Живи, Донбасс! Веркин Эдуард
Вика так обалдела, что слегка дёрнула головой.
— Постой минутку спокойно, — попросил её ноотехник-сержант, — тут у тебя кое-что любопытное. Ха! — воскликнул он после недолгой паузы, во время которой шевелил непонятным инструментом наподобие компьютерной отвёртки поблизости от её виска. — Ваша-то спецура у тебя секретный канальчик проворонила. Ну пока даже не канальчик, такую буквально ниточку, но всё же. А всё почему?.. Потому что они смотрят на мониторе, на котором возможны помехи от паутины, а мы напрямую. Ваша спецура очень опасается олии, даже больше, чем студня, и напрямую с ней стараются не контактировать. А от неё вреда никакого нет, одна душевная бодрость… — продолжал заливаться соловьём хлопец. — Я им, конечно, докладывать не буду, просто отключу эту ниточку, иначе тебя затаскают, до Нового года на Территорию не попадёшь. Но всё же интересно — какие-такие у тебя секреты?..
Вика покраснела, затем почувствовала в голове что-то такое — будто пёрышком изнутри прошлись. Видимо, ноотехник отключил её секретный усик.
— А что, тебе в этой вашей волшебной олии мои секреты не видны?
— Ну не настолько далеко пока прогресс зашёл. По оттенку и пульсации усика можно только область определить, и то — если поднатореешь. У тебя эта ниточка касается не личного чего, не подумай, личное-то не запрещено… И не политика. Там техническое что-то было.
— Это, наверное, когда я своему бывшему молодому человеку с курсовиком помогала, много смотрела по теме. Он учится в одном вузе таком… ракеты будет строить. Сказал, что они уже на третьем курсе секретку подписывали.
— Ну это он тебе скорее наплёл, хотя… А почему разошлись? Извини, сейчас будет более чувствительно. Похоже, кто-то у нас любит сериалы… К зрительному центру прям такой мощный усище.
— Да, люблю, особенно «Шерлока» и «Теорию большого взрыва»… Смотрел? Ах!
В затылочной области что-то даже щёлкнуло — не больно, но несколько пугающе.
— Тут у тебя клемма прямо к верхнему двухолмию среднего мозга зашла. Это значит, что зрительное восприятие уже перестроено…
— Это опасно?
— Кто его знает. Как раз это и пытаемся выяснить. Меня, кстати, Володей зовут.
— Очень приятно.
— Ну вот, остался небольшой усик от соцсетей, музыкальный усик и ниточка от какого-то алиэкспресса тоненькая. Видно, ты барахло не очень любишь… — снова с одобрением сказал ноотехник Володя.
Три быстрых касания в разных участках головы, и Вика почувствовала восхитительную лёгкость — словно сняла тяжёлую меховую шапку, в которой проходила очень долго. Даже слух и обоняние будто бы обострились; про зрение она пока ничего сказать не могла, потому что видела перед собой только полметра до стенки кабинки, заполненные тепло переливающейся олией.
— Ну вот! — улыбнулся ей ноотехник Володя, открыв шторку. — На Территорию со свежей головой, как мы говорим. Правда приятно?
— Да, будто шапку сняла, да ещё и подстриглась… — Вика встряхнула головой. Вокруг был тёплый и малоснежный декабрьский день, но ей он показался свежеотмытым и ярким до ослепления чувств: в ноздри врывался запах тающего снега, она чуяла также травы и землю под ним, воспринимала запах влажного асфальта, запах кротовых нор, горький аромат акации, слышала шелест фазана в посадке, голоса лесных голубей вдалеке и оглушительную возню серых под крышей пограничного пункта. С кровли звонко падали капли, ветер приятно холодил затылок и уши, а в сизом небе уже клонилось к закату солнце, разливая по горизонту карминно-розовый свет.
— Нам запрещено на службе знакомиться… Но, если захочешь, приходи после Нового года в киноклуб Ханжонкова в «Звёздочке». Это кинотеатр такой. Я там буду тусить с друзьями.
— Приду. Пока, — просто ответила Вика и протянула ноотехнику ладошку. Володя осторожно пожал её, потом зачем-то козырнул и просиял короткой улыбкой.
* * *
Дорога от границы заняла немногим больше часа. Вика не бывала здесь с ранних детских лет и заново изучала пейзаж: посёлки городского типа, полупрозрачные сейчас посадки и космические очертания терриконов. Вскоре они въехали в большой город. «Лада седан баклажан» подвезла её прямо к дому бабушки на улице 50-летия СССР; дядя Данко и Ваня вытащили её вещи.
— Ну счастливо, красотуля! — дядька осторожно взял её за плечи и слегка потряс. — Обратно со смены я недельки через две, если припозднишься — номер знаешь, домчим до Москвы в лучшем виде.
— До свидания, — немного смущённо пробормотал Ваня, уже пригубивший латиноамериканского рома от щедрот дядьки, и предложил: — Какой у вас этаж? Давай я чемодан подниму, эти дома без лифта.
Простившись с Ваней у дверей квартиры, она несколько раз нажала звонок. Бабушка Шура открыла на удивление быстро:
— Что трезвонишь? Я не глухая. Проходи.
На Александре Викторовне была военная форма, и выглядела она скорее помолодевшей, нежели впадающей в маразм.
Вика помнила бабушку по её последнему визиту в Тверь, ещё до её собственного отъезда в Москву и, само собою, до войны на Территории. Тогда она показалась ей ворчливой интеллигенткой, всё время предрекающей какие-то нелепые ужасы. В наступившую вскоре войну бабушка покидать свой дом отказалась, как ни хваталась за голову мать.
— У меня квартира в центре города, я в полном шоколаде! — резко ответила тогда дочери Александра Викторовна. — Вы лучше соберите там всё тёплое, что не носите, барахла-то у вас порядочно, купите медикаментов, памперсы также и прочую гигиену и передайте человеку надёжному в Москве, телефон я дам. Вот этим вы нам действительно поможете. На окраинах люди в зиму без домов остались, покалеченные… А из города я не уеду, даже не заикайся.
В последние месяцы бабушка по вацапу начала то и дело проговариваться про какую-то работу в шахте, про студень и важную серию экспериментов с ним.
— Совсем старая кукушкой поехала, — сокрушался отец, у которого с донецкой тёщей сложились довольно напряжённые отношения — хорошо хоть на расстоянии. — Она ж биолог, преподаватель, специалист, по мать их, грибам, какая к бесу шахта? Какие эксперименты со студнем? Свиных ножек положить или попросту желатину бахнуть?..
После произошедшего на границе Вика уже склонна была поверить даже и в эксперименты с загадочным студнем.
— Так, давай проходи быренько, я тебе всё покажу — что порубать, где белье, где полотенца… И мне на дежурство надо, сегодня в шахте народ меняется, новая смена заступает, я должна всех осмотреть, новых проинструктировать об изменениях, защиту выдать-проверить…
— Бабушка! Какая смена? Всю дорогу о ней народ говорил, но как-то полунамёками. Что у вас вообще здесь происходит?.. — заканючила Вика, следуя за бабушкой на кухню.
— Присмотришься, узнаешь постепенно. А много тебе знать и не надо. Меньше знаешь — крепче спишь, — хохотнула Александра Викторовна.
У бабушки Шуры был низкий, хрипловатый голос, наверное, от того, что всю жизнь курила и орала на студентов, — как сказал бы отец. Бабушкой она, честно сказать, была никакой: в единственное лето, которое маленькая Вика провела на Донбассе, Александра Викторовна поводила её дня три по театрам и музеям и с облегчением скинула младшей сестре, тёте Лидии, которая жила в собственном домике в городке с аристократическим именем Иловайск, держала гусей и кур и варила удивительно вкусное абрикосовое варенье с ядрышками.
— Бабушка! А ты надолго?
— Сегодня у нас какое?.. Тридцатое. Первого сменюсь, потом двое суток дома. Показывай, привезла что нужное? Йод, марля, перчатки медицинские я заказывала…
— А можно с тобой?
— У тебя, чай, температура. Простудилась в машине. Конечно, нельзя. Вот не ушла бы из медицины — взяла бы тебя на службу. Может быть. А так — бесполезное ты совершенно существо, продавец чайников электрических.
В своё время Вика окончила медицинское училище, прошла практику медсестрой в одной из городских больниц, но вскоре после этого двинула в Москву поступать в вуз, не поступила, устроилась по знакомству торговать утюгами, да так и зависла.
На подоконнике зашипела рация.
— «Аманита», приём, приём.
Бабушка подскочила к рации, нажала кнопку:
— «Аманита» в канале, — и Вике: — Выйди-ка в коридор!
Вика подчинилась. Вышла, открыла дверь в ванную — тут через вентиляционное окошко, она помнила по детству, неплохо было слышно разговоры на кухне. Бабушка сетовала в рацию, что какая-то Пипетка должна наконец выбрать — онажемать или ещё работает иногда. Затем рация замолчала, скрипнула дверь, и Александра Викторовна появилась на пороге ванной.
— Так и знала, что подслушиваешь. Всё-таки есть в тебе что-то от меня. Немножко здорового авантюризма.
Оглядела внучку с головы до ног.
— Что ж, тебе повезло. Сделаю тебе пропуск на одно дежурство, заменишь там медсестричку одну. Она всё равно скорее подай-принеси, так что, думаю, справишься.
* * *
На служебной машине они проехали по стемневшим улицам. Огни в окнах домов горели не везде, и по мере удаления от центра города их становилось всё меньше. Несколько раз останавливались на блокпостах, бойцы проверяли документы, светили фонариками в салон. Наконец они прибыли к — натурально — шахте — на фоне неба рисовались ещё более тёмные очертания аккуратного конического террикона с усечённой вершиной, высились два ствола — основной и вентиляционный. Территорию предприятия ограждал забор с колючей проволокой поверх; территория внутри Территории. Водитель бибикнул, грузно отошла створка ворот, автомобиль въехал и остановился для проверки в обширном ангаре. Рядом стояла под парами цистерна со значками химической и биологической угрозы, шофёр висел на ступеньке открытой кабины, переговариваясь с охранником. Вика узнала дядьку Данко. Наконец тот махнул рукой, захлопнул кабину и выехал за ворота.
— Студень на Россию пошёл, к Новому году, — хохотнул их шофёр.
— Не болтай, — коротко распорядилась Александра Викторовна.
После проверки транспорта и документов они долго шли по длинной кишке, заполненной тем самым светом — олией, как уже научилась называть его Вика. Теперь она разглядела, что олия поступала изнутри донецкой земли: по всей длине хода в полу были сделаны окошки, забранные прочным матовым стеклом, через которые и сочились частицы света. Сейчас она впервые поняла смысл этого термина: олия действительно состояла из светящихся частиц, иные были крупнее, наподобие снежных хлопьев; это-то и сообщало ей почти осязаемую плотность. Александра Викторовна подставила ладонь и на мгновение поймала одно такое пёрышко света; кисть руки при этом осветилась будто изнутри: просвечивала плоть, были видны мельчайшие кости, сосуды, даже ниточки нервов.
— Многие её боятся. Меж тем она — наша главная здесь защита. Полагаю, образуется из жирных сортов местного угля, тех, что применяют в металлургии и которыми славен Донбасс. От выбросов олии студень подбирается, отступает, и даже рост паутины она способна угнетать. Впрочем, наблюдались и случаи своеобразного передоза — человек на время обретает неимоверную бодрость и присутствие духа, но долго после этого не живёт — не болеет, просто что-то с ним случается. Впрочем, при контакте со студнем этот эффект гасится, поэтому все сотрудники шахт на входе подвергаются обработке олией, как мы сейчас.
— А студень мы увидим?
— Погоди, насмотришься ещё.
Кишка привела их в бокс из нескольких камер; в первой они разделись догола, во второй прошли санобработку, в третьей взяли из шкафчиков бельё, медицинскую форму, костюмы-эльки — лёгкой защиты — и оделись. В четвёртой располагался неплохо оборудованный медкабинет.
— Круг обязанностей должен быть для тебя привычен. Температура, пульс, давление, дыхание, осмотр слизистых. Особое внимание: признаки мокроты в лёгких и грибковых поражений. При малейших отклонениях от нормы — сообщаешь мне или Борису Фёдоровичу, это наш доктор, будет через полчаса. Ну что, кофе попьём или провести для тебя экскурсию?… Мне как раз там надо один выпот посмотреть. Тут недалеко, спустимся и на бабе-яге доедем… Маску пока не надевай, скажу когда.
Бабой-ягой оказалась канатно-кресельная дорога: сиденья крепились кверху штангой, вокруг которой ставились ноги, человек сидел таким образом как будто на метле.
— Идём в старый штрек, один из самых надёжных, — донёсся голос бабушки, — но всё же на нас эльки, ерунда в общем, так что держись по центру и не трогай ничего.
Поначалу штрек выглядел просто хорошо укреплённым стойками тоннелем с открытыми вдоль стен выходами угля, из которых сочилась олия, из-за которой здесь было светло если не как днём, то как сочным вечером жаркого летнего дня. Чем дальше, тем становилось темнее, но даже так на стенах были видны пятна сырости, кое-где собирающиеся в желеобразные капли.
— Скоро баба-яга заканчивается, дальше придётся немного пройти пешком.
Они проехали ещё немножко, затем раздался скрежет остановки. Они слезли.
— Надень маску, — распорядилась Александра Викторовна, — связь теперь по телефону, номер «Феникса» — «Аманита-Шахта5», — и выдала из полевой сумки тяжёлый Siemens с приклёпанным плечевым ремнём.
Двинулись дальше в масках, бабушка впереди. Вика чувствовала, как всё труднее даётся дыхание, не то что движение. Меж тем и тоннель постепенно менялся. Желеобразные капли на стенах сменились сгустками, действительно напоминающими студень, тускло мерцающий в полутьме и будто съёживающийся, усыхающий на глазах после выбросов олии, озаряющих штрек. Теперь они шли рядом, и Вика увидела опасный выпот тогда же, когда Александра Викторовна тронула её за плечо: здесь.
Выпот был густ и обширен; целая великанская желеобразная сиська, пронизанная усиками паутины, нависала сверху между крепежами штрека. Телефон на ремне завибрировал, отдав в плечо.
— Да, — подняла она трубку к маске.
— Мы столкнулись со студнем и этими сетевыми вкраплениями ещё в конце восьмидесятых годов прошлого века. Но тогда исследования быстро свернули, забрали под военных, а что уж они там делали… Но делали недолго: вскоре всё поползло, Союз развалился, многие шахты встали, а на тех, которые работали, было, как говорили, не до фигни… Добыче студень не мешал. В конце тринадцатого года произошёл резкий выброс этого материала; он полез буквально изо всех щелей. Одновременно стало очевидно: не так уж он и безобиден. Контактировавшие с ним шахтёры проявляли признаки нездорового коллективизма и сопутствующей групповой агрессии. Индивидуальное сознание, рациональное мышление подавлялось, падала критическая оценка и ответственность за собственные действия. Инвазия материала наблюдалась в основном со стороны У, из чего я сделала вывод, что там был активирован некий очаг, точка роста по экспоненте… Так, отойди-ка из-под стрелы, это всё же…
Вика подняла глаза вверх и успела заметить изменения: студень начал провисать и подрагивать, усики подошли к поверхности и тихо двигались на манер гельминтов в плавательном пузыре свежего язя или щуки. Одновременно в центре полукруглого выпота набухал белёсый бугорок, похожий на кондилому остроконечную, и на её острие проклёвывалась клемма толстого, грязно-жёлтого усика.
— Это как грибница, формирующая вокруг себя комфортную среду… — услышала она в трубке заворожённый голос Александры Викторовны. Затем бугорок отделился от основного тела студня и ринулся вниз вместе с жалом клеммы, а вслед за ним плотной соплей потянулась и остальная желеобразная масса.
* * *
…Началось с хорошего: она снова спала в машине на трассе под братской защитой двух донецких работяг, вокруг стелился туман, и мимо шла фура на Москву. В этой фуре она и очнулась и билась какое-то время в стены, но затем её извлекли из кузова, обмыли, покормили, дали плакат на грудь и вместе со всеми выгнали на площадь. Нет, выгнали — не то слово, она сама была рада выйти с этими прекрасными людьми. Плакаты и лица у всех были раскрашены в умопомрачительные небесно-синий и соломенно-голубой, лица людей вокруг были необыкновенно, нечеловечески прекрасны, их — и её — постоянно фоткали и снимали для инстаграма. Были и телеканалы. После площади она попала в очень большую и красивую московскую квартиру; за всё время жизни в столице она не бывала в таких. Друзья и подруги остригли ей волосы коротко и выкрасили их во все цвета радуги, подарили ей айфон, на который она теперь должна была снимать себя круглые сутки для блога «Сбежавшая с терриконов». Она снимала свой силуэт на фоне Москва-сити из панорамного окна, снимала свои сисечки с пирсингом в ванной и даже жопку снимала в туалете под тэгом bodypositive, она хотела снять себя с понравившимся мальчиком в койке кинг-сайз, но ей быстро объяснили, что это не тру, что даже в койке нужен коллективизм и гендерное разнообразие, его и следует снять. Тогда она немножко затупила и пошла на мост Бориса Немцова, чтобы снять свою коротко стриженную, в цветах радуги голову на фоне Мордора — эта-то фотка в сторис точно соберёт много лайков! И вот когда она приноравливалась как щёлкнуть себя айфоном так, чтобы была видна и радуга на голове, и ласточкины хвосты багровой стены, и хоть одна башня Кремля, что-то защекотало её в районе темени, и Вика открыла глаза.
* * *
Она лежала в медицинском боксе, трубка ИВЛ больно тревожила гортань. Над ней стояла с одной стороны бабушка в респираторе, с другой — ноотехник-сержант Володя без. И с этой своей отвёрткой. Александра Викторовна помахала ей рукой, Володя улыбнулся и посмотрел сначала в глаза, потом — на монитор.
— Уф, — сказал он. — Очень жирный попался усище, через клемму дал отростки в кору. Но вроде вытащил. Как себя чувствуешь?.. Просто моргни.
Вика открыла и закрыла глаза как кукла.
— Александра Викторовна говорит, студень научился создавать копии человека в паутине. Вот и тебя копировал: ты на самом деле лежишь здесь, а копия — в Москве, на площади… Ох, доиграются наши старшие братья с этими экспериментами. Всё, молчу-молчу, — бабушке. И ей же: — «Аманита», можно нам минутку наедине?..
Александра Викторовна смешно помахала руками в своей «эльке» и вышла.
— Ты не думай, меня вызвали просто, не так уж много у нас ноотехников, молодая профессия… Но, когда я узнал, к кому, перепугался ужасно. Борис Фёдорович сказал, что если вытащим из студня, то вне опасности… Как себя чувствуешь? Моргни ещё раз, если устала. Не моргаешь. Но я знаю, что устала на самом деле. Я сейчас уйду, тебе отдыхать надо. Когда встанешь на ноги, сходим в кино, да? Как раньше, на большом экране. Я, например, «Касабланку» очень люблю. Помнишь, как там эти двое — это начало прекрасной дружбы?.. Ох, я совсем не то хотел сказать.
Роман Злотников
Всё будет хорошо
Ночь прошла тихо. Ну не совсем, конечно — с вечера «муаллимы», как обычно, затеяли свою шарманку, начав садить из миномётов, но как-то лениво и ненадолго. Всего лишь до часу. А потом затихли до самого утра. Именно поэтому Том и проспал. Мама-то с вечера ушла на смену, и он остался в подвале один. Так что когда будильник в его стареньком мобильнике, который из-за того, что здесь, на линии соприкосновения, вышки сотовой связи жили очень недолго и потому их давно перестали ремонтировать, использовался только для игры в простенькие казуальные игрушки, а ещё — как часы и будильник, наконец-то сумел его разбудить, школьный автобус уже стоял на углу Абботс-вью и Кингскноу-драйв. Ближе к Туид-ривер автобус никогда не подъезжал. Ибо очень просто было нарваться на большие проблемы. На том берегу, в полумиле от реки, как и раз и располагались позиции «муаллимов», у которых были крупнокалиберные «Браунинги». А перемирие… да плевать они хотели на любые перемирия. Они вон каждый день из миномётов садят и не думают прекращать, несмотря ни на какое перемирие.
— Привет… Фил… меня ждёте? — выпалил Том, когда, задыхаясь, запрыгнул в автобус. — Спасибо!
Фил в ответ насупился.
— Я — Финдли!
— Ой, да! Прости, забыл!
Мода изменять свои вполне себе обычные имена на исконные, старинные, которые носили древние пращуры, пошла после Решения. Так что Уильямы стали Уэйлинами, Дэвиды Дугальдами, а Элли — Эилси. Но семью Тома эта мода как-то обошла стороной. Он как был, так и остался Томом.
— Ладно, — всё так же насупленно отозвался Фи… то есть Финдли. Он своим новым именем гордился и потому сердился, когда окружающие именовали его по-старому… Но затем всё-таки подвинулся, освобождая место. И вовремя. Том только успел рухнуть на продавленное сиденье, покрытое потрескавшимся кожзаменителем, как школьный автобус дико заскрипел коробкой и, взвыв разболтанным двигателем, рёв которого давно уже избавился от оков в виде ныне насквозь проржавевшего глушителя, тронулся с места.
В Галашилсе уже полтора года не работало ни одной школы. С Той Стороны почему-то с самого начала, буквально с первых же дней после Решения, начали уделять им повышенное внимание. Сначала резко обрезав финансирование, затем отключив от тепла и света, а потом, когда на север двинулись всяческие «единители», — ещё и начав густо засыпать их «подарками» в виде снарядов, мин и ракет… Впрочем, чего ещё можно было ожидать? Это ж англичане… Ghrаdhaich[4] учитель рассказывал, что они везде, куда приходили, старались заставить людей забыть родной язык. В Ирландии за преподавание на ирландском вообще была введена смертная казнь. Вот так-то: хочешь попасть на виселицу — ограбь или убей кого-нибудь… ну или просто стань учителем ирландского языка. Да и в Шотландии было не лучше. Акт об образовании, принятый в тысяча восемьсот семьдесят втором году парламентом в Лондоне напрямую запрещал преподавание на шотландском. Другими словами, либо говори, читай, учись на английском, либо умри! Иного не дано. Проклятые англичане! Кому, кроме них, могло бы прийти в голову подобное?!
— Как там у вас на ферме? — примиряюще продолжил Том. — Тоже ночью тихо было?
— Вторую половину — да, — всё ещё сердясь, буркнул Финдли. Но, помолчав, продолжил уже чуть более спокойно:
— А до полуночи «прилёты» были. С этой стороны не сильно, а вот со стороны Линдена грохотало.
— Даже не от Линдена, а откуда-то аж из-за Сел-кирка, по-моему, — вступил в беседу ещё одна жертва поветрия — Сайолтак, при рождении окрещённый Сэмом. — Как бы не из «Эбботов» лупили.
— «Эбботы»?! Там же тоже «Муаллимы Лондона» стоят? У них же нет самоходок!
Сайолтак молча пожал плечами. Мол, я сказал, а верить или нет — ваше дело. Том и Финдли угрюмо пригорюнились. «Муаллимы» были самой многочисленной группировкой. И самой жестокой. Именно поэтому все остальные «единители» их опасались. Иначе говоря, совсем все — и военные, подчиняющиеся правительству в Лондоне, и многочисленные добровольческие отряды типа «Рыцарей короля Георга», «Англиканской лиги» или «Копья Христа». Впрочем, последние их откровенно ненавидели. Настолько, что Объединённое командование «единителей» тщательно следило за тем, чтобы отряды «копий» и «муаллимы» никогда не располагались рядом с друг с другом. Иначе точно подерутся. Ну и во многом поэтому «муаллимов» не очень-то снабжали вооружением. Ходили слухи, что девяносто процентов того, что у них имелось, было закуплено на деньги Саудов. Однако тяжёлую технику правительство националистов в Лондоне доставить в английские порты не разрешило, опасаясь, что потом, когда «Великая Англия», согласно их планам, снова сольётся в некое неделимое, соборное и унитарное целое, «муаллимы» превратятся в большой геморрой. Потому как у тех были свои планы на время «после победы»… Но и отказаться от их помощи они сейчас тоже не могли. Мусульманская «пехота» составляла почти половину всех сил «единителей», а «на передке» их было вообще две трети от общего числа. Если не больше…
Дорога до школы заняла, как обычно, около получаса. Остановка на углу Абботс-вью была последней, так что сразу после неё школьный автобус направился прямо к цели… До Решения и всего того, что началось после него, никаких школьных автобусов в Галашилсе не было. Здесь же Шотландия, а не американская глубинка, в которой какая-нибудь дальняя ферма могла располагаться и в двух, и в трёх десятках миль от школы. Так что здесь младших детей до школы обычно довозили родители, а те, кто постарше, добирались до неё сами. На общественном транспорте. Но когда всё началось — пришлось, так сказать, осваивать зарубежный опыт. А куда было деваться — общественный транспорт довольно быстро сильно деградировал, а в прифронтовых городках и вообще, считай, исчез, а родители… кто-то из них ушёл в ополчение, у кого-то просто разнесло снарядами не только дом, но и гараж с машиной, а кто-то просто погиб. Нет, сироты совсем одинокими не остались — бо льшую часть разобрали по родственникам, а тех, у кого таковых не оказалось, поместили в приюты, но из приютов опять-таки удобно было доставлять детей централизованно, то есть автобусом, а что касается семей… С работой в отрезанной блокадой от бывшей метрополии новой стране было не очень. Так что нынче для многих из этих увеличившихся за счёт сирот семей ежедневная поездка на автомобиле до школы и обратно стала непозволительной роскошью.
Нечто необычное Том заметил, когда поскрипывающий автобус медленно шкандыбал мимо бывшего замка Тирлестейн. До Решения в нём располагался фешенебельный отель, самые дешёвые номера в котором стоили под пять сотен фунтов стерлингов. Нынче же здесь размещался штаб обороны Галашилского участка фронта. Школа же, в которой обучались оставшиеся в округе дети, была расположена чуть подальше — в бывшем поместье Тривингстонов. Это было сделано специально, чтобы зенитные скорострелки, прикрывавшие штаб обороны от вражеских ракет и дронов, заодно прикрывали и школу. А куда было деваться? Как заявил лидер «единителей», дети «непокорного быдла» должны «жить впроголодь, носить обноски и сидеть в подвалах», а не ходить в школу… Так что мимо бывшего замка-отеля они ездили каждый день, постепенно привыкнув к его виду и уже даже не особенно косясь в окно. Вот и в этот раз Том не поднял голову, гоняя на телефоне какую-то простенькую игрушку, и то, что он всё-таки в какой-то момент оторвался от неё и бросил взгляд в окно, было вызвано только случайностью. Но уже в следующее мгновение Том забыл обо всем и буквально прилип к стеклу.
— Ух ты! А это что?
Автобус на мгновение замер, а затем качнулся и осел на левую сторону, отчаянно заскрипев изношенной подвеской. Потому что все, кто в нём находился, буквально навалились на окна этой стороны.
— Танки! Вау!
— Дурак, это самоходки! Смотри, какое орудие длинное! И как вверх задрано!
— Это как «Эбботы», что ли?
— Дурак, я ж тебе говорю — орудие охренеть какое длинное. Эти — круче «Эбботов»!
— Да даже лучше «Эй эс девяносто» — точно говорю! Я же говорю — орудие очень длинное!
— Лучше «храбрых жоп»[5]? Да однозначно!
— Охренеть! Это что наши получили? ВАУ! Ну теперь держитесь «муаллимы»!
— И «джорджи», и «джорджи»!
— А чего это у них за полосы? Ну вдоль бортов — чёрно-оранжевые…
Возбуждённый гомон детей перекрыл мощный гудок школьного автобуса. Такой, что люди в зелёном камуфляже, толпившиеся вокруг могучих боевых машин, которых ранее никому здесь видеть не доводилось, обернулись и, рассмотрев, кто поприветствовал их подобным образом, замахали руками.
— Нет, это не наши, — медленно произнёс Том, когда стоянка перед бывшим замком Тирлестейн, на которой грозно задирали свои длинные стволы эти машины, скрылась из виду. Он заметил их первым и потому успел рассмотреть немного больше деталей, чем остальные. — Там у них красные звёзды на боку были. Прямо посреди тех самых чёрно-оранжевых лент.
— А-а-а кто? — недоуменно спросил Сэ-э… то есть Сайолтак.
— Русские, — едва слышно выдохнула тихоня и заучка Эилси, сидевшая на последнем сиденье.
— Оу, точно! — восторженно воскликнул Финдли. — Я против них в Call of Duty резался. Но-о-о… — он растеряно оглянулся. — Они же «красные»! Они против свободного мира…
И дети испуганно затихли.
Весь день в школе все только и обсуждали новость о неожиданных «гостях». Версии о том, как и для чего в Лаудере объявились «красные», множились, как черви в навозной куче. Что-то более-менее ясно стало к вечеру. Ghrаdhaich учитель, сам весь день так же пребывавший в недоумении, на последнем уроке сообщил, что это прибыли «миротворцы».
Ещё весной где-то наверху, то ли в ООН, то ли в Европейской ассоциаии (что дети, что ghrаdhaich учитель уже давно не верили никаким «международным» организациям и потому не особенно стремились разобраться), решили наконец-то отойти от вяло текущей говорильни, которая тянулась едва ли не с момента Решения, и попытаться уже сделать хоть что-то внятное. И первым итогом этого стало вроде как согласованное «всеми сторонами и гарантами переговорного процесса» решение о перемирии и последующем введении миротворцев на линию разграничения… Однако, как выяснилось, договорились об этом только «наверху». А вот чуток пониже с этим делом оказалось не всё однозначно. Потому что те же «муаллимы» заявили, что плевать хотели на любые договорённости и что они, мол, будут биться до победного конца. И они такие были не одни… Вследствие чего число желающих выделить свои подразделения для использования в качестве миротворцев сразу же резко сократилось. Так что с воплощением этого решения в реальность возникли очень большие трудности. Ни весной, ни летом никаких миротворцев на линии разграничения так и не появилось. Вследствие чего об этом событии, о котором весной почти неделю трубили все газеты, постепенно забыли. Как тогда показалось — все и совсем. Но, как теперь выяснилось, это оказалась неправда…
Вечером, когда Том, захлёбываясь, рассказал маме столь удивительные новости, она выслушала его с грустной улыбкой, а затем, погладив сына по голове, вздохнула:
— Ох, сынок, посмотрим, как оно всё повернётся. Наши-то сначала тоже вот думали, что всё будет спокойно. Что тихо разойдёмся. Мол, это ж Европа. Не первый раз такое. Чехи и словаки-то вполне мирно разошлись, хотя они и славяне. И испанцы с каталонцами. А оно вон как вышло. Который год уже воюем…
Том насупился.
— Да если б не «муаллимы»… Проклятые вшивые «копчёные»! — ругнулся мальчик.
— Том! — возмущённо вскинулась мама. Мнение о том, что причиной начала войны стали не просто обжившиеся, а, считай, заполнившие большинство крупных городов Англии, включая Лондон и его окрестности, мусульмане, было очень распространено. Хотя категорически отвергалось властями по обе стороны линии соприкосновения… — Нельзя так говорить!
— А чего? — пробурчал мальчик. — Они ж сами говорят, что хотят сделать тут свой халифат, для чего им и нужна «унитарная и неделимая Англия».
— Это — ложь и провокация, которую специально распространяют плохие люди, отвергающие толерантность, а те, кто повторяют это за ними, — глупцы, — категорично заявила мама, после чего искривила губы в вымученной улыбке и просительно произнесла: — Но ты же у меня умный, Том. Ты же не будешь говорить подобные глупости. Обещай мне это, Том! Пойми, нам и так хватает неприятностей.
Мальчик насупился и нехотя выдавил:
— Ладно…
А два дня спустя, в субботу, на их улицу с полуразрушенными домами зарулил массивный автомобиль, при взгляде на брутальные рубленые очертания которого сразу становилось понятно, что это военная машина. Несмотря на то что, в отличие от самоходок, которые были припаркованы рядом с замком Тирлестейн, эта машина была выкрашена в белый цвет, вдоль её борта тянулась уже знакомая чёрно-оранжевая лента. А поверх неё — крупная надпись синим: Peacekeeper[6].
Машина доехала до конца улицы и остановилась. С полминуты ничего не происходило, а затем из крыши белого броневика полезла в небо штанга с укреплённом на ней модулем наблюдения. Поднявшись на пару метров, модуль покрутился по сторонам, оглядывая окрестности, а потом развернулся в сторону Туид-ривер и замер, уставившись на позиции «муаллимов». Том, сделавший стойку ещё в тот момент, когда услышал урчание мощного мотора, тут же выбрался из подвала и, проскользнув по двору, замер у пролома забора, уставившись на брутальную технику возбуждёнными глазёнками.
Ну ведь точно начинается что-то интересное. И как можно такое пропустить?!
Но за следующие двадцать минут ничего не произошло, отчего Том даже успел немножко заскучать. А затем бронеавтомобиль втянул штангу и, несколько неуклюже развернувшись (уж больно он был громоздкий), двинулся по улице обратно.
Однако, подъехав к дому Тома, белый броневик неожиданно остановился. А спустя несколько мгновений тяжёлая бронированная дверь распахнулась, и наружу выбрался военный в непривычной форме и белом жилете поверх неё с такой же, как на борту броневика, надписью на нём.
— Эй, паренёк, привет! — слегка коверкая слова жутким акцентом, обратился он к замершему от удивления Тому. — Взрослые дома есть?
— Э-э-э… а-а-а… — растеряно протянул мальчик. — Й-а-а-а… Да! Мама.
Военный усмехнулся и, повернувшись к машине, крикнул в сторону машины что-то вроде:
— Petro, kin v sidor neskolko banok tushenki, kolbasi i paru batonov, i davai suda. Poidu s mestnimi otnoshenia ustanavlivat…
— Значит, вы собираетесь установить здесь ваш наблюдательный пункт? — уточнила мама у военного, когда они уже сидели и пили чай с вкуснючими бутербродами, которые быстро нарубил военный из принесённых продуктов. Они были… большими! Хлеб толщиной с ладонь, а колбаса — с палец. Так мало того, поверх колбасы военный положил ещё и толстый кусок сыра, после чего протянул его парню и коротко приказал: — Rubai!..
— Да, ma’am[7], — кивнул тот. — По оценкам штаба миротворческой миссии, здесь одна из наиболее напряжённых точек. Частые обстрелы с обеих сторон. Так что постоянный пост здесь будет полезным.
— Да где ж с обеих-то?! — сердито вскинулась мать. — Только с той. Иной раз всю ночь в подвалах отсиживаемся под миномётами. Да и днём как начнут садить из «Браунингов», так что и головы не поднять. Только как наши отвечать начинают — тогда и успокаиваются, — простодушно закончила она.
— Вот это мы и будем фиксировать, — нейтрально отозвался военный. — Так какой из домов нам можно занять?
— Да занимайте любой из брошенных, — мать махнула рукой. — Какой вам удобнее — тот и берите. Вряд ли люди сюда вернутся раньше, чем всё совсем закончится. Да и в этом случае вернутся не все. Кто-то уже обустроился на новом месте, а кого-то и вообще нет. Макдугалов, например, всех одним снарядом накрыло. И Фанни с Майклом, и деток. Так и похоронили в одной могиле… У них дом с красной крышей и башенкой у самой реки. Только от него мало что осталось. Тот-то снаряд, что их убил, только первым был из тех, что на их дом падало. Потом их ещё много прилетало.
Военный потемнел лицом и криво улыбнулся.
— Хорошо, я понял, ma’am. Спасибо за информацию…
Как ни странно, всю следующую неделю никаких обстрелов не было. Причём, судя по рассказам в школе, не только у них, в Галашилсе, но и на соседних участках линии соприкосновения. «Муаллимы» сидели тихо и не отсвечивая. Как и остальные «единители». Почему так происходило, никто точно не знал. Хотя слухов по школе ходило множество. Причём большинство сходилось на том, что «единители» просто опасаются русских, потому как те уже не раз показывали, что они ребята резкие и дикие, и толерантности от них ждать не стоит. А кое-кто даже считал, что «единители» не просто опасаются, а напрочь перепугались, и потому теперь об обстрелах можно забыть… Но насколько эти слухи были близки к правде — никто точно сказать не мог.
Как бы там ни было, за эту неделю миротворцы, расположившиеся на их улице, успели не только обустроиться в развалинах дома Макдугалов, который они выбрали под свой наблюдательный пункт, но и вполне себе обжиться. Началось всё с того, что на следующий день после разговора они подогнали к участку трейлер с жилым модулем и кран, с помощью которого они сняли модуль с платформы и аккуратно установили в углу двора. Кроме того, они очистили участок от обломков и битого кирпича и установили мачту с флагом, а также обустроили совсем рядом с остатками дома нечто вроде беседки со столом и лавками.
Том первое время дичился, подглядывая за всем происходящим через пролом в своём заборе и не приближаясь, но затем не выдержал и сначала подобрался поближе, а потом уже и принялся помогать таскать битые кирпичи и обломки. За что по окончании работы был вознаграждён чаем с мёдом и вкуснейшим пирогом с капустой ot Petra. Причём он сначала решил, что это такое название пирога, а через два дня выяснилось, что Пётр — это имя одного из военных, который занимал очень уважаемую должность со странным названием kashevar, судя по всему, имеющую отношение к организации питания. Возможно, распределял пищевые полуфабрикаты или даже получал их в вышестоящей инстанции, умея составить заявку таким образом, чтобы получить наиболее редкие и эксклюзивные варианты. Во всяком случае, то, что привозили ot Petra, неизменно было невероятно вкусным и явно соответствовало категории «органик», а то и «органик-элит»… Ну так Тому объяснила мама, которой он частенько притаскивал полученные от военных vkusniashki, как это называли его новые друзья.
И вообще «красные» оказались совсем не страшными. Даже наоборот. Чему, кстати, все сильно удивлялись. В школе об этом только и разговоров было…
Миротворцы-то установили наблюдательные посты не только в Галашилсе, но и по всей линии соприкосновения. Так что пацанва в других местах так же уже вовсю паслась около них, получая свои порции этих самых vkusniashki. Хотя кое-кто из родителей относился к этому не слишком хорошо. Например, отец Эилси категорически запретил ей общаться с миротворцами.
— Я не хочу, чтобы моя дочь выросла kommunist, — категорично заявил он. И никакие объяснения того, что это уже давно не так, что русские ещё в девяносто первом году прошлого века отказались от postroenia kommunizma и теперь вполне нормальные люди, о чем рассказал ghrаdhaich учитель, его не переубедили. Хорошо ещё, что мама Тома так не считала. И потому вполне разрешала ему после того, как мальчик сделает все уроки, бегать к военным. Хотя ей было немного неудобно от того, что Том практически постоянно там stolovalsia, как это со смехом называли военные. Она даже в один момент пришла на пост с извинениями. Однако начальник наблюдательного поста, которым оказался тот военный, который заходил к ним в дом, только рукой махнул:
— Пустое, ma’am! Я тоже, считай, вот так вот в подвале вырос. Под бомбами. И у нас тоже все всех кормили. Мы в Донецке жили, на улице Stratonavtov. Так у нас ещё похлеще всё было, чем у вас здесь. У вас тут где-то треть домов разрушено, а на нашей улице вообще целых не осталось.
Мама удивлённо покачала головой.
— У вас тоже так было? Но как? К вам тоже пришли англичане?
— И эти тоже отметились, — усмехнулся военный. — В числе прочих. Но по большей части sosedushki справились. Тоже, кстати, сторонники «унитарной да соборной и неделимой»…
Впрочем, как позже выяснилось, начальник такой оказался не один. Большинству из тех, кто нёс службу на наблюдательном посту, пришлось в начале своей жизни побывать под бомбами и посидеть в подвалах.
— Ну а что ты хочешь, maloi, — добродушно рассказывал ему военный, — наша миротворческая бригада не даром носит почётное наименование Makeevskaya. У нас и народ по большей части оттуда — с Donetska, Kominternovo, Gorlovki, Yasinjvatoi, Debaltsevo… По нам всем война с детства прошлась. Я вон так мечтал поскорее вырасти, чтобы мне наконец-то автомат в руки дали. Ну чтобы пойти и гасить всяких уродов. А как вырос — так наоборот, в миротворцы угодил. И, знаешь, не жалею. Потому как уродов, конечно, гасить надо, но сделать так, чтобы хорошие люди от них не страдали и могли жить спокойно, — куда лучше… Да ты пей чай-то, пей. Вон sgushenki ещё накладывай!..
Обстрел начался внезапно. Том, как обычно, сидел у своих новых друзей и хрустел печеньем, которое макал в жутко вкусный конфитюр, который назывался varenie. Так что, когда ударили «Браунинги», он просто ошалело замер, не успев среагировать. Ну отвык. Неделю же никто не стрелял! Но особо рассиживаться ему не дали. Чья-то могучая ладонь буквально сбросила его с табурета и, пригнув голову, затолкала под массивный деревянный стол, который военные разыскали в развалинах дома Макдугалов и установили у остатков боковой стены, прикрывавшей двор от реки и позиций «муаллимов».
— Сиди здесь, — коротко приказал ему тот военный, который кормил его печеньем и тем самым вкусным varenie. — И не высовывайся. Как утихнет — домой побежишь, а пока сиди, — после чего повернулся и закричал:
— Semjon — zapuskai bespilotnik. Oi, chuju, odnimi pulemiotami ne oboidetsia!
А потом начался ад. Под таким плотным обстрелом Тому бывать ещё не приходилось. Слышать — слышал. Ну когда «Копья» пытались захватить Гаттонсайд и прорваться дальше по трассе А68. От их дома тогда трое суток можно было наблюдать взрывы и зарево над Гаттонсайдом, от которого даже ночью на улице всё было прекрасно видно. Несмотря на то что уличные фонари уже давно не горели… Сначала к грохоту пулемётов присоединился визг миномётных мин, потом над рекой зашипели, приближаясь, ракеты стареньких гранатомётов «Карл Густав» (с более современными образцами у «муаллимов» по уже указанным причинам была напряжёнка), а затем где-то в вышине зашелестели и снаряды куда более крупных калибров. А значит, в дело вступили уже не только одни «муаллимы».
Под столом Том не засиделся. Едва только завизжали мины, как его выдернули из-под стола и буквально в одно движение засунули под броневик, сразу же накрыв чем-то весьма тяжёлым и жёстким.
— Malсa prikril? — спросил кто-то злым голосом.
— Da, pod Tigr zahoval i bronejiletom nakril, komandir…
Эти несколько минут Том запомнил на всю оставшуюся жизнь. Грохот взрывов, осколки камня и кирпича, грохочущие по броне, визг пуль, взрывы мин… он оглох, ослеп и жутко перепугался. Особенно страшно было, когда по тому тяжёлому и жёсткому, которым он был накрыт, несколько раз что-то сильно ударило. Один раз даже так, что всю эту груду с Тома чуть не сбросило. А потом… потом где за рекой что-то гулко зарокотало и-и-и… всё. Стрельба прекратилась. Как отрезало!
Через некоторое время Тома аккуратно выдернули из-под броневика, и начальник поста завертел его в руках, осматривая со всех сторон.
— Цел, malec? Вот и ладно.
— Что это было? — хрипло произнёс мальчик, осторожно косясь в сторону реки.
— Там-то? — военный хмыкнул. — Это называется режим огневого подавления. Ну когда снаряды запускают по разным траекториям и разными типами зарядов, чтобы все они до цели долетели одновременно. Чтобы сразу накрыло. Пока вся pogan по щелям забиться не успела, — он усмехнулся. — За это наши «Коалиции» всякие urodi так и не любят. Накрывают — без шансов. Видишь, как сразу всё стихло. А почему? Потому как стрелять там резко стало уже некому…
— Том! То-о-м! — на двор Макдугалов влетела растрёпанная мама. — Ты как? Где? Ранен?! Онемел? Да говори же…
— Всё в порядке, ma’am, — успокоил её военный. — Жив, цел, только somlel malioha. Уж больно густо садили.
Мать боднула его злым взглядом, ещё раз покрутив Тома из стороны в сторону, разогнулась и, ухватив мальчика за руку, строго произнесла:
— Всё, больше ты сюда ни ногой! И вообще, дядя Билл давно уже зовёт нас перебраться к нему в Глазго. И я думаю, мне стоит хорошенько подумать над его предложением.
— Ну ма-а-ам, — заканючил Том, — ну всё ж нормально! Подумаешь — обстрел, первый раз, что ли?
— Не волнуйтесь, ma’am, — улыбнулся командир. — Мы вашего пацана сразу под броневик спрятали. Так что ему ничего особенно не угрожало. Только прямое попадание. Но от него и ваш подвал, увы, не спасёт, — он вздохнул. — Так что уехать — это разумное решение. Ненадолго. Пока здесь мы здесь порядок не наведём.
— Ох, monsieur[8], боюсь, вы ошибаетесь, — мама устало махнула рукой. — Это тянется уже годы. И конца-края всему этому я лично просто не вижу. Англичане никогда нас не отпустят. Они не считают наше Решение законным. Да и остальные им в этом потакают. Что американцы, что французы, что немцы…
Военный усмехнулся.
— Вот-вот, нам тоже так же говорили, — он чуть изменил голос, как будто кого-то цитировал: — «Это аннексия и грубейшее нарушение международного права», «Цивилизованные страны никогда не согласятся», «Donbass будет украинским abo безлюдным». И что? — он снова усмехнулся и успокаивающе махнул рукой: — Не волнуйтесь. Мы — здесь. А это значит — всё будет хорошо, — после чего широко улыбнулся.
И Том ему поверил. Вот сразу. Совсем. Уж больно убедительно русский сказал эти три слова. И потому всю дорогу, пока Том, держа маму за руку, шёл до своего родного подвала, он повторял их в голове.
«Всё будет хорошо!»
Читать бесплатно другие книги:
