-то потеряла; что-то разбилось на кусочки, растворилось в кислоте, оставив после себя лишь дыру на сердце, чёрное на красном…

Да, там осталось что-то очень плохое, но зачем думать о плохом? У неё и так была куча дел: полить кустики петуний и бархатцев, просушить зерно…

* * *

Случайные люди в эту часть города не заходили, а многие и вовсе уже перестали считать её городом — так, окраины, на которых не осталось ничего живого. Разве ж кто-то в здравом уме будет тут жить? Слишком близко аэропорт и линия разграничения, а снаряды падают, как дождь, — так стабильно, что дыр на дорогах стало больше, чем асфальта.

Сейчас в этих местах жили только дураки и те, кому некуда было бежать; кто собирался умереть здесь вместе со своим домом; покинутые старики да своры бродячих собак: кошек — и тех не осталось.

Когда-то на этой улице кипела жизнь и ездили машины, теперь же напряжённую тишину нарушал лишь хруст подмёрзшей грязи под ногами двух мужчин. Старик в драной телогрейке поверх старого пальто, с изрезанным морщинами лицом быстрым шагом шёл вдоль заборов; он выглядел совершенно спокойным и только сердито сводил брови, словно о чём-то задумавшись. За ним по пятам спешил, смешно подпрыгивая, парнишка лет двадцати в военной форме — совсем зелёный ещё, с бритой макушкой и по-детски простодушным лицом. Он то и дело крутил головой по сторонам и явно волновался сильнее своего проводника.

— Не трусись, Лешка, — строго прикрикнул дед, не оборачиваясь, — ты ж солдат, бравый защитник наш, ну?!

На обветренных щеках солдатика заиграл румянец. Крепко сжав ремень автомата, так что костяшки пальцев побелели, он прокашлялся и пискнул:

— Так точно — не труситься! Просто… понимаете, я тут впервые…

— Понимаю! — также сурово ответил старик, вдруг резко остановившись. Повернувшись к парню, смерил его оценивающим взглядом и даже как-то смягчился в лице. — У нас тут надо держать ухо востро. Но ты не боись, я тут усю войну прожил, уж коли стрелять начнут — сразу дам команду к земле! Мы с твоими ребятами постоянно этим путём ходим на позиции, они мне доверяют больше, чем себе!

— Ага… — смущённо пробормотал солдатик, сверля грязь виноватым взглядом. Вот ведь как бывает — разрывает тебя изнутри от желания встать на защиту Родины, смело просишься на самую передовую с оружием в руке — дак хоть с ножом на этих чертяк броситься! — а потом попадаешь в самое пекло зоны боевых действий, и вся смелость куда-то вдруг девается… Страшно и стыдно одновременно — за свой страх.

Но старик за последние несколько лет войны столько видел подобных пацанчиков, мечтающих о геройстве, а затем оказывающихся лицом к лицу с реальностью, что на солдатика не серчал. Посидит в окопе, почувствует на своей шкуре, каково это, когда над тобой разрывается «Град» — глядишь, шкура-то и попрочнеет. Со всеми такое бывает. Это ему, старику, уже привычно и самую чуточку всё равно — свою жизнь ценишь, только когда молод и есть что терять…

— Ну идём! — подбодрил его пенсионер и с невозмутимым упорством двинулся дальше, стараясь держаться в тени забора, как если бы та могла защитить их от шального снаряда. — Близко уж. Это всё ничего. Пройдёт всё. Скоро ведь война закончится, да?

И не дожидаясь ответа солдатика, сам себе уверенно пообещал:

— Скоро. Это я тебе говорю. Я войну-то уже проходил. Тогда мы эту нечисть прогнали и теперь прогоним. Не бывает по-другому, вишь оно как! Добро завсегда зло-то пиночками под зад… Вот и моя улица родная… побитая маленько. Да живём вот, что поделать?

Улица представляла собой сплошное нагромождение воронок — прямо решето! Что не дом, то дыра на дыре, смотреть больно и не верится даже, что всё это на самом деле…

Солдатик знал (хотя и не понимал почему), что здесь всё ещё живут люди, но сейчас улица казалась совершенно заброшенной — как из постапокалиптического фильма. Строения, дорога, заборы, деревья — всё было таким серым, аж тошно, будто из мира высосали все краски, оставив лишь голые, кровоточащие жилы ветвей. Слякоть межсезонья сочилась буквально отовсюду: осень всё ещё боролась за свои права, но медленно и верно сдавалась, чахла, и её плоть начинала гнить и разлагаться.

Уже веяло первым морозом, и ранним утром на листьях сигаретным пеплом лежал иней. Природа замерзала, она устала жить… Грязь под ногами, разъезженная гусеницами и колёсами броневиков, застывала в фантасмагорических, ненормальных формах и при ближайшем рассмотрении напоминала рвы, специально выкопанные для маленького народца.

Пустынная улица казалась вдвое длиннее, они всё шли и шли, а мимо проплывали частично разрушенные дома — о том, живёт в них кто-то или нет, можно было судить только по тощим деревцам, выросшим прямо из груд кирпича. Из многих дворов, калитки которых теперь никогда не закрывались (да и толку от той калитки, когда самого забора нет?), при их приближении с лаем выбегали собаки — те, которых никто не забрал. Они всё ещё сторожили покинутые жилища в надежде, что хозяева вернутся…

Старик ласково на них прикрикивал, и собаки, выполнив свой гражданский долг, возвращались обратно. Дворняжки всех цветов и мастей и здоровенные, но очень худые овчары, ошейники которых говорили о том, что раньше их жизнь была совсем другой.

— Вон уже видно вышку, — дед махнул рукой вперёд и жестом велел идти осторожнее.

— Часто стреляют? — поинтересовался солдатик.

Дед пожевал губами и нехотя ответил:

— Часто, сынок, часто.

Они осторожно обошли огромную воронку, оставленную «Градом», вокруг которой веером разлетелись следы от осколков. Из дыры в земле всё ещё торчала покорёженная болванка, похожая на шкурку от железного банана. По левую сторону от них теперь тянулись поля — чёрные, разлинеенные инеем и вспаханные снарядами, а вдалеке за ними виднелась и вышка аэропорта. Хотя узнать в ней сейчас вышку уже бы никто не смог.

Справа же стояли два дома, которые разделяла только полоска неприветливо колючих кустов с бурыми листьями. Первый дом получил «прилёт» в крышу, а в металлическом заборе красовалась россыпь дырок.

Старик любовно провёл по дырам заскорузлыми пальцами, коснулся торчащих короной краёв. Металл выгнуло, как жестяную банку, и раскрасило кровавыми пятнами ржавчины. Одной секции не хватало, и вместо неё кто-то заботливо прибил рабицу.

— Ну вот мы и пришли, — вновь напустив суровость, объявил парнишке старик, — дальше я не пойду. Там за дорогой тебя твои солдатики встретят.

— Ваш? — молодой боец кивнул на контуженный дом.

— Мой! — с какой-то агрессивной гордостью согласился тот. — Всю жизнь тут прожил… и помру тоже тут.

Парню было неловко отвечать, ему не нравилось разговаривать о смерти… Всё здесь было каким-то не таким, неправильным — не так он себе представлял гордую борьбу за свободу. Реальность оказалась куда более… более грязной. И такой неприятной…

Он со смешанными чувствами посмотрел на дом старика, в очередной раз поражаясь, как в таком можно жить, и перевёл взгляд на соседний — этому досталось ещё больше, по крайней мере, выглядел он куда хуже: часть строения вообще обвалилась, оставив лишь чёрные груды кирпича, а половины забора как не бывало. Однако намного больше внимания привлекало обилие зелени и цветов; казалось бы, откуда им взяться посреди ноября? Но сад — буйный, пёстрый и благоухающий — заполонил собой почти всё пространство дворика и уже выбирался зелёными побегами на улицу.

Посреди этого почти волшебного цветника стояла женщина, совсем молодая ещё, и вовсю поливала кусты роз и астры. Она мурлыкала под нос песенку и словно бы совсем не замечала всего того, что творилось вокруг.

— Чего это она?.. Чудная какая-то, — заметил солдатик, хмурясь, — радуется чему-то.

— А-а… Ирка? — старик отмахнулся и покрутил пальцем у виска. — Того она. Кукухой поехала.

— Да уж, не поедешь тут… — мрачно согласился парень.

— И так жизнь не сахар, — пенсионер сплюнул в грязь, — каждый день ложатся. Вон, всё перелопатили «Градами» уже! Ни света, ни воды, половины домов на посёлке не осталось. Вчера вон у Семёна — через дорогу, вишь? — дом жахнуло, мы тогда с Любкой в подвале сидели… Нашего Вольфа вместе с конурой в ошмётки, понимаешь? Выходим во двор… он-то дурной, поймать не успели, самим бы успеть до подвала — ну вот выходим, а там вместо двора — дыра, и всюду от Вольфа…

Старик прикрыл глаза ладонь и сжал губы — он плакал молча, без слёз; слёз давно уже не осталось. Ни у кого не осталось. Да и смерть здесь, на передовой, воспринималась как-то иначе — не так, как снаружи, в центре, где всюду благоухали розы и о войне знали лишь понаслышке.

— Восстанавливать будете? — сочувственно спросил солдатик.

Эх, совсем ещё ребёнок… Было заметно, как он то и дело настороженно прижимает ладонь к ремню, проверяя, на месте ли автомат, будто ища в нём спасение. Но оружие испокон веков приносит только смерть. Да и разве видел он, мальчишка, настоящую войну? Не как в фильмах, когда всё красиво и героически? Вот это всё — это были лишь её последствия. И всё туда же, в самое её жерло нацелился. Жаль его, аж сердце сжимается…

— Да на кой уже? — старик отмахнулся, вновь хмурясь. — Снова жахнет через день-другой, уже и нас самих не останется. Нас-то со старухой и хоронить некому будет. Сын вон тоже воевать пошёл, и…

О сыне вспоминать не хотелось — уж больно он напоминал этого солдатика, хотя и годился тому в отцы. Но взгляд у него был такой же, какой он уже неоднократно видел у этих идущих на фронт ребят: горящий, уверенный, будто вобравший в себя всю земную справедливость.

Но вот сына нет. И толку от той справедливости-то?

Старик вздохнул и перевёл взгляд на соседский дом, слепящий яркими красками. Как же нелепо он смотрелся посреди всей этой серой, выцветшей разрухи! И не радость в душе вызывал, а жалость и раздражение.

— Иркину семью всю положило… — сказал он тяжело. — Вон пару месяцев как, ага, в августе дело было. Она тогда в город поехала, а они все дома остались. Приезжает — и никого уже… Вот с тех пор и замкнулась в себе. Собирали ребятки её мужа и сыновей, что от них осталось-то, а она в саду копается да с собой о чём-то болтает. С глузду совсем баба поехала. Хотели и её тоже в город забрать, в больницу, а она отказалась, дралась. У неё ведь теперь всё хорошо, назло войне этой, смертям… Она не здесь. И никто её сломать не сможет, никакими обстрелами! Так-то, парень. Да только… Иногда лучше помнить. Всех помнить, чтобы счёт предъявить, когда придёт время. Эй, Ирка!

Женщина оторвалась от розового куста и недоумённо подняла взгляд. На её губах застыла лёгкая улыбка, а глаза были счастливыми, ясными, но какими-то пустыми. И чёрт его знает, что она там видела, но явно не их двоих.

— Здравствуйте, — неуверенно крикнул солдатик.

Женщина, чуть склонив голову набок, взглянула на него; несколько мучительно долгих, неловких секунд она просто стояла и смотрела, а затем вновь сосредоточилась на поливке. Лепестки роз казались бархатными, а лежащие на них капли — гранёными бриллиантами.

— Ось, сам видишь…

Его речь прервал отдалённый грохот — грохот, который ни с чем иным не спутаешь. Оба мужчины на мгновение застыли на месте, точно застигнутые охотником олени. Звук прокатился по всему их телу, от макушки до кончиков пальцев, и ушёл вибрацией в землю. Парень ощутил, как сердце рванулось из грудной клетки, дёрнулось и словно оторвалось.

И на всё это ушла ровно секунда — такая длинная и такая томительная. Оба почти с алчностью ожидали следующего звука — и дождались. Следующий взрыв раздался куда ближе.

— «Град»! — засуетился солдатик, но дед схватил его за плечо и толкнул внутрь калитки.

— В подвал! — скомандовал он зычным голосом и привычно рявкнул. — Бабка, стреляют!

Это были самые страшные мгновения — череда взрывов приближалась, ровно один в секунду, и каждый следующий был всё ближе и ближе… и вот ты понимал, чувствовал всем своим телом, что следующий снаряд — он упадёт прямо на тебя, и прятаться некуда. И тогда наступал момент парализующей паники — чувство, которое невозможно описать тому, кто его никогда не ощущал.

Старик и юноша рванули во двор и понеслись к погребу. В спину им грохотали приближающиеся «градины»: взрыв — один шаг, взрыв — ещё один, взрыв — а до погреба оставалось ещё несколько метров…

Старик пропихнул солдатика внутрь, где уже сидела, причитая и давя стоны, его бабка, и замер в проходе. Выматерился и, прежде чем нырнуть за ними следом, закричал:

— Ирка, дура! В подвал беги, «грады»!

Ира глупо улыбнулась. Что-то этот дед в последнее время раскричался — совсем беспокойный стал! Она только головой покачала.

Где-то снаружи взревел дракон, и рокот от огненной волны прокатился по саду, качнув хорошенькие головки георгин. Сад взволнованно зашептался, и Ира успокаивающе погладила бархатистые листики.

— Тише-тише, — прошептала она им нежно, почти касаясь губами цветов, — сюда драконы не смогут пробраться.

Она совершенно не боялась. На плечо женщины села фея и что-то возбуждённо запищала прямо в ухо. Трепетная, почти прозрачная, похожая на сгусток голубоватого дыма с красивыми, ажурными крылышками. Ира только вздохнула и вновь улыбнулась. Рёв драконов как-то незаметно отошёл на второй план, смазался. Перестал существовать.

И беспокойный старик тоже куда-то делся. Вот же странные люди жили снаружи… не в ладу с собой жили! Они смотрели на неё как на дурочку, а она что? Она всё замечала, а ещё понимала, что это именно они — глупенькие. Увязли в своих надуманных сложностях, поэтому и не могут увидеть то, что их окружает. Увидеть настоящее.

Вот поэтому феи и слетались только к ней. Остальные их даже не видели. У них, людей снаружи, рычали драконы и клубилась тьма, у них всё было плохо, а у неё — у неё был её прекрасный сад и волшебные маленькие друзья.

Снаружи грохотали падающие снаряды, оставляющие в земле незаживающие раны, гнойные снегом и грязью, а Ира, напевая под нос, всё поливала свой сад, в котором летали феи…

Сергей Лукьяненко, Дмитрий Байкалов

Времён двух между

Борис

Водитель трамвая был недоволен — боялся, что колесами гироскутера я перепачкаю пассажиров. Вчера и правда был дождь, но до остановки я доехал, лихо лавируя и ни разу не влетев в лужу. Да и колеса скутера, как влез в автобус, так сразу обернул целлофановыми пакетами. Но водитель всё равно злился, грозился высадить. Только когда я объяснил, что скутер мой работает на электричестве, и я тоже в некотором смысле водитель трамвая, вредный дядька смягчился. Но поправил — не водитель он, а вагоновожатый. Тогда я зашёл с козыря, расстегнул ветровку и предъявил взору вагоновожатого форменную рубашку проводника Детской железной дороги. Дядька заулыбался и признал, что мы действительно коллеги. И надо бы внуков у нас покатать. Но всё равно мне дядька этот не понравился. Я даже не стал ему сообщать, что через три дня у нас последний рейс, а потом закрываемся до весны. И сошёл раньше — не у гостиницы «Шахтёр», а на остановке «Донбасс Арена». Объеду стадион с юга, там асфальт лучше, и на плитке потрястись прикольно. Вокруг бронзового мяча три круга сделаю: Валька говорил, что примета есть — три раза крутанул, значит, завтра к доске не вызовут. Врёт, наверное, вот и проверю. С уроками сегодня всё равно не успеваю, смена же. Ну и мимо Колокола памяти проехать надо, батю помянуть…

Зря я это затеял, в общем. Накатался вволю, но возле музея Войны у скутера сдох аккумулятор. Время до смены поджимало, пришлось тащить средство передвижения на себе, а оно как-никак двенадцать кило весит. На станцию «Пионерская» я прибежал весь в мыле, несколько раз по дороге чуть не загремев со ступенек. Облегчённо вздохнул: у входа в зал размахивал руками Валька, давай быстрее, мол. Локомотив ещё только на запасном пути, перецепляется в голову состава. Отлично, успел. Есть ещё даже время забежать в кафе «Светофорчик», воткнуть скутер в зарядку, попросить тётю Машу присмотреть, отметиться у дежурного — и вот мы с Валькой уже стоим у любимого третьего вагона — оранжевого! — и проверяем билеты у входящих пассажиров. Состав трогается, Валька привычно, без бумажки, тарабанит для пассажиров про историю ДЖД, про то, что мы видим из окна, и всё такое. Я иду по вагону и ещё раз проверяю билеты. Народу много, несколько семей с малышами, трое дядек — еле умещаются на разноцветных креслицах. Явно сели прокатиться «по приколу», детство вспомнить. Укоризненно смотрю на фляжку в руках одного из них, тот смущается, прячет в карман. За окнами проносятся ветки с уже начинающей желтеть сентябрьской листвой. Немного любуюсь на листья, иду дальше… И вижу его… Того, который в вагон не входил, но в нём едет… Безбилетника! Не врал, значит, Валька, он на самом деле существует!

Глеб

«Убил бы его, классика этого, что грозу в начале мая любит, блин!» — Глеб нёсся к школе перебежками, от дерева к дереву, от детского грибка к козырьку подъезда, но это никак не спасало от извергающихся с неба холодных струй. Школьная форма всё равно промокла насквозь, но Глеба заботила другая форма. Хорошо, что в химчистке форму проводника ДЖД выдали завёрнутой в целлофан. Иначе — совсем труба. Можно было бы грозу и переждать где-нибудь, но на сбор пионерского отряда опаздывать никак нельзя. Василькову только повод дай из себя большого командира построить, обязательно напакостит. Бывшие друзья, ставшие врагами, страшнее обычных врагов. Это Глеб уже успел понять. А вот и двери школы.

— Куда это мы такие мокрые? — дежурный десятиклассник поправил красную повязку на рукаве и преградил Глебу вход.

— Куда-куда, в школу, разве непонятно? — огрызнулся Глеб, предчувствуя проблемы.

— Уже пора из школы, мил человек. Прогуливал, что ли?

— Ни фига не прогуливал. У нас физра была, а я освобождённый. Я в химчистку бегал.

— А чего тогда такой грязный, недочистили? — гоготнул десятиклассник.

