Величайший блеф. Как я научилась быть внимательной, владеть собой и побеждать Конникова Мария

Игрок и зануда

Монте-Карло, апрель 2017 года

Не могу не воздать должное могущественной, но переменчивой госпоже Удаче, которая была благосклонна ко мне в личной жизни, хотя я посвятил почти всю свою профессиональную жизнь попыткам доказать, что ее не существует.

Марк Кац, “Загадки случая”

Я чертов Джеймс Бонд. Лечу на вертолете из Ниццы в Монте-Карло. Конникова. Мария Конникова. Звучит далеко не так складно, но мне нравится. Хотя Бонд на моем месте не испугался бы. А я мысленно набрасываю собственный некролог. Все-таки вертолеты падают слишком часто: на каждые сто тысяч часов лёта в среднем приходится 3,19 катастрофы, как сообщил мне сайт Федерального авиационного агентства, когда я сделала запрос в Google, который делает всякий нормальный человек перед поездкой: “Частота падений вертолетов”. Много это или мало? Я не знаю, но проверять как-то не хочется. Это на 3,19 больше, чем мне бы хотелось. И вообще, что за садюга изобрел эти вертолеты с их вращающимися острыми лопастями, способными обезглавить человека за миллисекунду?

Мой рейс из Нью-Йорка прилетел ночью, и весь последний час полета я пыталась погрузиться в подобающее медитативное состояние. Это как-никак мой первый выход на сцену. Мой решительный шаг в мир настоящего покера, так сказать. Монте-Карло – это высшие лиги игрового спорта. Все, что было до этого – просто тренировки. Ежедневные турниры в Вегасе, вылазки в Foxwoods и Maryland Live! – всего лишь мелкие местные матчи. Монте-Карло – международный уровень. Мне просто не пристало выглядеть напуганной. Но все внутреннее спокойствие, что мне удалось себе взрастить, растаяло за вечность ожидания в аэропорту Ниццы. Когда я отыскала стойку регистрации на вертолетные рейсы, мне сообщили, что погода нелетная и все вылеты Monacair задерживаются. Я предположила, что в таком случае будет проще добраться на автомобиле, но мне ответили: нет-нет, лучше дождаться вертолет.

Хорошие новости! Ко мне трусцой подбегает служащая аэропорта и сообщает, что появилось bref claircissement des nuages и просит пройти vite, vite, sl vous plat на посадку, иначе мы все пропустим. В смысле, окно в облаках закроется. Я бегу за ней, подхватив сумку, и ужас следует за мной по пятам. А что, если я бегу недостаточно vite и мы в самом деле промахнемся? Я пока не готова спускаться на землю с шиком Бонда, тем более что координация и глазомер у меня куда хуже, чем у него.

Ужас уступает место благоговейному восторгу, когда облака под нами расступаются и мне открывается вид на чистейшую лазурь Средиземного моря в окружении гор. Горы сверкают ослепительными красками: лоскуты яркой охры, пронзительно-желтого, насыщенного зеленого. Зазубренная скала скрывается под водой. Это так запредельно прекрасно, что я на время забываю про свою неизбежную кончину. Я представляю, как должна выглядеть со стороны: художественно растрепанные волосы, спокойствие во взгляде, готовность к грядущей славе. Улыбаюсь, довольная. Чертов Джеймс Бонд (позже на фото я вижу, что благодаря джетлагу больше смахивала на Остина Пауэрса). Мы садимся. Я выжила, Монте-Карло ждет, когда я его покорю.

В ту первую ночь я совершаю восхождение на гору к прославленному казино. Я пока не собираюсь играть – турнир, ради которого я приехала, EPT, проходит в другом заведении, на самом берегу моря, да и в любом случае Эрик предупреждал меня никогда не играть сразу после перелета. Джетлаг не особенно способствует ясности мысли. Но я хочу своими глазами увидеть место, где все начиналось, где, в каком-то смысле, берет исток моя история. Одолев несколько лестниц и поворотов, я оказываюсь среди ярких огней, в окружении драгоценностей, вечерних платьев, белых шлейфов, густого загара, денег. Я вдыхаю запах богатства, доставшегося без усилий. Запах сердца страны, где чтобы открыть счет в банке, надо положить не меньше миллиона евро. В любом другом месте победитель хайроллера становится героем. Здешние жители смотрят на таких героев снисходительно, едва ли не с жалостью: “Ой, он так радуется, что заполучил миллион-другой. Вот чудак”. Я иду по золотистому ковру и почти вижу, как все было. Вот тут, слева. Рулетка. 1936.

* * *

У рулеточного стола сидит странный игрок. Удивительна в нем не внешность – зачесанные назад темные волосы, редеющие у висков, сосредоточенное лицо с нахмуренными густыми бровями, так непохожее на светящиеся надеждой лица других игроков. Нет, взгляд Клары притягивают большие листы, которые он положил перед собой на стол. Они покрыты ровными рядами цифр – бастион кажущегося порядка в море игорного хаоса. Эти цифры неодолимо влекут ее. Математика всегда ее манила. Клара решает взглянуть поближе. И когда ее муж, Ференц, направляется к другом столу, чтобы сыграть, она подходит к джентльмену с небольшим столбиком фишек и пухлой стопкой бумаг.

Джон, похоже, только рад, что его отвлекли. Он всегда чувствовал себя как рыба в воде на публике и в искусстве смол-тока. Играет свою роль и то, что Клара молода и хороша собой – миниатюрная, с густыми каштановыми локонами и чудесной улыбкой, которая как будто озаряет ее всю (в обществе женщин Джон тоже чувствует себя как рыба в воде), а также то, что она интересуется его теориями. Он говорит, что его зовут Джон (впоследствии она будет звать его Джонни), и объясняет, что разработал статистическую систему, сложный способ подсчета вероятностей, который позволит ему взять верх над такой, казалось бы, непредсказуемой штукой как рулетка. В этой системе надо еще кое-что отладить, она пока не “железно подтверждена”, признается Джон, но нынче вечером он намерен испытать ее всесторонне. Он пылает надеждой. Клара улыбается, смеется и некоторое время беспорядочно кружит по казино, потом садится за столик в баре, чтобы выпить коктейль. Она любит математику, а азартные игры ее не привлекают.

Несколько коктейлей спустя к ней подходит Джон. “Я никогда не забуду, с каким робким видом он приблизился к моему столику и спросил позволения присесть”, – напишет она через много лет.

Клара согласно кивает:

– Конечно, берите стул. Терпеть не могу пить в одиночестве.

– Выпить – чудесная мысль. Я бы с удовольствием присоединился к вам, но вы уверены, что можете себе это позволить? – спрашивает Джон. – Видите ли, моя система не сработала, как задумано. Я на мели.

Дело происходило в Монте-Карло, и хотя система Джона фон Неймана действительно нуждалась в доработке, она ляжет в основу одного из наиболее значительных направлений прикладной математики нашего времени. Что же до Клары, то она разведется со своим намного более заурядным мужем и станет женой фон Неймана (а также одной из первых и лучших женщин-программистов в мире).

Забавная штука удача. Только что человек остался без гроша. Через минуту встретил свою будущую жену. Он пытается обуздать удачу. Пока что ему это не удается, но он обнаруживает, что секрет азартных игр кроется в самом сложном распределении вероятностей, в самых многофакторных и трудных расчетах XX века. Пусть сегодня они ему не под силу, но однажды изобретенный им вычислитель из вычислителей, то, что назовут компьютером, справится с этими расчетами. Главное изобретение нашего времени было зачато не в лаборатории – в казино.

И вот я здесь. В том самом месте, где фон Неймана озарила идея. В том самом месте, где человек, пробудивший во мне интерес к покеру, участвовал в раздачах, благодаря которым сформировалась его величайшая теория. Кажется очень правильным, что именно в этом городе меня ждет первое серьезное испытание. Именно тут я впервые переступлю границы мира профессионального международного покера. Больше никаких мелких ежедневных турниров. Это важнейшее международное событие, на которое слетаются игроки со всех концов света. Может, покер – это и не Карибский кризис, но сейчас для меня решается многое. Может быть тут, в эпицентре озарения фон Неймана, я смогу подобраться чуть ближе к тому, чтобы раз и навсегда взломать код игры.

