Живи, Донбасс! Веркин Эдуард
— Билет предъяви, — как-то настороженно сказали ему.
Глеб открыл глаза и посмотрел на мальчишку, своего ровесника, в форме контролёра. Только вот странная какая-то форма была, непривычная. Может, довоенная? У Глеба что-то ойкнуло в груди. Он огляделся. Ни Кофмана, ни Березина. Вагон… едет по знакомому маршруту… люди… Люди какие-то странные. Одеты необычно. Почти все в джинсах, настоящих, фирмовых. У многих в ушах крошечные наушники — радио? А почему некоторые наушники без проводов? Слуховые аппараты? А вон человек… он что, по рации говорит? Крошечной такой, со светящимся экраном… А вон мужчина в оранжевой рубашке — такой же крошечной рацией… фотографирует вид за окном?
Это как? Он где?
Контролёр тем временем ждал, с неожиданной опаской поглядывая на него.
— Нет у меня билета, — сказал Глеб, — и не надо. Я же тут работаю, на ДЖД.
Борис
Почему-то я ему сразу поверил. Мы вначале поговорили в вагоне, потом вышли на «Шахтёрской». Я махнул рукой Вальке — мол, извини, надо остаться. Тот удивился, но расспрашивать не стал.
— Так ты в семьдесят девятом живёшь? — спросил я. — Сорок лет назад? Прочитал книжку, захотел в будущее попасть — и попал?
Глеб махнул рукой.
— Всё не так! Я в прошлое хотел. На Великую Отечественную. С фашистами воевать!
— Ты что, дурак? — спросил я без всякой вежливости. — У вас мир и Олимпиада! И война кончилась давно, победой! А ты — на войну захотел?
Вначале Глеб надулся и явно хотел что-то резкое ответить. А потом вздохнул.
— Ты не понимаешь. Это всё Васильков. Ну… есть такой… одноклассник. Начал меня высмеивать — мол, «паровоз-герой»… никакой войны нет и не будет… Я и разозлился. Захотел доказать.
— Друг? — спросил я.
Глеб вначале весь вскинулся, потом отвернулся.
— Был другом. Теперь враг. Как понял?
— На врагов так не сердятся, — объяснил я. — А чего поссорились?
— Я пошутил, он обиделся, я снова пошутил, — объяснил Глеб. Явно не хотелось ему вдаваться в детали. — Надо иметь чувство юмора. Теперь мы враги до смерти.
Вот же балбес! Мне даже завидно стало, что этот вихрастый парень может быть таким… дитём.
— Не надо до смерти, — сказал я. — И бросаться воевать, чтобы кому-то чего-то доказывать, — глупо.
— Прям такой умный, — обиделся Глеб.
— Да, — сказал я. — Потому что я знаю, что это такое — война и что такое «до смерти» тоже. И на Великую Отечественную ты бы на паровозе не попал. До войны Детская железная дорога в другом месте была.
— Подумаешь, в другом… — пробормотал Глеб. — А с кем вы воюете?
— С фашистами.
— С какими? — он требовательно посмотрел на меня.
И я растерялся даже. Вот как ему сказать? С фашистами, которые из Киева и Харькова? Которые с нами на одном языке говорят, которые к нам на футбол ездили?
— Нельзя тебе этого знать, — сказал я веско. — А то иначе вернёшься к себе, зная будущее, и мир изменится!
Вот так вот. Не только он фантастику любит.
— Может, я изменю — и войны не будет? — сказал Глеб.
— Ага. А если наоборот — ещё хуже всё станет?
— Тогда я не буду возвращаться, — сказал Глеб. — Я же говорю — хочу с фашистами воевать!
— Ты совсем ку-ку? — спросил я. — А маму-папу не жалко?
— Я к ним сейчас приду и всё объясню!
— Сорок лет прошло. Твоим родителям сколько было в семьдесят девятом?
Он сразу засопел и замолчал. Видимо, задумался. Мимо нас прошла та троица, что в поезде ехала, — всё-таки они не утерпели, зашли за депо, да и распили свою фляжку. Ну хоть не на виду, постеснялись! Взрослые на войне часто пьют, но я никогда не буду, когда вырасту.
— А сколько люди сейчас живут? Сто лет? — спросил Глеб.
— Кто как, — ответил я уклончиво.