Глеб взглянул на себя в большое треснутое зеркало, что висело у входа в гардероб. Действительно, видок у него… С формы уже натекла небольшая лужица под ногами, с сумки тоже капает, грязью забрызганы даже щёки и галстук — окатило проезжавшим грузовиком.

— Ну пустите, очень надо! У нас пионерский сбор, собираем подарки вьетнамским детям! — Глеб умоляюще глянул в глаза десятикласснику.

— Сбор для сбора, новое в тавтологиях, — улыбнулся дежурный. — Да если я тебя пущу, меня же потом баба Нюра убьет. Шваброй, наповал. Ты ж по всей школе наследишь.

— А если я переоденусь? — сообразил Глеб и показал пакет с железнодорожной формой.

— В школу можно только в школьной форме, правила такие.

— Так это в школу на занятия надо в форме, а он на сбор, — вступил в перепалку до того молчавший второй дежурный и подмигнул Глебу: — Давай-ка вон там, под лестницей, переоденься, а мы посторожим, чтобы девчонки не видели.

Глеб благодарно взглянул на него и рванул под лестницу.

— Нашим там привет, — сообщил второй дежурный вслед. — Я тоже в ДЖД был, в первом отряде, в семьдесят втором, её тогда только открыли…

На сбор Глеб всё-таки опоздал. Приоткрыл дверь класса, заглянул. Губайдулина, стоя у доски, заканчивала доклад, призывала улучшить спортивные показатели класса в преддверии грядущей через год московской Олимпиады. Как будто успехи наших олимпиоников зависят от школьных соревнований! Председатель совета отряда Васильков, сидя за учительским столом, нехорошо взглянул на просачивающегося к своей парте Глеба, сообщил отряду, что Олимпиада не только московская, но часть соревнований пройдет и у нас, на Украине, в Киеве, что накладывает на донецких школьников дополнительные обязательства. А теперь — основная тема сбора.

— Товарищи пионеры шестого «А», — солидно начал Васильков, — мы продолжаем сбор подарков для вьетнамских детей, пострадавших в результате китайской агрессии. Вы все должны были принести из дома канцелярские товары, краски, альбомы. Подходим сдаём. Губайдулина, отмечай по списку.

Народ начал шумно выбираться из-за парт, пробиваясь к учительскому столу, на котором стояла большая картонная коробка. Губайдулина отмечала, Васильков контролировал качество сдаваемого. Глеб тоже подошёл. У него была заготовлена целая коробка дефицитных чешских карандашей «кох-и-ноор» с твёрдым грифелем. Ну не совсем целая. Два карандаша Глеб успел использовать, когда рисовал на миллиметровке проект фотонного звездолёта. Они с Васильковым иногда соревновались, чей проект интереснее. Эх, Васильков…

Очередь Глеба подошла, он потянул коробку из кармана сумки… и коробка расползлась в руках, карандаши рассыпались по столу. Не выстояла молния под натиском водной стихии. Васильков прищурился:

— Та-ак, Соколов. Ты не только неполную коробку принёс, так ещё и развалил всё. Любишь ты всё разваливать, Соколов, да?

— Блин, ну гроза же, — попытался оправдаться Глеб. — Завтра другое принесу…

Но Василькова уже понесло:

— Губайдулина, поставь Соколову минус в графу. Мало того что он отказывается помогать детям братского Вьетнама, обездоленным войной, так ещё и явился на сбор отряда без галстука!

— А… — начал было Глеб и осёкся. Второй раз сваливать всё на грозу не хотелось, да и упомяни он, что галстук грязный, в пакете лежит, будет ещё хуже.

— И ещё форму эту паровозную напялил, выделиться хочешь, да? — продолжал накручивать себя Васильков. — Думаешь, раз на военную похожа, то и ты сразу как пионер-герой?

— Я не герой! — вспылил Глеб. — Но если надо — стану героем! И воевать пойду, если надо. Вот хоть во Вьетнам, с китайцами воевать!

— Война с Китаем закончилась уже, дурачок. А наша страна ни с кем не воюет и воевать не будет, потому что мы за мир! Сейчас семьдесят девятый год, а не тридцать девятый. Нет войны и не предвидится. Так что никакой ты не пионер-герой, а паровоз-герой.

В притихшем классе отчётливо хихикнули. Это было уже слишком.

— Да иди ты! Найду я войну! И буду фашистов бить! — Глеб почувствовал, что накатывают яростные слёзы, схватил сумку и выскочил за дверь. Тяжело дыша, двинулся к лестнице.

— Соколов, стой! — голос Василькова был властным и уверенным и отозвался гулким эхом по коридору. Нет, он не хотел помириться или извиниться. — В субботу придёшь на совет дружины. Поговорим о твоём поведении, герой.

Глеб молча кивнул и отвернулся. Видеть Василькова было невыносимо.

— И ещё, — Васильков порылся в своей сумке. — Ты мне фантастику давал почитать ещё до… В общем, возвращаю. Нудятина!

Глеб всё так же молча взял протянутый томик и пошёл прочь. Это была книжка Джека Финнея «Меж двух времён». Он дал её Василькову, даже не успев прочитать сам. До того, как тот оказался гадом.

Гроза закончилась, у чёрной тучи золотился косматый край. Тёплое майское солнце готовилось взять реванш. С крыш ярко капало, асфальт парил. Глеб полюбовался стремительно синеющим небом и вспомнил, что пакет с мокрой школьной формой он оставил в парте. В класс возвращаться отчаянно не хотелось. «И не вернусь, ничего с формой не сделается до завтра!» — подумалось сердито. Только вот ключи от квартиры остались там же, а мама с работы придёт только в восемь. Ладно, поеду на станцию, решил Глеб, хоть и смена не моя. Тем более что форму ДЖД уже надел…

Борис

Про Безбилетника легенды среди юных железнодорожников ходили давно. Я лично слышал множество вариантов: все они сводились к тому, что сначала в вагоне обнаруживается пассажир, который в вагон не входил. Далее версии разнились в зависимости от степени желания рассказчика напугать слушателей — пассажир мог быть пришельцем, вампиром, зомби или даже проверяющим от Министерства образования. В последнее время добавились и более реалистичные варианты — безбилетник мог оказаться террористом из ДРГ, призраком-зомби с подконтрольной или вообще домовым, лишившимся дома после «прилёта» и ищущим новое пристанище. Почти все версии легенд заканчивались плохо для проводника-контролёра, обнаружившего Безбилетника. Вариантов этого «плохо» было не счесть.

То, что это Безбилетник, я понял сразу. Я тщательно проверил вагон, прежде чем запустить туда пассажиров, — было пусто. И такого пассажира я бы заметил при посадке. Страшным он не выглядел. Скорее, странным — пацан, мне ровесник или постарше. Увлечённо смотрит в окно. На нём форма вроде моей, но другая, старомодная какая-то… Надписей на нашивках не разберу, но явно что-то железнодорожное. В руках книжка.

Что делать-то?

Оглядываюсь на Вальку — он оттарабанил свой текст, упёрся в тамбур и втыкает там в телефон. Его и «прилётом» от телефона не отвлечёшь — были, как их… прецеденты. Ладно, будь что будет. Подхожу к пацану, прошу предъявить билет. Пацан вздрагивает, испуганно смотрит на меня, прям обшаривает широко распахнутыми глазами. Потом по сторонам. Изумлённое выражение его сменяется каким-то совсем уже странным: в глазах то ли понимание, то ли узнавание, то ли вообще радостные искры.

— Нет у меня билета, — говорит, — и не надо. Я же тут работаю, на ДЖД.

— Чего? — у меня от такой наглости аж в носу запершило. — Никак ты тут не работаешь, я всех наших знаю!

— Ну, может быть, я тут работать ещё только буду? — он обвёл взглядом вагон, нахмурился. — Или работал…

— И новеньких я всех знаю! — у меня стало крепнуть убеждение, что никакой этот наглый пацан не Безбилетник, а простой безбилетник. — Ты как вообще сюда попал?

— А никак! Сидел, книжку читал. И вот я здесь… Значит, так надо.

Я начинаю злиться и лихорадочно вспоминать, что говорит инструкция по поводу таких вот типов. Ничего не говорит вроде. Можно Вальку позвать, а смысл? Валька только шуму наделает, а толку — ноль. Ладно, высажу пацана на «Шахтёрской», пусть обратно по путям топает.

— Раз так уж надо, — сообщаю как можно язвительней, — то вполне мог бы потратить сорок рублей на билет.

Тут пацан аж подпрыгнул:

— Сколько-сколько рублей?

— Сорок. Туда и обратно. В одну сторону — двадцать. Гривны не принимаем.

— Обалдеть! — лицо его приняло задумчивое выражение. — Слушай, ты только не удивляйся. А можно тебя спросить. Ты только не удивляйся, ладно?

Злость у меня вдруг прошла — уж больно пацан искренне это сказал.

— Давай, — говорю, — спрашивай.

— Три вопроса. Какой сейчас год? Где мы? Есть тут война с фашистами?

Всё-таки — Безбилетник, пришелец откуда-то, подумалось мне. Отвечаю коротко:

— Двадцатый. ДНР. Есть.

А этот балбес, не поверите, вдруг говорит:

— Ура!

Глеб

Сначала получилось не очень удачно. Глеб приехал на «Пионерскую» надеясь, что кто-нибудь из третьей смены не явился, и он тут как тут — на замену. Но третья смена пришла вся. И вся вышла на маршрут. Тогда Глеб попытался прикинуться ветошью и приткнуться в учебном классе на задней парте, но там начались занятия для новичков, и Иван Сергеевич его вычислил на раз. И выставил за дверь — нечего, мол, тут ветерану юножелезнодорожного движения отираться. Глеб задумался: куда ж крестьянину податься? Мамка только через пять часов со смены придёт. Можно погулять по парку, но чего он там не видел? Можно съездить к бабушке в Горловку, но вдруг опять гроза? Потерю железнодорожной формы он не переживёт! Решение всё же пришло: надо напроситься в вагон, усесться там в уголке и кататься, читая книжку. В третьей смене проводниками-контролёрами работают Кофман и Березин, они хорошие, особенно Кофман, пустят…

Так и вышло. Его пропустили, Глеб забрался в вагон, открыл книжку и начал читать, вспоминая Василькова недобрым словом. Книжка ему не понравилась! Настоящая фантастика, а он говорит — нудная!

Хотя в чём-то бывший друг был прав. Книжка оказалась очень неспешная и на первый взгляд даже не фантастическая. Там проводили научный эксперимент — человек поселился в старом доме, носил старомодную одежду, читал старые книжки при свете керосиновой лампы. И когда он совсем-совсем привык к этой жизни — то вышел на улицу и оказался в прошлом. Как бы сам себя перенёс во времени, без всяких машин и приборов.

Глеб подумал, что идея ему нравится. Вот, скажем, Детская железная дорога. Она тут была ещё до войны. И будет, наверное, всегда. И если писатель в книжке прав, то стоит Глебу представить, что он попал на войну — он там и окажется. Ещё интереснее, конечно, было бы в будущем оказаться, но какое оно будет, кто знает. А про войну всем всё известно. С одной стороны — наши. С другой — нацисты. Стреляют по городам, убивают, а их пытаются сдержать… Вот рядом Горловка — там бои. Славянск уже захвачен врагами. А Донецк ещё держится…

Глеб прикрыл глаза и попытался себе это представить. Значит, так… Донецк… война… Стало немного жутковато. А вдруг книжка не врёт? И он сейчас окажется на войне? На настоящей?