* * *

И вот, трепеща от восторга, я направляюсь в Salle des toiles, “Зал звезд”, где проходит Европейский покерный тур. Этот зал считается одним из самых красивых покер-румов в мире, и, войдя, я понимаю, почему. Ни раньше, ни потом мне не доводилось видеть ничего столь же прекрасного. Пространство, где расставлены игровые столы, имеет форму круга. Потолок над этим кругом раздвижной, так что игроки могут видеть небо и чувствовать себя не настолько оторванными от мира, как обычно. Стены стеклянные, куда ни посмотри, открывается вид на море. Вот если бы можно было всегда играть в покер под звездами! Это кажется таким уместным. Удача, судьба, божественные силы…

До начала Национального чемпионата с бай-ином в 1100 евро, в котором я буду участвовать, еще есть время. Я нарочно пришла чуть заранее, чтобы посмотреть, как идут дела у Эрика (он прилетел несколькими днями раньше, чтобы играть в турнирах хайроллеров) и сориентироваться. Сильнее всего на свете я ненавижу, когда меня торопят. От этого я теряюсь и все валится у меня из рук. И уж подавно я не хочу суетиться перед турниром, где бай-ин в пять раз выше, чем на любом из моих прежних турниров, и калибр игроков наверняка будет превосходить всех, с кем я сталкивалась. Это совсем другое игровое поле во всех смыслах, и будь я проклята, если опоздаю хоть на секунду. Я хочу спокойно прочувствовать атмосферу, акклиматизироваться, найти внутреннее равновесие, чтобы в решающий момент быть полностью готовой.

Вот поему меня слегка огорошивает, когда первое, что я замечаю внутри, – это суета в левом конце зала. Этот сектор зарезервирован для турнира с бай-ином сто тысяч долларов, в котором участвует Эрик (коротко – 100К. Турниры от 1000 долларов и выше обозначаются по размеру вступительного взноса). Этот сектор также известен под названием “Да ты смеешься! Тебе никогда, никогда не судьба тут играть, даже через миллион лет”. Я еще никогда прежде не видела, как играют суперхайроллеры, но предполагаю, что борьба там разворачивается намного серьезнее – скажем, в сто раз серьезнее, чем на жалких тысячных турнирах. Там играют Настоящие Игроки.

Но когда я подхожу ближе, чтобы разыскать Эрика, меня встречает неожиданное зрелище. Между двумя покерными столами лежит ничком человек в банном халате. Над ним с секундомером в руке возвышается не кто иной, как Кевин Харт, комический актер, чье лицо смотрело на меня с афиш в бруклинской подземке.

– Время идет, – громогласно заявляет он. – В этот раз у тебя нет шансов.

Распростертый человек начинает шевелиться и становится в планку. Тут я вижу, что это Дэн Колман (общий объем призовых – свыше двадцати восьми миллионов долларов, более пятнадцати из которых он выиграл на турнире Big One for One Drop с бай-ином в миллион).

– Раз… Два…

Происходящее становится чуть более понятным – Кевин Харт считает отжимания. Вокруг собралась небольшая толпа болельщиков, они подбадривают Дэна криками. Некоторые игроки за столами встали со своих мест, чтобы было лучше видно. Дэн отжимается в очередной раз и бежит к столу, чтобы посмотреть в свои карты – похоже, он тоже играет. Сбрасывает карты и бежит отжиматься дальше.

То, чему я стала свидетелем, – это пари на уникальное событие (prop bet). Например, на то, что вы сможете отжаться определенное количество раз в течение определенного времени в ходе 100К-турнира. Я читала о таком, но никогда прежде не видела.

– Давай, парень, десять, одиннадцать, ты сможешь! – орет Кевин Харт. – Еще два раза! Жми, жми давай! Тринадцать, четырнадцать… О, да ты прогибаешься! Это будет чертовски неприятно!

Дэн не прогибается – он не должен этого делать по условиям пари, – но встает, чтобы потратить несколько драгоценных секунд на отдых.

– Да забей, забей! – убеждает Игорь Курганов, профессиональный игрок, который, похоже сделал ставку на победу Дэна. – Вперед!

Дэн снова принимает положение “упор лежа”.

– Еще немного! – вопит Харт.

– Раз, два, три… – зрители хором отсчитывают следующую серию отжиманий.

– Да, да, да, ублюдок! – Харт явно наслаждается происходящим, хотя все идет к тому, что он проиграет. Семь. Восемь. – Да, мать твою! Ты справился! – Девять. Десять. – Черт возьми, силен, сукин сын! Эй, ты прогибаешься, гад! Ты прогибаешься! Вот сейчас ты прогнулся, чтоб тебя!

Но Дэн и теперь не прогибается. Он доводит счет до 105 за 21 минуту 52 секунды, пари выиграно.

– Молодец! – кричит Игорь.

– Вот ублюдок! – говорит Кэвин, пожимая Дэну руку.

Ах, этот этикет суперхайроллеров!

Это первое пари, которому мне довелось стать свидетелем, но вообще пари в мире покера распространены повсеместно и ведут свое начало из тех времен, когда еще и холдем-то не придумали. Обычно результат более предсказуем, чем в противостоянии Дэна Колмана и Кевина Харта. В мюзикле “Парни и куколки” азартный игрок по имени Скай Мастерсон приводит совет своего отца: “Однажды в твоих путешествиях к тебе подойдет парень с новенькой, еще не распечатанной колодой карт. Этот парень предложит тебе пари, что он сумеет выщелкнуть из новой колоды валета пик, который при этом брызнет сидр тебе прямо в ухо. Так вот, сынок, не соглашайся на это пари, потому что, уж поверь, он точно оставит тебя без денег и с полными ушами сидра”.

Возможным прототипом Мастерсона был Элвин Кларенс Томас по прозвищу Титаник. Прозвище он получил за то, что топил всех на своем пути. Титаник считается одним из первых в длинном ряду игроков, для которых всякого рода пари столь же, а может, даже более интересны, чем сам покер. Титаник обманом выиграл не одну партию в гольф и прославился, заключив с Аль Капоне пари о том, что сможет забросить лимон на крышу здания напротив (лимон он предварительно начинил дробью). Свое прозвище, по легенде, он заслужил, перепрыгнув бильярдный стол шириной 54 дюйма. Владелец бильярда поставил двести долларов, что никто не сможет перепрыгнуть его новый стол, предполагая, что среди присутствующих нет профессиональных спортсменов, а если даже кто-то и сможет совершить такой прыжок, это будет стоить ему серьезной травмы. Титаник принял пари, притащил и уложил рядом со столом матрас, после чего рыбкой преодолел препятствие и приземлился на мягкое.

Современные пари – совсем другое дело (то есть чаще всего). Старые мастера были в некотором смысле шулерами. Пусть они не жульничали внаглую, но подтасовывали колоду и подготавливали жертву. Пари было не совсем честным, потому что информация распределялась несимметрично. Шулер знал то, чего не знала жертва. Он не мог проиграть. Нынешних любителей побиться об заклад больше привлекает неопределенность исхода: им интересно проверить пределы контроля. Отжаться сколько-то раз, проехать от Лос-Анджелеса до Лас-Вегаса на велосипеде за сорок восемь часов, просидеть месяц в ванной без света, телефона и музыки – сегодняшний спорщик заключает такие пари, которые заставят его испытать свои силы.

В некотором смысле это вполне в стиле фон Неймана: ученый и ковбой. Математик хочет управлять случаем. Азартный игрок знает, что это невозможно, по крайней мере, за покерным столом, и изобретает свою игру, ту, где он сможет расширить пределы возможного на своих условиях. Это непрекращающаяся борьба точного расчета и человека. Кто победит – неизвестно.

– Надеюсь, ты не будешь так дегенить, – смеется Эрик, заметив мою растерянность.

Я уже знаю, что деген – это сокращение от “игрок-дегенерат”, и от этого сокращения образуется глагол. Дегенить – значит вести себя слишком азартно, перегибать палку в попытках расширить пределы возможного. Сесть за стол для игры в кости, возвращаясь с турнира. Играть в более дорогом турбо-турнире, чем ты можешь себе позволить, – в турбо-турнирах от мастерства игрока зависит меньше, потому что блайнды растут быстро. Поставить выигранные деньги на спорт. Все это означает дегенить.