— Твоим родителям сколько?
— Маме тридцать семь. А бате сорок. Теперь навсегда сорок.
Не хотелось мне про это говорить, совсем не хотелось. Но я понял, что ему сказать надо, чтобы задумался.
— Папа погиб. На Саур-Могиле, — продолжал я. — С фашистами сражался, не с теми, кто тогда, а с нынешними. Вот что такое война. А ты… словно это игра. Словно можно повоевать, а потом спокойно назад. Эти… что к нам пришли… они тоже так думали. Только назад уже ничего не получится!
Он понял, понурился. Сказал:
— Может, я и не смогу вернуться. Вдруг это билет в одну сторону?
Валька помахал мне рукой, взглядом спросил: «Чего?». Я замотал головой. Поезд издал гудок и тронулся.
— Я следующим вернусь, — пояснил я. — А ты сейчас сядешь и представишь свой… семьдесят девятый. Понял? И домой вернёшься.
Поезд тихонько отъезжал, мы стояли на перроне. Потом отошли к скамейке и сели, одни на всю станцию «Шахтёрская».
— Ты мне хоть что-нибудь расскажи, — попросил Глеб. — Что у вас за рации такие?
— Рации? А… это мобильный телефон, — сообразил я. Достал и стал показывать — как звонить, что такое интернет… потом не удержался и запустил мультик про Машу и медведя. Глеб смотрел, вытаращив глаза, смеялся, потом вдруг нахмурился и спросил: — А ты мне не врёшь? Про войну-то? Ну какая у вас война? Детская железная дорога работает, телефоны в кармане, мультики!
— Вру? — я залез в интернет и стал показывать совсем другие кадры.
Глеб сразу замолчал.
— Вот такая у нас война, странная, — сказал я. — Только не твоя. Отправляйся-ка домой лучше! А то я за тебя волнуюсь.
Я это сказал и вдруг понял, что действительно за него волнуюсь. Как за младшего брата, которого у меня нет. Потому что хоть мы и ровесники, но этот Глеб — он такой… наивный. Совсем ребёнок со своими фантазиями о войне и желанием с фашистами повоевать.
Глеб
Всё-таки он мне не врал. Мне на один миг так показалось, потому что не бывает такой войны, когда люди катаются на поездах, ребята смеются, у всех в карманах телефоны мобильные (обязательно такой заведу себе, когда их сделают!). А потом Борис стал показывать разные фотки и хронику. И самолёты военные, которые бомбят город, и взрывы, и бегущих солдат… Что-то странное во всём этом было, неправильное. Я вдруг подумал, что это на гражданскую войну похоже, но разве может у нас, в СССР, быть гражданская война с фашистами, это же совсем невозможно! А ещё я подумал, что это действительно страшно. И по доброй воле воевать глупо.
— Ты прав, — сказал я. — Мне надо домой. Если получится. А у тебя как, всё будет хорошо?
— Будет хорошо, — сказал Борис. Только как-то очень быстро это сказал. — Ты уж извини, но давай, читай свою книжку или как там ты это делаешь. И отправляйся. У меня предчувствия какие-то нехорошие.
Я огляделся — никого вокруг не было, и тишина была, но, может, от этой тишины и безлюдья как раз стало жутковато.
— Жаль, что на скутере не покатался, — вдруг улыбнулся Борис. — Штука такая, с колёсиками, на электричестве.
— Как самокат? — не понял я.
— Нет… доска с колёсами. Она не падает, потому что там гироскопы.
Про гироскопы я знал и кивнул.
— У нас таких нет.
— Но у вас всё равно лучше, — твёрдо сказал Борис.
И вдруг раздался какой-то звук — тонкий, тихий, будто свист. И у Бориса глаза сразу стали безумные — он пихнул меня со скамейки, сам прыгнул на землю рядом.
А через миг ударило! Где-то совсем рядом что-то взорвалось, я краем глаза увидел, как в воздух взлетели комки земли, какой-то мусор, клочья чего-то…
— Что это? — крикнул я.
— Мина! — заорал в ответ Борис. — Укропы минами садят!
— Какие укропы?
— Фашисты!
Ударило ещё раз, но чуть дальше. А потом — раз, и совсем близко, стёкла на станционном здании зазвенели, вылетая.
— Уходи! — сказал Борис. — Быстро! Они совсем сдурели, они по станции бьют, может накрыть!
Я хотел сказать ему, чтобы он взялся за мою руку. Может, если у меня получится вернуться, так и Бориса унесёт со мной, в семьдесят девятый, где нет войны… А потом вспомнил, что у него тут погиб отец и жива мама, а значит, нельзя ему такое предлагать, нечестно…
— Пока! — сказал я. — Победите, обязательно победите!
И закрыл глаза.
— А ты со своим Васильковым помирись, — сказал Борис. — Нечего ругаться по глупости. И по времени скакать кончай, настоящих фашистов всем хватит…
Я лежал, закрыв глаза, где-то рядом ударила ещё одна мина, это было по-настоящему страшно, может быть, поэтому я сразу представил себе нашу станцию «Шахтёрская», где никакой войны нет, и никаких мин, и где я сейчас могу быть…
* * *
— Эй, Глеб, ты чего разлёгся?
Глеб открыл глаза и увидел Сашку Кофмана. Тот с удивлением смотрел на Глеба. Никакой паники не было, никакие мины не свистели и не бахали, в стороне женщина с детьми стояла возле тепловоза и смеялась.
И Бориса, конечно, тоже не было. Он остался там, в своём две тысячи двадцатом. В сентябре. За три дня до закрытия железнодорожного сезона.
— Споткнулся, — сказал Глеб, вставая. Сашка с подозрением смотрел на него. Спросил:
— А может, тепловой удар? Если тепловой удар, то надо в тень и холодную воду на голову. Пошли к колонке!
— Не надо мне на голову воду! — запротестовал Глеб. — Какой в мае тепловой удар! Я споткнулся!
— Я даже не заметил, как ты из вагона вышел, — Сашка гнул своё. — Странный ты какой-то сегодня!
— Да уж, — усмехнулся Глеб. — Необычный у меня день. Такой раз в сорок лет бывает.
Борис
Вот только что Глеб рядом лежал, щекой в землю вжимался. И вдруг раз — исчез. Словно его и не было. Не растаял в воздухе, а просто исчез. Только книжка фантастическая осталась. И я понял, что он уже дома.
А ещё подумал, что мне, похоже, крышка.
Эти миномётчики, наверное, никого убить-то и не хотели. Иначе бы по поезду стреляли. Может быть, это был новый теракт ДРГ. Или провокация добробатов, чтобы окончательно разрушить перемирие. Или опять началась атака на Донецк? Я ничего не понимал — ведь от линии разграничения до центра города из миномёта не добить. Значит, граница поменялась?
А может, им отчитаться надо было, мины списанные утилизировать? Может, сделать так, чтобы наша ДЖД перестала работать, а то что за безобразие — война идёт, а тут поезда детей катают… И обстрел на наших списать. А может, тренировались, пристреливались. Они потому и выждали, когда поезд уедет, а теперь по пустой станции колотят (ну они так думают, что по пустой). Только у них там было несколько миномётов и мин дофига, они в два или три ствола по станции садили, и когда мина неудачно упадёт — меня всего на кусочки порвёт. И вскакивать, бежать в укрытие тоже поздно, бегущего точно осколками посечёт.
Так что я лежал под скамейкой, вцепившись в книжку, оставшуюся после Глеба, и ждал не пойми чего.
Ну и дождался, как ни странно.
Рядом взвыл двигатель, через пути к станции скакнул старый побитый БТР-70 и встал возле скамейки, нависая надо мной. Пулемёт загрохотал, плюясь свинцом куда попало. Десантный люк распахнулся, выскочил какой-то седой дядька в камуфляже, подхватил меня поперёк, закинул внутрь и прыгнул следом. Меня подхватил, не дав упасть, ещё один пожилой дядька, тоже в камуфле.
— Живой? — спросил тот, кто за мной выскакивал. Пулемёт продолжал бить, а БТР мчался куда-то от станции.
— Живой, — растерянно сказал я. — Спасибо. Повезло мне! Хорошо, что вы тут оказались!
Второй дядька засмеялся.
— Да уж, хорошо!
— Книжку-то верни, Борис, — сказал тот, что за мной выскакивал.
Я смотрел на него и ничего не понимал.