– Понимаю, в Монте-Карло может быть трудно удержаться от такого соблазна, – говорит Эрик. – Но сохраняй ясность мысли, иди и сделай их.

Я киваю. Удержаться будет как раз нетрудно. Перспектива подегенить вовсе не кажется мне соблазнительной. Мир пари, игровых автоматов и ставок на спорт пугает меня до дрожи. Я не имею ни малейшего желания погружаться в него.

– Я подойду проведать тебя в перерыве, – обещает Эрик. – Не забывай записывать интересные раздачи.

Вот и все напутствие перед моим первым в жизни турниром за тысячу евро.

За полночь к моему величайшему восторгу выяснилось, что я не только среди тех, кто продолжит играть завтра – я в деньгах! Структура турнира такова: в первый день игра ведется до тех пор, пока не останется 12 % игроков, и каждому из оставшихся гарантирована минимальная выплата, то есть минимальная призовая выплата в рамках события. В данном случае это составляет 1540 евро, то есть моя чистая прибыль – 440 евро.

В турнире зарегистрировалось 1252 игрока. Правила допускали возможность, если игрок выбывал, делать повторный вход – платить и вступать в игру снова, так что на самом деле входов было больше. Но я не смогла бы себе позволить такое, даже если бы выбыла. До второго дня дожили только 293 участника. Включая меня. Я пишу Эрику сообщение, чтобы поделиться хорошей новостью, и неровной походкой ухожу в ночь, на поиски своего отеля, расположенного дальше по улице. В обычных обстоятельствах мне было бы страшновато гулять одной по безлюдной набережной. Но Эрик недавно поведал мне, как ему пришлось нести много-много тысяч долларов наличными из одного казино Монте-Карло в другое. Когда он попросил охрану, ему в ответ расхохотались. По-видимому, на крошечном, как почтовая марка, клочке земли, принадлежащем Монте-Карло, можно оставить без присмотра кучу денег, и никто даже не покусится на нее. Здорово, наверное, думаю я, падая в постель.

На следующий день я довольно быстро выбываю из игры. Точнее, я заняла 193-е место, что неплохо, потому что дает все тот же минимальный выигрыш. Продержись я еще немного, чтобы передо мной выбыло еще два игрока, я получила бы на целых 320 евро больше. Они бы определенно мне пригодились. Но моих стратегических навыков пока не хватает, чтобы предвидеть такое. Я проиграла одну крупную раздачу, осталась с двумя большими блайдами и поспешно поставила все свои фишки в следующей руке, хотя надо было подождать и продержаться еще несколько раздач, чтобы получить больше.

– Научишься, – говорит Эрик, когда мы идем отметить мой первый “большой кэш” за ужином. – Ты держалась молодцом. Можешь гордиться собой.

Мы идем прочь от моря, вверх по извилистой улице, жмущейся к отвесной скале. Наша цель – итальянский ресторан, который Эрик нашел несколько лет назад. В основном еда тут дорогая и совершенно не стоит своих денег. Двадцать шесть евро за пиццу раз в восемь хуже той, что подают на углу в Бруклине? Бургер за тридцать евро, заставляющий с тоской вспоминать сеть Shake Shack? Или, может быть, так аппетитно звучащие холодные спринг-роллы за восемнадцать евро? Но этот ресторан, уверяет меня Эрик, потрясающий даже по нью-йоркским меркам. Слева доносится плеск волн. Сами волны мне остается только воображать, потому что их заслоняет большой биллборд с изображением моря. По-видимому, у жителей шкатулки с драгоценностями, которую представляет собой Монако, кончилось место, и они решили насыпать себе остров рядом с берегом. Биллборд установлен, чтобы скрыть неприглядное зрелище стройки, но почему-то он радует глаз еще меньше, чем краны. Мы сворачиваем за угол, поднимаемся еще выше, и наконец видно море. Я смотрю на залив и вижу там две футуристического вида яхты, которые заметила раньше. Присмотревшись, я понимаю, что это яхты, спроектированные Филиппом Старком для одного российского миллиардера. А вон, на мысу виднеется ночной клуб, где сайт PokerStars устраивает вечеринку для своих игроков – Jimmy*z. Именно так, через звездочку и z – так уж повелось с самого его основания в 1970-х.

– Это местечко уже было, когда я приехал сюда впервые, – говорит Эрик. – Я тебе не рассказывал?

Я качаю головой:

– Ты приезжал играть в покер?

– Нет, на чемпионат по нардам. Я тогда был совсем еще зеленый, серьезных денег у меня в те времена не водилось. Для меня это было целое мероприятие, – вспоминает он. – Мне пришлось взять напрокат смокинг, чтобы играть. Массового производства.

Я ни разу не видела Эрика в костюме. Представить его в смокинге и вовсе невозможно. Я удивленно вскидываю брови.

– О да. Тогда это был писк моды. Невозможно было явиться на игру не в смокинге. В общем, в один из первых вечеров мы большой компанией отправились в Jimmy*z. Я особо не пил, да и денег не было, поэтому я просто сел и заказал апельсиновый сок.

Я представляю себе, как Эрик попивает свой сок в окружении тусовщиков. Вполне в его духе.

– А потом принесли чек. Сколько точно там было, не помню, но что-то порядка двадцати пяти евро. Я глазам своим не поверил. Для меня это было целое состояние. – Он качает головой. – Зато, насколько я знаю, цены там с тех пор так и не выросли. Должно быть, сок столько же и стоит.

Пожалуй, я лучше пропущу вечеринку для игроков.

Еще один поворот направо, проходим мимо мутного заведения восточной кухни на углу – и вот он, ресторан La Piazza, слева. Неоновые отсветы вывески играют на белой ткани навеса. Веранду защищают от ветра прозрачные шторы – в апреле прохладно. Простые столики, розовые с бежевым скатерти, стулья в том же стиле, шахматный узор на полу.

– Тебе понравится, – обещает Эрик. – Это один из моих любимых ресторанов во всем мире.

Нас проводят к столику внутри. Зал полон. Слева от меня окно. Справа за столиком ужинают мать и дочь, только что закупившиеся нарядами из последнего лукбука Vogue. Одинаковые выпрямленные светлые волосы, одинаковые накрашенные губы – такой оттенок красного как-то называется, но это уже за пределами моей журналистской эрудиции. Их кожа излучает одинаковое золотистое сияние. Они говорят по-русски. Ну конечно. Мне хватило сорока восьми часов, чтобы осознать, что русская речь звучит тут чаще французской. Уловив, о чем беседуют мать и дочь, я стараюсь забыть, что понимаю по-русски. Кажется, их папа ввязался в какой-то не вполне законный бизнес. Я делаю свой лучший покер-фейс и утыкаюсь в меню.

– Эрик! – громогласно окликает кто-то.

Я поднимаю голову и вижу, что к нашему столику, улыбаясь, направляется крупный мужчина.

– Как здорово, что ты вернулся, – он приветственно обнимает Эрика. – Прости, мы уже уходим, а то я бы пригласил вас за наш столик.

Я вижу за его спиной еще одного улыбающегося крупного мужчину.

– Привет, Фалафель! – Эрик встает из-за стола. – Не знал, что вы в городе!

Они втроем наскоро обсуждают, как у кого дела, и двое веселых незнакомцев, смахивающих друг на друга и на Мостела Зеро[37], уходят.

– Ужин с меня! – кричит на прощанье один из них – не тот, кого Эрик назвал Фалафелем, а другой. – Обязательно закажи пасту с омарами, пальчики оближешь!

– Это был Слобо, – объясняет мне Эрик. – Именно он мне когда-то и показал это место. Думаю, он тут каждый вечер ужинает. А о Фалафеле ты, наверное, слышала. Я его еще по нардам знал.

Ну, конечно же, Фалафель. Стоило Эрику упомянуть нарды, и я наконец понимаю, почему прозвище показалось мне знакомым. Я читала материал о нем в “Нью-Йоркере” несколько лет назад. Бездомный гений нард, покоривший мир, начав с Вашингтон-Сквер. Похоже, в этом мире у каждого есть прозвище.

– Точно, это он. Потрясающий человек. Думаю, вам с ним стоит поговорить, тебе понравится. Не знал, что он вернулся в Монте-Карло.

Приносят нашу еду: красиво оформленный салат с мясом омара и авокадо, а также пасту с мясом омара и помидорами, которые мы обещали Слобо непременно заказать. Эрик рассказывает мне о своих друзьях из мира нард. Похоже, сами они здорово дегенят – он рассказывает о множестве пари, которые они заключали когда-то, в том числе на то, что похудеют, пополнеют и множество промежуточных вариантов (варианты, как выясняется, были такие: что есть, как есть, когда есть, когда есть кому-то еще, когда и как ходить в туалет – например, в одном пари туда требовалось ходить только вприпрыжку, и игрока дисквалифицировали на турнире, потому что он предпочел пописать в бутылку).

– Кстати, о пари, я хотела тебя кое о чем спросить…

Я имею в виду одну странную игру, а может и не игру. Накануне, когда у меня был перерыв, я шла проведать Эрика мимо столов хайроллеров и случайно услышала их разговор. Игроки выкрикивали какие-то числа, кажется, пытаясь угадать расстояние от Земли до Юпитера. Я пытаюсь объяснить, как могу, и Эрик, к счастью, быстро понимает, о чем я.

– А, это называется “Что думает Лодден”, – говорит он. – Отличная игра, очень здорово тренирует мышление. Тебе понравится.

Эту забаву придумали в середине 2000-х два профессиональных игрока, когда заскучали во время игры в покер, транслировавшейся по телевидению. Фокусник и Унабомбер – Антонио Эсфандиари и Фил Лаак (первый получил прозвище в честь прошлого ремесла, второй из-за любви надвигать на глаза капюшон худи и носить темные очки) – быстро придумали новое развлечение[38]. Кроме них за столом сидел Джонни Лодден, профессиональный покерист из Норвегии, с которым оба дружили. Идея была в том, чтобы по очереди задавать ему вопросы – и делать ставки на то, что он ответит. Потом Лодден говорил ответ, и тот игрок, чья догадка оказалась ближе, выигрывал раунд. Игра имела успех, и вскоре уже по всему миру игроки ставили от пары долларов до нескольких тысяч.

Прелесть “Что думает Лодден” в том, что совершенно не важно, каков правильный ответ на заданный вопрос. Игра строится на восприятии и психологии: не сколько это на самом деле, а сколько это, по мнению Лоддена (или любого другого человека, оказавшегося в той же роли), – и кто – вы или ваши соперники – лучше угадает, как он думает. В некотором смысле, эта игра передает суть не только покера, но и любого акта человеческого общения: насколько хорошо у вас получится угадать, каким видит мир ваш оппонент, – и действовать в соответствии с этой догадкой? Не забывайте: не важно, каковы факты. Важно субъективное представление о них и ваше умение под него подстроиться.

В популярном телешоу “Покер после полуночи”, где профессиональные покеристы участвуют в дорогих кэш-играх, однажды показали, как два выдающихся игрока Фил Айви и Дойл Брансон сыграли раунд в “Что думает Лодден” на десять тысяч долларов.

– Я бы поспорил, сколько лет Клинту Иствуду, – сказал Дойл, положив начало игре.

Даниель Негреану вызвался быть Лодденом. Когда он определился с ответом и зафиксировал его, настало время догадок.

– Я бы поучаствовал, – послышался голос Фила Айви.

Фил повернулся к Дойлу:

– Сыграешь со мной? На десять тысяч?

Дойл кивнул:

– Ага.

– По рукам.

– Идет.

Первое число называет Дойл – двадцать один. Теперь Айви может либо согласиться, либо назвать число больше. Он говорит: сорок. Теперь Дойл может либо остановиться, решив, что загаданное число меньше, либо назвать число еще больше второго. Он, недолго думая, говорит: шестьдесят. И вот тут игра становится по-настоящему интересной.

Айви некоторое время хмуро разглядывает противника, потом говорит:

– Шестьдесят два.

– Шестьдесят четыре, – с усмешкой отвечает Дойл.

– Шестьдесят шесть.

– Шестьдесят восемь.

Фил задумывается.

– Насколько глуп Дэниел? Посмотрим…

Он понимает, что его задача – “прочитать” Лоддена. Знание истинного возраста Иствуда тут не поможет.

– Эй, ты же не подаешь ему знаки, а? – спрашивает Дойл.

– В каком-то смысле все мы их подаем, – отвечает Айви.

Потому что секрет победы, конечно же, отчасти состоит в том, чтобы наблюдать за реакцией Лоддена и пытаться по ней что-то понять. Как и многие вещи в жизни, тут все упирается в людей, а не в истину.

В игре повисает небольшая пауза, когда Айви пододвигает в центр стола все свои фишки, имея на руках семерки, – в конце концов, они играют в покер с большими ставками, и в банке уже 8000 долларов.

– Шестьдесят девять, – говорит он после этого.

– Семьдесят два, – отвечает Дойл, и Айви видит, что у его противника оказалась пара старше – восьмерки.

Айви говорит:

– Семьдесят три.

– Семьдесят четыре.

Айви останавливается на своем меньшем числе, и оба смотрят на Даниэля в ожидании ответа.

– Ты проиграл, – уверенно говорит Дойл, пока они ждут.

Негреану смеется:

– Я загадал семьдесят три.

Айви проигрывает в покер, но одновременно выигрывает в споре десять штук.

Дойл качает головой:

– Ему семьдесят семь, – говорит он, словно не в силах поверить, что можно этого не знать.

Когда Айви уходит – проиграв в этой раздаче, он исчерпал весь свой бай-ин в 20 000 долларов, – Фил Хельмут напоминает ему, что Айви должен ему за прошлую игру в “Что думает Лодден”. Сущие гроши, в прямом смысле, – десять центов.

Айви, порывшись в кармане, выуживает монетку в десять центов и бросает ее на стол. Нынешний раунд “Что думает Лодден” окончен. Дойл знал верный ответ, но Айви лучше знал Лоддена.

Однако иногда бывает мало знать нужного человека: надо еще внимательно следить за тем, как он ведет себя в общении. И бывает так, что близкое знакомство может помешать победе. Эрик вспоминает о том, как однажды очень обидно проиграл в “Что думает Лодден” самому изобретателю игры, Антонио Эсфандиари. Дело было в 2014 году, Эрик приехал в ЮАР на 100К-турнир. Не то чтобы ему был очень важен этот турнир, но Дэн Харрингтон загорелся идеей объехать пятьдесят стран, и они уже побывали в Австралии на турнире Aussie Millions, так что момент казался подходящим. Вот они и отправились в Йоханнесбург. Турнир оказался унылым – всего девять игроков, все профессионалы, – а вот сама поездка была насыщенной. Запланированное сафари, посещение Кейптауна, несколько экскурсий и немного времени, чтобы отдохнуть от всего этого. В то утро Эрик, Дэн, Джанглмэн (прозвище профессионального игрока Дэна Кейтеса, который как раз и выиграл 100 тысяч долларов за несколько дней до этого) ехали в автобусе в парк львов. Ничего странного, что они затеяли играть в “Что думает Лодден”, – Антонио в те времена норовил при первой возможности вовлечь окружающих в игру собственного изобретения.

В том раунде, о котором идет речь, Дэн был Лодденом, а Эрик и Антонио делали ставки. Вопрос был таким: сколько денег надо посулить Дэну, чтобы он на всю оставшуюся жизнь отказался носить носки? Вскоре догадки посыпались градом и Эрик быстро поднял планку до полумиллиона. Эрик верил в победу, ведь они с Дэном старые друзья. Он знал своего Лоддена. Ставки были высоки.

– Уверен, на кону было не меньше пяти тысяч долларов, – говорит мне Эрик. – Не удивлюсь даже, если одиннадцать или двенадцать тысяч.

Антонио быстро остановился на меньшем числе, и они вопросительно уставились на своего Лоддена. Выиграл Антонио Эсфандиари. Дэн загадал что-то около 160 тысяч.

– Да ты что! – воскликнул тогда Эрик. – Никогда в жизни больше не носить носки?!

Даже теперь, вспоминая об этом, он качает головой.

– Это казалось совершенно невозможным. Ну, то есть он же ходит в спортзал, занимается спортом. И обходиться всю дорогу без носков? Да ладно!

Эрик все сделал правильно: опираясь на все, что он узнал о Дэне за долгие годы их дружбы, он пришел к выводу, что тот согласился бы терпеть такое неудобство только за неприлично большую сумму. Но, по-видимому, Дэн не нуждался в деньгах.

А дело в том, что мало просто знать человека.

– Я недостаточно внимательно следил за его реакцией, – признает Эрик. – А вот Антонио смотрел в оба.

Абстрактное знание не имеет значения, сколь бы ни были точны ваши представления о человеке. Важно то, что происходит с ним здесь и сейчас. Как он здесь и сейчас мыслит.

Как оказалось, Эрик знал Дэна лучше, чем сам Дэн: по размышлении тот признал, что загадал слишком скромную сумму. Но это не отменило проигрыш Эрика.

– Признаться, у меня было сильное искушение дать ему эти сто шестьдесят тысяч, чтобы он мучился без носков всю оставшуюся жизнь, – говорит Эрик. И со смехом добавляет – Антонио, должно быть, выиграл не один миллион в “Что думает Лодден”.

* * *

До конца поездки я размышляю о различных уровнях этой игры. “Что думает Лодден” представляет собой квинтэссенцию очень многих сложностей, характерных для покера, которые я давно пыталась сформулировать, – и сложностей, возникающих при принятии решений вообще, процесс чего отлично моделирует покер. Замкнутый круг. Существуют расчеты, математические модели, стратегии теории игр, разработанные на основе анализа сотен тысяч симуляций игр в Монте-Карло (где ж еще!). Но они описывают далеко не все. Как заметил еще фон Нейман, в любую математическую модель всегда вмешивается человеческий фактор. Вот почему ему так и не удалось создать идеальную модель: он хотел учесть человеческую природу, но человеческая природа – неисчерпаемый источник сюрпризов. Мало знать базовую стратегию. Мало адаптировать эту стратегию к реальным людям. Надо еще и учесть, как они чувствуют себя в данный конкретный момент в данных конкретных обстоятельствах. А если эти люди сами не продумают все как следует, вот как Дэн в той игре, и неверно рассудят, что им нужно, забыв на минуту, чего будет стоит такая ошибка? Подобную возможность тоже нужно учитывать. Иначе вы проиграете раунд в Лоддена, раздачу в покере или тур переговоров. Кто-то всегда может уверенно заблуждаться даже насчет того, чего он хочет.

Я продолжаю играть. Я ем свою пиццу за тридцать евро. Меня и остальных посетителей выгоняют из столовой, потому что князь Монако решил отобедать там тем вечером (в качестве компенсации нас потом накормили обедом бесплатно. Я была бы не против, чтобы князь выгонял меня каждый день). На мой единственный свитер опрокинули тарелку соевого соуса в модном пляжном ресторане, а когда я попыталась отдать его в химчистку, выяснилось, что в ближайшие три дня ничего не получится – забастовка. Я узнаю секрет выживания в Монако: достаточно просто время от времени покидать княжество. Десять минут пешком – и вы уже во Франции, где есть целый обед за 15 евро и апельсиновый сок стоит ровно столько, сколько положено. Я знакомлюсь с несколькими игроками, и они подсказывают мне, что через Airbnb можно снять жилье всего в миле от моего отеля и в несколько раз дешевле. Они предлагают мне вместе арендовать виллу в будущем году. Еще несколько дней – и я почувствую себя тут как дома. Я учусь выживать во время тура.

Через десять дней за моими плечами шесть турниров, и в трех из них мне удалось попасть в деньги – после дебютного тысячного я еще дважды уношу минимальный приз. Я занимаю 93-е место из 624-х в Кубке с бай-ином 440 евро (€ 440 Cup), где получаю 730 евро, то есть моя прибыль составляет 290, и 18-ое из 138 на турнире шесть-макс с бай-ином 1100 евро. С этого турнира я уношу 1840 евро, то есть 740 евро прибыли! Простите за восклицательный знак. Я на седьмом небе. Поверить не могу, что действительно зарабатываю деньги на турнирах по покеру. Я выиграла 1470 евро всего за неделю! Если мои выигрыши останутся на таком уровне, то я – в шоколаде! И если еще немного подучиться – на Главном событии меня ждет триумф!

Но Монте-Карло приберег еще один урок для меня. На последнем завтраке перед тем, как отправиться обратно в Нью-Йорк, я рассказываю Эрику о своих доходах. При этом я жду, что он станет рукоплескать моим успехам или хотя бы сдержанно выразит свое восхищение. Видите, как он здорово вышколил меня? Но вместо восторга Эрик выдает такое особенное “Ну…”, которое обычно означает, что он тщетно пытается придумать, какой позитивный урок можно извлечь из напрочь профуканной мной раздачи. Лицо его при этом напоминает лицо родителя, который пробует торт, испеченный шестилетним начинающим кондитером, и понимает, что чадо перепутало соль и сахар. Признаться, я в полном замешательстве. Что могло ему не понравиться?

– В общем и целом, – говорит Эрик, – твой процент попадания в деньги должен быть в районе двадцати – двадцати пяти процентов. Не пятидесяти.

Что? Я выиграла слишком много? Но что в этом плохого?

– Математика такова, что большая часть денег собирается наверху. В этом бизнесе реально зарабатывают только те, кто способен дойти до финального стола.

Это разумно, но я все равно не понимаю, в чем я ошиблась.

– Ты должна стремиться к победе, а не к минимальному кэшу. Если ты выигрываешь столько, а вскоре после этого выбываешь, значит, ты что-то делаешь не так. К моменту баббла у тебя короткий стек.

Я прокручиваю в уме свои турниры и понимаю, что он прав. Каждый раз я старалась продержаться ровно столько, сколько требовалось, чтобы попасть в деньги. Много часов до этого я осторожничала, сбрасывала карты, поддавалась давлению. Я не хотела оказаться тем, кто вылетит на баббле – то есть как раз перед тем, как начнутся выплаты. Я хотела денег. А хотеть денег – не то же самое, что хотеть выиграть.

– В целом, игроки, которые чаще всего попадают в деньги – это те, кто проигрывает. Нельзя стать победителем, сидя на минимальных призовых. Это просто невозможно.

Считай, настаивает он. Сколько стоит перелет? Отели? Еда? Насколько высоки были бай-ины в турнирах, где я ничего не выиграла? Так каков мой баланс по итогу этой поездки?

Я считаю и с грустью понимаю, что, невзирая на выигранные 1470 евро, на самом деле я в минусе. Сравним с Вегасом. Да, там я плавала в мелкой воде, но я выиграла больше 900 долларов на турнире с бай-ином в 65, то есть приумножила инвестиции более чем в 14 раз. А второе место в “Арии”? Оно принесло мне почти в восемнадцать раз больше того, что я вложила. В тех турнирах, чтобы получить хоть что-нибудь, надо было дойти до финального стола. Большая часть денег доставалась победителям, как и тут, но мне удалось стать одной из них. Здесь же пул игроков не просто лучше – он больше. Здесь надо обыграть не тридцать или сто человек, а несколько сотен, а порой и тысяч. Это совсем другая математика. Совсем другие переменные, которые нужно учитывать. Возможно, я усвоила азы: я знаю, как продержаться достаточно долго, как медленно копить фишки, как уверенно вести свою игру. Но мне еще многое предстоит узнать о динамике многодневных турниров, о бабблах, о том, какого рода агрессию надо включать – а не включать ее нельзя, – если хочешь, чтобы у тебя был хоть какой-то шанс на победу. На этом уровне покер – совсем другая игра. У меня сразу же голова идет кругом. Казалось, успех так близок, а теперь он как будто сделался еще дальше.

– Пойми меня правильно, – говорит Эрик. – Ты большая молодец, что ушла с этих турниров с деньгами. В смысле, еще четыре месяца назад ты вообще не имела никакого опыта игры вживую. Ты должна гордиться собой.

Но он не был бы по-настоящему хорошим тренером, если бы не объяснил мне мои ошибки.

– Теперь, когда ты знаешь, что можешь играть на этом уровне и выходить с прибылью, надо понять, что ты делаешь не так, когда доходишь до денег. По-моему, лучше бы ты унесла с турниров меньше, но продержалась дольше.

Быть готовой чаще вылетать. Выбирать более рискованные стратегии, которые могут стоить мне потери всех фишек, но в случае удачи значительно укрепят позиции, чтобы можно было продержаться дольше и ближе подобраться к финальному столу. Играть более агрессивно, даже если это будет означать больше проиграть. В покере есть поговорка: если вас никогда не ловили на блефе, значит, вы слишком редко блефуете. Я вспомнила, как на прошлой неделе блефовала и с гордостью выложила карты на стол, когда другой игрок коллировал мою ставку, при том, что знала, что карта у меня слабая и я проиграю.

– Хорошие игроки быстро просекут, что для тебя важно уйти с минимальным кэшем, – говорит Эрик. – И постараются обернуть это в свою пользу. Они обойдутся с тобой по-настоящему жестоко.

В мире покера я на своей шкуре испытываю процесс обучения, который так часто моделировала в лаборатории. Чем больше ты узнаешь, тем труднее учиться дальше. Чем выше твое мастерство, тем хуже ты в своем деле, потому что теперь ты видишь недостатки, о которых раньше и не думал, и тебе нужно с ними что-то делать. Если хочешь расти, если хочешь двигаться дальше, всегда нужно закапываться глубже. Нет ничего зазорного, чтобы порадоваться очередной вехе на своем пути, такой как попадание в деньги на международном турнире, но всегда нужно держать в голове целостную картину и помнить, как многого тебе еще предстоит достичь. Маленькая победа – не повод почить на лаврах, решив, что ты молодец. На самом деле ты всего лишь справляешься лучше, чем прежде, но недостаточно хорошо, чтобы это имело значение. Слишком часто мы довольствуемся утешительными призами вместо того, чтобы стремиться к пьедесталу победителей. Слишком часто мы говорим себе, что “неплохо” – уже достаточно хорошо. Возможно, иногда так и есть. Но не здесь, не сейчас, не для меня.

Эрик не пытается отбить у меня охоту продолжать. Напротив. Он поднял для меня планку. Он сбил с меня спесь прежде, чем я вообще поняла, что могу зазнаться. Минимальный кэш – это отлично, это была хорошая цель, когда мне нужно было убедиться, что я способна играть на таком уровне. Но теперь-то я доказала, что могу. И мы поднимаем планку. Мы устанавливаем мишень дальше. К черту утешительные призы. Даешь победу.

Теперь я понимаю, что, хотя я и доказала в Монте-Карло, что способна вести серьезную игру, на самом деле повторяю те же ошибки, что преследуют меня с самой первой онлайн-игры в Нью-Джерси этой осенью. Я все еще боюсь рисковать. Может, уже не так часто, но я по-прежнему сбрасываю карты, стараясь тихонько досидеть до минимальных призовых вместо того, чтобы играть агрессивно и накопить много фишек, чтобы играть по-крупному. А хорошие игроки? Возможно, зачастую моей слабостью пользовались, а я и не замечала, когда они блефовали, шли олл-ин и заставляли меня сбросить карты тогда, когда делать этого не стоило, просто потому, что я так хотела доказать: я могу продержаться, я могу попасть в деньги, я могу заполучить флажок Монако рядом со своим именем на сайте Hendon Mob.

Тут я задаюсь вопросом: а как часто я поступаю подобным образом? Как часто, принимая решения в своей жизни, я довольствуюсь синицей в руках вместо того, чтобы рискнуть и попробовать заполучить нечто менее гарантированное, но куда более привлекательное? Может, я живу недостаточно азартно? Может, я позволяю обыгрывать меня тем, кто способен распознать страх в моих глазах? Я не уверена, что готова узнать ответ на эти вопросы.

– Как думаешь, я сумею подготовиться к Главному событию за два месяца? – почти шепотом спрашиваю я.

– Посмотрим, – отвечает Эрик. – Изучим предварительное расписание и прикинем, как у тебя будут идти дела.

Он предлагает мне принять участие во второстепенных событиях, может, в паре отборочных турниров, чтобы понять, как пойдет. Да, я добилась больших успехов за короткое время. Но когда он в самом начале согласиться учить меня, мы говорили, что потратим год на подготовку. В понимании Эрика это означает год, в течение которого я буду играть. Не четыре месяца. Четыре месяца – слишком короткий срок для кого угодно.

Я киваю. Я сделаю все, что смогу.

– Никогда не знаешь, как обернется, – говорит Эрик. – Я понимаю, что это важно для твоей книги. Но ты все равно должна серьезно подумать. Десять тысяч долларов – большие деньги. И если ты идешь на это, просто чтобы попробовать и написать об этом, это одно. Но если ты правда хочешь добиться успеха, ты должна здраво оценить, насколько ты уже научилась и достаточно ли твоего умения. Не цепляйся за дедлайн, взятый с потолка. Всегда есть еще один год.

“О, но я еще в жизни не сорвала ни одного дедлайна, – хочется мне сказать ему. – И не собираюсь начинать”.

Искусство чтения

Нью-Йорк, май 2017 года

В великой американской игре под названием дро-покер огромную роль играет блеф – попытка одолеть противника одной лишь храбростью и уверенностью в себе. Это оказывает значительное влияние на психику. Тот, кто блефует, начинает играть лучше, а тот, кто попался на блеф, – хуже. Нечего и говорить о том, как воздействует на нашу психику блеф в повседневной жизни.

Клеменс Франс, “Тяга к азартным играм”, 1902

– Вы считаете карты? – интересуется мой сосед в самолете из Ниццы, узнав, что я летала в Монте-Карло на турнир по покеру.

Я объясняю, что он перепутал покер с блэк-джеком, а также что он далеко не первый и не последний, кто совершает подобную ошибку. Тогда он с неизбежностью задает второй типичный вопрос: умею ли я читать по лицам? Могу ли я, просто глядя на игрока, понять, блефует он или нет? Ведь я же психолог и много лет работала с мошенниками, изучая хитрость. Наверняка я разработала метод, позволяющий заглянуть в душу игрока? Может, я научу его, моего попутчика, паре трюков, которые пригодятся ему в казино?

В Монте-Карло я узнала о себе много нового. И главное открытие состоит в том, что я, похоже, не очень хорошо умею читать людей. Это незабываемый момент: я, впервые участвуя крупном турнире, вошла в число тех, кто получит деньги. Пари забыты – вот она я сижу за столом на второй день турнира, впервые в жизни я продержалась до второго дня! У меня просто в голове не помещается, что я участвую в многодневном событии: ощущение такое, будто я совершила решающий прорыв. В начале было больше тысячи участников, теперь осталось всего несколько сотен. И я, я – одна из оставшихся! Я взбудоражена. Я на волне. Я чувствую все.

За нашим столом появляется новый игрок. На нем белая майка-алкоголичка в рубчик. Его покрытые татуировками бицепсы размером с небольшие горы. Голова брита наголо. “Ага, – думаю я, – знаем мы эту породу”. Мысленно я уже ставлю против него и показываю, кто тут главный. Я не позволю этому агрессивному маньяку помыкать мной. Я на горьком опыте научилась противостоять таким. Я способна показать таким парням, из какого я теста. Иначе бы я сейчас тут не сидела, верно?

Первые пару раз, когда он поднимает, я не в том положении, чтобы сопротивляться. Но на третий раз – о, на третий он делает ровно то, что мне нужно. Маньяк поднимает, остальные сбрасывают, а я любуюсь на своих туза и даму. Они разной масти, так что это не такая уж сильная рука, зато они хороши в качестве блокеров (Фил Гэлфонд был прав: с опытом я полностью освоилась с терминологией). Раз у меня есть туз, это понижает вероятность того, что туз есть у соперника, а дама делает столь же менее вероятной пару дам или любую сильную комбинацию с ними. Отличная ситуация для блефа. И я ставлю трибет. Маньяк делает ререйз. Дерзко! Я уверена, что он просто пытается запугать меня – как иначе он мог нагрести такую гору фишек, если не агрессивной игрой? – но я не дамся. Я подталкиваю на середину стола все оставшиеся у меня фишки. Соперник мгновенно реагирует – это так называемый снэп-колл, когда игрок отвечает без раздумий, и чаще всего он означает конец игры для игроков с картами вроде моих. И правда, он выкладывает на стол одну из комбинаций, которые я так хитроумно блокировала: карманные дамы. Иначе говоря, положение мое крайне неприятное. Если я проиграю – а вероятность этого примерно 70 % – игра для меня закончится. Упс.

Карты на столе, и среди них единственная карта в колоде, способная даровать мне победу: туз. Маньяк отдает мне свои фишки, а пару сдач спустя покидает игру, качая головой. Я сгребаю неправедно добытые богатства и поздравляю себя с мастерской игрой – сакауты вроде такого быстро стираются из памяти (и неудивительно, что я забыла обсудить эту раздачу с Эриком). Однако пока что я просто радуюсь тому, что все обошлось.

– О чем вы только думали? – Джентльмен из Ирландии, сидящий слева, удивленно смотрит на меня. – Это же один из самых тайтовых игроков. Когда он делает ререйз, лучше даже карманных валетов скинуть!

И в самом деле, о чем я думала? Что ж, я прекрасно знаю, о чем: я действовала, основываясь на стереотипах и неполных данных. И при этом воображала, что раскусила человека, которого и близко не прочла. Я руководствовалась не тем, что говорили теллзы – малозаметные признаки блефа. Меня вели встроенные ошибки мышления. Отчасти я опиралась на свой опыт: мне довелось играть со множеством мускулистых татуированных парней, которые пытались выдавить меня из банка за то время, что я играю; в Атлантик-Сити такие ребята практически правят бал. Но я не опиралась на опыт игры с данным конкретным соперником, и мои выводы были слишком общими (и предвзятыми), чтобы от них был толк.

На этот раз мне повезло, но это тревожный звоночек: я сделалась слишком самоуверенной, мне стало казаться, что я все знаю, а это далеко не так. Пусть я и научилась определять некоторые общие тенденции в поведении игроков на сорокадолларовых турнирах в пределах Стрипа в Лас-Вегасе, но большие турниры – совсем другая история. Тут все куда масштабнее. Игроки профессиональнее. И они прибывают сюда со всего мира. Если я хочу преуспеть, я должна научиться лучше разбираться в предмете, который, как мне казалось, я и так отлично знаю, – в людях. Теперь, когда я уже освоилась с математической стороной, я склоняюсь к мысли, что это и правда самое простое, а вот освоиться с людьми куда сложнее. Хорошо, что мне ни разу не предлагали сыграть в “Что думает Лодден”. Я бы с треском проиграла.

Наше впечатление о человеке начинает складываться с самого первого взгляда. Как писал Соломон Аш, один из величайших психологов XX столетия: “Мы смотрим на человека, и у нас мгновенно возникает представление о его характере. Один взгляд или несколько слов способны многое рассказать нам по весьма важному вопросу. Известно, что такие впечатления формируются с удивительной быстротой и легкостью. Дальнейшие наблюдения могут дополнить наше мнение или заставить полностью пересмотреть его, но избежать его скорейшего возникновения так же невозможно, как невозможно отказаться воспринимать видимый объект или слышать мелодию”. Действительно, сегодня уже известно, что даже нескольких слов или взгляда не нужно – достаточно всего тридцати четырех миллисекунд, меньше, чем требуется, чтобы моргнуть, чтобы у нас сложилось суждение, можно ли человеку доверять и агрессивен ли он. И чем дольше мы смотрим на человека, тем больше утверждаемся в своем мнении и редко его меняем, говорит Александр Тодоров, ученый, благодаря которому науке сегодня многое известно о восприятии, происходящем за самые короткие промежутки времени. Этот процесс протекает больше на уровне восприятия, чем мышления: это подсознательные впечатления, обрабатываемые той подсистемой мозга, что отвечает за восприятие изображений, а не той, что отвечает за логические суждения. И это очень мощный процесс.

Я вижу бритую голову и татуировки и – есть контакт! Агрессия, думаю я. Маньяк. Задира. Я вижу семидесятилетнего старичка, который ласково мне улыбается и просит переводить для него, потому что я говорю по-русски, а он не знает английского, – конечно! Я рада помочь. А когда он поднимает при огромном банке, я решаю, что надо сфолдить, потому что у него наверняка более сильная рука. А потом, когда старичок торжествующе показывает блеф, он забирает банк, а я остаюсь с горсткой фишек, и мне грустно, что такой милый дедушка так меня провел. Народная мудрость утверждает, что за покерным столом не бывает друзей, но я почему-то принимаю это близко к сердцу. Ну зачем он с таким ликованием показал блеф? Мог бы приличия ради притвориться, что у него была хорошая рука.

Наш мозг, как выясняется, – настоящая предсказательная машина. Мы постоянно осмысливаем окружающий мир и строим догадки о том, что будет дальше. Это называется “прогнозное мышление”: мы активно мыслим на шаг вперед и воспринимаем мир вокруг соответственно. Наш мозг больше работает на упреждение, чем реагирует на уже произошедшее. Насколько точны наши прогнозы, конечно, зависит от исходных данных и мыслительного процесса, в результате которого эти прогнозы строятся. Становятся ли наши прогнозы точнее со временем, зависит от нашей способности и желания учиться.

Я начинаю строить прогнозы о том, как будет себя вести новый игрок, с того самого момента, как он садится за стол. Мой прогноз мгновенно начинает влиять на мои ходы. Я уже меняю свою стратегию, пусть даже на подсознательном уровне, основываясь на одном лишь впечатлении. Все это я делаю ненамеренно. Я не прилагаю к этому усилий. Это происходит само собой. Штука в том, чтобы засечь это и при необходимости скорректировать курс. Иначе я буду делать выбор, даже не осознавая, что делаю выбор.

Когда мы делаем тонкие срезы, оценивая людей (тонкий срез – термин, означающий мгновенное впечатление, возникающее в нашем мозгу, введенный в оборот психологом Налини Амбади), наши вводные зачастую ошибочны. Наши действия определяются такими данными, как строение и выражение лица собеседника: именно на них мы основываемся, вынося суждение за тридцать четыре миллисекунды. Значим и наш прошлый опыт, однако зачастую он скорее создает помехи и не имеет отношения к текущей ситуации. Мы решаем, что человек агрессивен только потому, что у него татуированные бицепсы, как у тех, кто запугивал нас в прошлом, хотя на самом деле мы об этом человеке ничего не знаем. В том конкретном случае аналогичное интуитивное суждение могли бы вынести и люди, не имевшие моего опыта: во многих исследованиях оказывалось, что маскулинные черты, такие как рельефные бицепсы, воспринимаются как признак доминантного и агрессивного человека, вероятно, потому, что часто являются проявлением повышенного уровня тестостерона. Но тот факт, что наши суждения о людях основываются не на объективных данных, а на результатах подсознательных и предвзятых выводов, не мешает нам опираться на эти суждения при принятии решений, по-хорошему требующих глубокого и систематического обдумывания.

С этими тонкими срезами проблема в том, что они, во-первых, делаются интуитивно, а во-вторых, основываются на больших выборках. И, как все выводы на основе статистики, они оказываются не самыми точными, когда дело доходит до конкретики. Изгиб брови может в большинстве случаев означать порядочность, но это еще не значит, что конкретный человек с таким изгибом достоин доверия. И в самом деле, в исследовании, посвященном оценке игроков в покер как достойных доверия по лицу, игроки дольше размышляли над решениями и чаще ошибались при выборе ставок, когда лицо соперника соответствовало их интуитивному представлению о том, как выглядит порядочный человек. Они не просто неверно читали игроков: они, как следствие, хуже играли.

Я немало раз попалась на эту удочку. Мой русский заклятый друг из Монте-Карло был всего лишь одним из многих. Еще в Вегасе произошла история, которая задела мои чувства даже сильнее – тогда мне показалось, что я встретила настоящего друга. Среди игроков за столом впервые оказалась еще одна женщина. Она продержалась несколько часов в турнире.

– Пока анте низкие, это и не турнир вовсе, а так… – заявила она во всеуслышание, садясь за стол, и тепло улыбнулась мне. – Думаю, мы подружимся. Покажем этим мужикам пару трюков.

Я улыбнулась в ответ. Она дала мне взглянуть на фото своего ребенка. Рассказала, что переехала в Вегас несколько лет назад, и обещала отвести меня во все мало кому известные заведения, благодаря которым в Вегасе можно как-то жить. Сочувственно кивнула, глядя на мои убывающие столбики фишек:

– Всегда можно сделать ребай.

Я призналась, что не могу себе этого позволить, у меня всего одна попытка. Она с пониманием вздохнула. А потом заблефовала меня так, что у меня осталось всего восемь больших блайндов. Я подняла с дамами. Она заколлировала. На флопе старшей картой был валет. Я снова сделала ставку, и она опять ответила коллом. На тёрне выпала карта, которую я совсем не хотела там видеть: туз. Я прочекала. Моя соперница сделала большую ставку. По некотором размышлении я ответила. На ривере пришла десятка. Я прочекала, и та женщина заставила меня принять решение, которое определит, останусь ли я в турнире. “Должно быть, у нее туз. Или стрит”, – уныло подумала я и сбросила карты.

Она показала разномастные король-десять, то есть у нее была только жалкая пара десяток, но с королем в качестве блокера на стрит.

– Ну разве не чудесно изображать туза? – заметила она, обращаясь ко всем за столом. – Вы, парни, всегда уверены, что у девчонки есть туз.

Я, конечно, к парням не относилась. И я разыграла свою руку до ужаса неправильно. Но мне было обидно. Я сбросила карты отчасти потому, что была уверена: она не станет так блефовать в меня. Она ведь знала, что ребай мне не по карману. Тоже мне, женская солидарность. Хотя вообще-то это называется “излишняя доверчивость”. Неужели годы, когда я изучала мошенников, прошли впустую? Может, я никогда этому не научусь? Что ни говори, а если человек кажется достойным доверия – это совсем не значит, что ему можно верить.

Более того, даже если все согласны, что определенные внешние черты есть признак определенных черт характера, такое единодушие тоже ничего не доказывает. Взять хотя бы компетенцию. Исследования показывают, что то, как ученики оценивают учителей, недостаточно хорошо коррелирует с тем, насколько хорошо на самом деле те преподают: порой самые популярные учителя – не лучшие, а те, кто удостоился самых низких оценок, на самом деле более компетентны и, по итогам объективных тестов, дают куда больше знаний своим ученикам. Если бы всеобщее мнение всегда соответствовало действительности, в мире не существовало бы такого явления, как финансовое мошенничество, потому что мы бы доверяли свои деньги только порядочным и компетентным управляющим. Нам не пришлось бы сталкиваться с психопатами, потому что мы замечали бы их за милю и избегали встречи. Мы бы не страдали от разочарований в дружбе или любви из-за того, что попались на удочку иллюзорного очарования.

Понятно, что на самом деле все иначе. И мы об этом знаем. Но все равно категорически отрицаем, что принимаем решения на основе молниеносных суждений. Скажите мне, что я играю, опираясь на мимолетное впечатление о человеке, и я отвечу, что я не столь наивна. Скажите мне, что я выбрала консультанта по инвестициям только потому, что он дружески держался при первой встрече, и я отвечу: нет, я изучала все объективные данные, прежде чем принять это решение. Скажите мне, что я согласилась на свидание только потому, что мне понравилась линия подбородка этого парня, и я рассмеюсь вам в лицо.

За этим отрицанием стоит тот факт, что часто мы сами не знаем, почему делаем тот или иной выбор, и оправдываем его логичными с виду доводами, тогда как на самом деле в основе лежит ошибочное интуитивное впечатление. И все бы ничего, когда бы мы были готовы пересмотреть его. Но вместо этого мы сплошь и рядом спорим с истиной: когда кто-то раскрывает нам глаза на то, как мы мыслим, мы продолжаем настаивать на собственной придуманной версии. В серии экспериментов, сегодня считающихся уже классикой, психологи Ричард Нисбет и Тимоти Уилсон выяснили: люди систематически отрицают, что приняли решение по определенной причине, даже когда им предъявляют доказательства этого. Сначала экспериментаторы показывали студентам ролик, на котором профессор колледжа читал студентам лекции по философии образования с европейским акцентом. В одной версии ролика он отвечал на вопросы доброжелательно, в другой – надменно и недоверчиво. Далее студентов просили оценить, насколько он им понравился, а также его внешность, манеры, акцент. Те, кто видел первый ролик, не только относились к профессору с большей симпатией (что логично), но и утверждали, что его внешний вид, манера поведения и акцент располагают к себе. Те же, кто просмотрел “холодный” ролик, не только отвечали, что профессор им не понравился, но и оценивали те же самые его черты как неприятные – хотя профессор был тот же самый и читал ту же самую лекцию. Более того, в головах студентов причины и следствия поменялись местами: они были убеждены, что профессор понравился им больше или меньше потому, что они нашли привлекательными либо отталкивающими его внешность, манеры и акцент. Тогда как на самом деле все обстояло ровно наоборот.

Поверьте, я быстро изменила свое мнение о том подкупающе неумелом русском дедушке. Или очаровательно растерянном? Ха, держу пари, старый негодник отлично понимал по-английски, ему просто надо было заполучить меня на свою сторону. Старый добрый фокус Бенджамина Франклина, отлично известный мне со времен вылазок в мир мошенников: сделайте так, чтобы человек оказал вам небольшую услугу (Бен, например, просил почитать книгу), и этот человек начнет видеть вас в лучшем свете. Похоже, я так ничему и не научилась у хитрого Лиса, прикидывавшегося новичком. Я по-прежнему напоминаю услужливого соседа по столу, на которого несколько месяцев назад смотрела свысока, а теперь, вся такая опытная, сама взяла и села в ту же лужу. Старики играют осторожнее? Ха! Это научит меня принимать всерьез их рейзы. В следующий раз я буду точно знать, что происходит, и зуб даю, что отвечу. Я же говорила, что он попросил разрешения сфотографироваться со мной, чтобы послать фото внуку, и усиленно напирал на то, какой долгий путь он проделал – аж из самой Сибири! – чтобы сыграть тут, как много это для него значит? Это убедило меня в том, что он уж точно не станет рисковать, блефуя, ведь если кто-то примет его ставку, ему придется катиться обратно в Сибирь! В следующий раз я недрогнувшей рукой отправлю его обратно в вечную мерзлоту. Я больше не повторю своей ошибки.

Однако, как правило, нам не хватает мотивации, чтобы пересмотреть свое мнение о человеке. Нами руководит излишняя убежденность в своем великой мастерстве суждений о людях. В конце концов, мы же социальные животные! Весь мир к нашим услугам, чтобы получить опыт. А неудачи всегда можно списать на что-нибудь: обычно-то я ого-го какой знаток душ, но вот в данном случае то-то и то-то мне помешало. На самом же деле в чем нам действительно нет равных – это в изобретении оправданий для себя и объяснений, почему мы все равно такие мастера, какими себе кажемся. Позже оказалось, что я зашла в своем пересмотре слишком далеко. Когда за столом объявился еще один семидесятилетний русский старик, не знающий, как быть, я притворилась, что вообще не знаю его языка. Он так расстроился, когда его ставку поняли неверно, что чуть не разрыдался, пока кто-то не позвал служащего, говорящего по-русски. Остаток дня меня терзало чувство вины и я старалась избегать русскоязычных знакомых, боясь, что мой обман вскроется и я прослыву бессердечной лгуньей. Как-то раз один из них направлялся к нашему столу, и мне пришлось уронить телефон и нырнуть под стол, чтобы не быть разоблаченной. Никому не рекомендую ползать по полу казино.

Если вы поставите себе целью научиться четко прогнозировать события, то быстро окажетесь в пучине отчаяния. Могу ли я читать в сердцах людей? Честный ответ – решительное “нет”, что бы я там в данный момент ни думала. Если вы думаете, что человек, изучавший даже не просто психологию, а психологию обмана, обретает умение распознавать ложь, то вынуждена вас разочаровать. С другой стороны, если я что-то и усвоила, изучая мошенников, так это то, что чем искуснее обманщик, тем меньше шансов заметить подвох. Пол Экман, психолог, известный в первую очередь исследованиями человеческой способности видеть обман, обнаружил, что подавляющее большинство людей угадывают, лгут им или говорят правду, примерно с таким же успехом, как если бы они просто бросали монетку, чтобы узнать ответ на этот вопрос. И даже те, кто прошел серьезное обучение, как правило, не замечают обмана со стороны опытного лгуна. Лицо, как выясняется, на самом деле мало о чем говорит, а глаза вовсе не зеркало души. Если попытаетесь в упор сверлить человека взглядом, чтобы понять, серьезно он говорит или нет, вас ждет разочарование. Так может, пора сдаться и признать, что прочитать никого невозможно?