— А то я так и не дочитал, — продолжал дядька.
— Глеб? — понял я наконец-то.
Оба ополченца засмеялись.
— Гляди-ка, а он и впрямь смышлёный, — сказал второй. — И смелый, не хнычет. Спасибо, Борька, что помирил нас тогда. Может, это важно было? Может, это что-то изменило, как думаешь?
Глеб вдруг строго посмотрел на него, и он замолчал. БТР, виляя, нёсся по дороге и разрывы уже остались далеко позади.
— Подбросим тебя до парка, — сказал Глеб. — Лады?
— Лады, — сказал я. Глеб был совсем старый, но я теперь снова видел, что он — это он. — Я, кстати, обещал на скутере дать покататься.
— С удовольствием, — сказал Глеб.
БТР остановился, Глеб со своим другом переглянулись.
— Не терпится… — сказал Глеб. — Ещё поболтаем. А ты иди, пересядь к командиру. Оттуда обзор лучше.
Чего-то они не договаривали. И я даже почти заподозрил, что именно, когда люк распахнулся, и я увидел их командира.
И вот тогда, когда отец меня обнял, я разревелся.
Михаил Тырин
Папа, ответь!
В пятницу занятия заканчивались раньше. Лиза в этот день привычно брала блокнот-планшетку, карандаши и садились в автобус. Полчаса ехала, глядя в окно на пролетающие мимо посёлки, потом выходила на пустынном участке дороги возле указателя «Хрящеватое — 5 км». И дальше шла пешком. Шла через поле, мимо заброшенных ферм, ржавеющих в густой траве машин и тракторов.
Находила то самое место, выбирала ракурс, садилась на пенёк или просто на траву, начинала рисовать. Делала это быстро, уверенно, меняя листки на новые, а сточившиеся карандаши — на острые, заточенные. Рисунки появлялись один за другим.
Она рисовала не облака, не деревья. Из-под её карандаша появлялись бегущие солдаты, танки, пулемёты, горящие грузовики, огонь и пыль от разрывов. Она делала это и весной, и летом, и осенью. Зимой же сюда пробраться сквозь снега было сложно.
Так было и сегодня. На этот раз Лиза выбрала место среди наваленных брёвен, села повыше на склоне холма, чтобы лучше видеть ландшафт. И принялась за работу — как всегда, сосредоточенно, серьёзно, словно встала в цехе за станок.
Она рисовала, не думая, моментальные образы сами всплывали в голове, становились живыми и объёмными, проступая на бумаге. И вот уже лежат на траве полтора десятка листков, на которых будто на кадрах киноплёнки оживали события годовалой давности.
…Вот на горизонте едва заметная цепочка бойцов, полтора десятка человек. Вдруг ракурс перемещается, теперь вид с высоты — группу засек маленький негромкий беспилотник. И уже мчатся по разбитой дороге машины с чёрно-красными флажками, торчат из их окошек автоматные стволы.
Пули взбивают фонтанчики земли под ногами у ополченцев, некоторые падают, сражённые, остальные рассыпаются, отходят, прячутся в небольшом овражке…
— Дельно изображаешь, — раздался вдруг за спиной хрипловатый голос.
Лиза приглушённо вскрикнула, уронила рисунок, отскочила, едва не свалившись с ног. Она увидела невысокого седого человека с морщинистой, сильно загорелой кожей. Военная форма-горка, шапка-кубанка со звёздочкой, уголок из гвардейской ленточки на рукаве, автомат…
Да откуда он взялся-то?!
— Тихо-тихо, милая, — незнакомец успокаивающе поднял руки. — Не обижу. Я ж солдат, а не душегуб.
Лиза всё равно тихонько, мелкими шагами отступала, не сводя с него глаз. Солдат, не смущаясь, поднял с травы разбросанные рисунки, принялся разглядывать. Он придирчиво щурился, покачивал головой, иногда тихонько усмехаясь.
— Толково, толково… — проговорил он. — Всё по делу, как по чертежам. Вот тут только неверно — они не цепью шли, так не ходят, лучше россыпью. Слышь, а разреши, я тут с тобой посижу, передохну, покурю малость? А то мне ещё своих догонять.
Он аккуратно прислонил автомат к бревну, потом скинул увесистый рюкзак, отстегнул с груди рацию, чтобы проще было добраться до кармана с сигаретами. Сел на бревно и снова начал смотреть рисунки. Вдруг поднял на Лизу удивлённый взгляд.
— А ты откуда так всё знаешь? Словно с живого рисовала.
Лиза пожала плечами.
— Мне это снится, — сказала она. — Часто. Что приснилось, то и рисую — как есть.
Солдат с сочувствием кивнул, выпуская облако сигаретного дыма.
— А ещё папа часто рассказывал, объяснял, — добавила Лиза. — Я много знаю про войну и про оружие.
— Да… было дело, — вздохнул солдат. Неторопливо обвёл взглядом окрестности. — Помню историю, что здесь стряслась. Выдвинулись пацаны с востока, пешие — шли какое-то село проверить и занять. Засекли их, прижали в балке, головы не давали поднять. Наши помощь запросили — а когда она придёт? Хунта тем временем миномётную группу вызвала — чтоб безопасно с расстояния эту балку с землёй и смешать… со всеми нашими парнями. И тут уж кто первый своих дождётся…
Лиза слушала, глядя в пустоту. Рука машинально выводила на бумаге какие-то угловатые страшные силуэты.
— Безнадёга, да… — продолжал солдат. — Наши ребятки уж и не знают, что делать. Одни молятся, другие прощальные письма жёнам на телефонах набирают, третьи штабных последними словами по рации кроют. А что толку? Пока отряд соберёшь, пока технику подгонишь, выдвинешь… Чудес не бывает.
— Бывают, — уверенно отрезала Лиза. — Обязательно должны быть!
Солдат посмотрел на неё цепким внимательным взглядом.
— Оказалось — да, бывают. Оно и случилось, это чудо. Взялось, откуда не ждали. Выскочил как чёрт из табакерки — не пойми что! То ли броневик, то ли джип. Оказалось, пикап, ну грузовичок такой…
— Я знаю.
— Ага, только обшитый бронелистами и с пулемётом в кузовке. И как он шваркнул по всей этой кодле из своего ДШК — те аж в землю вросли! Сразу заткнулись, расползлись как тараканы. Ну и наши смекнули, время терять не стали. Под шумок — ползком, кустами — в лесок. Успели, пока пулемёт тарахтел…
— И все спаслись?
— Спаслись. И сами ушли, и трёхсотых утащили. Только знаешь, все да не все. Пулемётчик как раз и не успел. Ему б хоть на минуту раньше сорваться, ушёл бы. Но строчил до последней пули. Тут-то по нему и дали из двух гранатомётов. Первый мимо, а вторым… Машину пополам разорвало, а уж человека…
Солдат полез за новой сигаретой.
— А как его звали, героя этого, я даже и не знаю, — облачко табачного дыма поплыло в небо, к другим облакам — большим, медленно-величавым.
— Я знаю… — тихо, почти шёпотом сказала Лиза. И тут же отвернулась, чтобы солдат не видел, как предательски задрожали её губы. — Я знаю, как его звали.
— Постой, постой, — проговорил солдат. — Так это что выходит? Тот пулемётчик — папка твой был? А я-то думаю, откуда ты здесь такая, с автоматами и танками в голове!
— Вот такая я, — грустно усмехнулась Лиза.
— Ох, беда-беда… Ну ты не плачь, девочка. Не грусти. Батя твой сейчас с небес на тебя смотрит, слышит голос твой. Знает, что любишь его, что помнишь, а что ещё отцу надо?
— Вы правда в это верите? Я бы хотела сказать ему кое-что. Когда он уезжал, мы поругались, я даже «до свидания» не сказала. А он так и не приехал.
Солдат почему-то долго не отвечал, а Лиза так и стояла спиной к нему, ожидая хотя бы слова надежды. Наконец она повернулась.
И никого не увидела.
Он бесшумно пропал, словно и не было никогда. Лизу это испугало, она быстро, почти лихорадочно осмотрелась. Тишина и безмолвие окружали её. И только рисунки, сложенные на бревне аккуратной стопкой, напоминали, что здесь только что кто-то был, разговаривал с ней. И ещё — дымящийся окурок.
Лизе стало не по себе, она начала быстро собираться домой. Запихнула в сумку блокнот, пенал с карандашами, стопку рисунков, немного помяв их от спешки. И уже совсем было устремилась к дороге, как вдруг прозвучал странный скрежещущий звук. Будто кто-то провёл гвоздём по ржавому железному листу — совсем рядом…
Потом — ещё раз, но теперь ей послышалось в звуке что-то странное — будто бы обрывки слов.
Испуганная Лиза сделала несколько робких шагов по направлению к звуку. И наконец увидела — в траве рядом с бревном лежала рация.
Лиза взяла её в руку, тревожно оглянулась — может быть, солдат вспомнит и вернётся? Но вокруг царило прежнее безмолвие.
«“Контур”, я “Гаврош”», — прохрипела вдруг рация, и Лиза чуть не выронила её от испуга.
«“Контур”, когда будет усиление? Нас давят уже с двух сторон, скоро закроют кольцо!»
Сквозь шипение эфира Лиза слышала какие-то ритмичные потрескивания — и она вдруг поняла, что это короткие автоматные очереди. Она поспешно присела за бревно, снова оглянувшись по сторонам. Сердце бешено заколотилось.
Прислушалась. И вновь ощутила полную безмятежность вокруг. Бой шёл только в динамике этой маленькой коробочки, которую она держала в руках. Будто бы она просто слушала по радио какой-то страшный репортаж.
«“Гаврош”, я “Контур”. Попытайтесь продержаться, мы комплектуем роту поддержки, планируем выдвинуть её через двадцать-тридцать минут…»
«“Контур”, ты что?! Тридцать минут, да пока ехать будете — нас тут всех порубят в опилки! Они не идут на штурм, отсиживаются, точно ждут миномёты. Мы не протянем, когда их подвезут. Дайте нам хоть кого-то, только быстро!»
Лиза положила рацию на бревно, напряжённо вслушиваясь. Посмотрела на свои пальцы — они дрожали.
«“Гаврош”, делаем, что можем, старайтесь держаться…»
«Может, градинками угостите от Вишнёвого? Тут недалеко, мы наведём, “Контур”, слышишь? У нас уже четверо трёхсотых!»
«Грады все ушли, “Гаврош”, ночью ещё, отошли на Луганск».
Голос оборвался, но эфир продолжал жить какими-то щелчками, короткими хриплыми звуками, неразборчивыми обрывками слов, мелодичными сигналами отбоя.
Лиза сама не знала, что на неё нашло. Она схватила рацию, дождалась секунды тишины и, нажав кнопку, быстро проговорила:
— Миленькие, не сдавайтесь! Держитесь, верьте в чудо! Стойте, сколько можете!
После некоторой заминки эфир вдруг ожил голосами:
«Что это было сейчас?»
«Откуда дети в эфире?»
«Кто там шутит, нам не до смеха!»
Испугавшись своего порыва, Лиза быстро положила рацию и отпрянула, словно её могли узнать, увидеть, наказать.
И тут что-то начало происходить. Воздух тихо дрогнул и будто бы поплыл, черты мира на мгновение размазались, вновь вернулись — и опять стали зыбкими. Лиза повела взглядом по сторонам — и вдруг едва не закричала в голос. В каких-то десяти метрах от неё, прячась за брёвнами, лежали два автоматчика и снайпер с красно-чёрными шевронами на рукавах пятнистой формы.
Лиза попятилась, упала, перевернулась на четвереньки и быстро поползла прочь, сдерживая нервные всхлипывания и молясь, чтобы её не заметили.
Всё обошлось. Лиза уже перескочила складку холма, думая, что её не видно, но тут увидела нечто ещё более ужасное. Прямо перед ней были машины с красно-чёрными флажками, пулемёты, пригнувшиеся солдаты, огоньки выстрелов на дульных срезах… Двое солдат с оружием бежали прямо на неё, глядели в упор, им оставалось шагов пять, и Лиза вся сжалась в тугой комок, ожидая самого страшного…
Но ничего не произошло. Они прошли через неё, словно сквозь дым. Совершенно не заметили, хотя, казалось, смотрят прямо в глаза. На мгновение показалось, что это сон, но содранные ладони болели по-настоящему.
И тут Лиза поняла: она не слышит звуков. Она видит, как вырывается огонь из пулемётных стволов, как падают гильзы, как подпрыгивает на трёх ногах уродливая страшная штука под названием АГС, как поднимается дымок из глушителей заведённых машин и как солдаты что-то кричат друг другу. Но — ни звука, кроме щебета птица и шороха травы…
А сразу вслед за этим наконец заметила что-то ещё более странное. Сквозь людей, сквозь машины просвечивало небо и трава. Они были словно из очень мутного стекла, но при этом живые, подвижные, облепленные грязью, истекающие серым потом. И такими же были машины, ящики с патронами, брошенные в кучу рюкзаки…
И тут страх ушёл. Лиза поднялась в полный рост и пошла вдоль гребня холма. Она смотрела, как вокруг неё кипит суета: как кто-то ковыряется сапёрной лопаткой в земле, кто-то беззвучно кричит в рацию, кто-то вскрывает ящики, кто-то уже выслеживает добычу, прильнув к прицелу… Стояла полная тишина, а кругом словно варился грязный, липкий, невкусный и очень горячий суп.
Она вышла на рубеж. Та самая балка, где прятались ополченцы, была как на ладони. Она видела, как пули взметают там землю, как разрываются гранаты. С той стороны иногда вспыхивали ответные выстрелы, но редкие — бойцы не могли поднять головы под шквалом огня.
Обернулась — и с высоты увидела дорогу. Вдалеке поднималась пыль — к месту боя шли ещё машины. С каждой минутой становилось всё хуже.
«Что же я тут хожу!?» — мысленно прокляла себя Лиза.
Она бросилась вниз по склону — туда, где оставила рацию. Снайпер и автоматчики по-прежнему прятались в брёвнах, но она их уже не боялась, а они её всё так же не видели.
Рация нашлась на прежнем месте, лежала на бревне.
— Родненькие мои! — проговорила она в микрофон. — Ничего не спрашивайте, просто поверьте. К ним идёт подкрепление, но вы не бойтесь. Помощь обязательно придёт, просто готовьтесь уходить.
— Кто говорит? — донёс эфир через несколько минут.
— Никто… Просто я здесь, и я всё вижу. Не верите? Вот прямо сейчас вижу, что у вас между кустами кто-то стреляет. Пусть прячется, тут снайпер! Вот здесь, за кучей брёвен, прямо на вас смотрит!
— Ничего себе… — проворчал голос из динамика. — А ты сама-то хорошо спряталась, дитя?
— За меня не бойтесь!
Лиза поднялась по склону холма, выбирая место, откуда лучше всего всё видно, — она надеялась увидеть и передать ещё что-то полезное. Но всё было по-прежнему. Только машины на дороге стали ближе.
— Я его вижу, — прохрипела вдруг рация. — Через трубу вижу снайпера, на полтретьего примерно. Она всё верно сказала. Он там не один…
— Сковырнуть сможешь? — ответил другой голос.
— Боюсь, прицельно не достану, далеко. Но шугануть могу. А лучше все вместе.
— Рассыпаемся по кромке, пацаны, быстро вскидываемся и работаем по сектору. Дитя, мы там тебя не заденем?
— Нет, — Лиза была счастлива, что её послушали. — Прогоните их, они в вас целятся!
Меньше чем через минуту в воздух поднялась целая туча из щепок и опилок, выбиваемых пулями из сухих брёвен. Чёрно-красные солдаты подскочили как ошпаренные и, вжимаясь в землю, быстро-быстро расползлись в стороны, спрятались за гребнем холма.
— Так вам… — проговорила Лиза сквозь зубы.
И в следующую же секунду увидела, как на позиции чёрно-красных влетают два грузовика. Распахнулись двери кабин, откинулись борта кузовов. Засуетились солдаты, вытаскивая на землю железные зелёные трубы с ножками-подпорками и увесистыми опорными «блинами» в нижней части. Небритый лейтенант, присев за колесом машины, уже разглядывал балку в бинокль.
— Миномёты… — поняла вдруг Лиза. — Ребята, у них теперь есть миномёты. Прячьтесь!
Она и сама не знала, где и куда там можно прятаться, но и молчать было нельзя.
— Что там происходит? — моментально отозвался эфир. — Говори всё, что видишь. Что они делают?
— Они… бегают, вытаскивают ящики из машины. Они, кажется, ищут, куда поставить миномёты.
Читать бесплатно другие книги:
