Дипломная работа Панфилов Василий
Чуть морщусь от боли.
– … но есть ма-аленький подвох, – продолжаю, стараясь не дрожать голосом, – Двойник и далее по списку, вплоть до лжи о моём ранении. На этом основании наши противники могут попытаться отыграть назад утраченные позиции, понимаете? Пусть не сейчас, не сразу… но ведь могут? Притом нужно учитывать, что наша маленькая большая ложь может обернуться против нас большими проблемами – в будущем!
По лицу Владимира Алексеевича видно, что он со мной не согласен, или согласен, но как-то не вполне, без этой, несколько театральной сцены… и без последствий.
– А теперь, когда в уравнение с настоящим, – подчёркиваю голосом, – покушением мы ввели и настоящее ранение, то всё меняется! Позиции наши становятся почти безупречными, а у противников – ровно наоборот! Было покушение? Было! Ниточки, ведущие к нашим противникам, вполне настоящие, не оспорить. А главное, пф-ф…
– Всё, – успокаивающе сказал Елабугин, – заканчиваю.
– Благодарю, Адольф Иванович, у вас лёгкая рука, – говорю не вполне искренне.
– Лёгкая, – по лошажьи фыркнул он, – а то я не видел, как у вас от боли… ладно, ладно! Помолчу…
– Сань, помоги встать… Сейчас, – продолжаю, стоя у кровати на подгибающихся ногах, – прибрать малость и главное – придумать легенду о моём ранении. Не врать! Максимально близко к правде, но – пунктиром! Дескать, тайна следствия… Потом уже добавим нужные детали.
– Да я и сейчас такую пинкертоновщину навертеть могу! – натужно улыбаясь, усмехнулся брат.
– Могёшь! – киваю, – Верю! Но не надо. Потом! Посмотрим, што выгоднее будет говорить… а лучше помалкивать, пусть сарафанное радио нужные нам детали обеспечивает. С этим справимся?
– Справимся, – грустно улыбнулся дядя Гиляй, – и всё же…
Он покачал головой, и мне почему-то стало стыдно. Знаю ведь, что я прав, сто пятьсот раз прав! Рану пустяшную на жизни обменял, но…
… всё это как-то неправильно.
Не откладывая в долгий ящик, прибрали комнату, придумали пунктиром легенду и…
– … благодарю, – бледно улыбаюсь репортёру, – опасности никакой, но чувствую себя, признаться, отменно отвратительно.
– Герр Панкратов, – артикулируя излишне отчётливо, на хорошем русском поинтересовался репортёр «Кёльнише цайтунг», Фриц Беккенбауэр, – как вы можете прокомментировать слухи о том, что стреляли не в вас, а в вашего двойника.
– Как правдивые, – отвечаю, не дрогнув, и репортёрская братия в моей спальне загудела рассерженным пчелиным роем, – получив известия о готовящемся покушении, Контрразведка Кантонов вместе со Службой Шерифа Дурбана провела блестящую спецоперацию по ловле убийц «на живца».
– К сожалению…
Откинув покрывало, показываю зашитый бок. Опухший, кровящий… выглядит он, надо сказать, отвратительно. И взгляды, взгляды… жадные, липкие, ощупывающие! Чувствуя себя едва ли изнасилованным от столь явно выраженного интереса… хотя и не имеющего сексуального подтекста.
– … мы недооценили наших противников, – заканчиваю бесстрастно.
– Скорее, – добавил мрачный дядя Гиляй, – степени их интегрированности во властные структуры города.
– Вы хотите сказать, – загундосил в нос представитель французской прессы.
– Я сказал ровно то, што сказал, – отрезал Владимир Алексеевич, – идёт следствие, и мы выясняем детали.
– Могу только констатировать, – повысил он голос, перекрикивая представителей четвёртой власти, – што ситуация в Совете Дурбана выглядит уже не рядовым противостоянием политический сил, и даже не уголовщиной, а прямым предательством!
– Вы обвиняете кого-то конкретного?! – возбудился француз, распихивая локтями коллег и пролезая вперёд.
– … рассказать нам детали покушения?! – янки из «Нью-Йорк Таймс», не выпускающий сигару изо рта.
… и разом, почти два десятка репортёров, перекрикивая друг-друга… Сильно, до тошноты, начала болеть голова и потемнело в глазах.
– «Пилюлькин, блять, – вяло отозвался в сознании Второй-Я, – да и сам хорош!»
– Господа! Господа! – прошу вас соблюдать тишину, находясь у постели раненого, вызверился Адольф Иванович, бесцеремонно выпихивая репортёрскую братию.
– Пройдёмте в гостиную! – скомандовал Владимир Алексеевич, и вся эта гомонящая толпа, пахнущая табаком, одеколоном, вежателем, несвежим бельём и застарелым потом, вывалилась из моей спальни.
– Шакалы пера! – выдавил сквозь зубы Санька, закрывая за ними дверь, – Всё-таки не надо было…
– Надо! – перебил я начинающееся Санькино самоедство, – Ты всё сделал правильно, брат!
Дёрнув плечами, он остался при своём, не став спорить со мной.
– Расскажи што-нибудь, – попросил я брата, прикрыв глаза. Фармацея «Пилюлькина», наложившись на тепловой удар, ранение и стресс, сказалась на самочувствии не в лучшую сторону. Муторное ощущение, схожее с качкой и сотрясением мозга разом.
– Што рассказать-то? – не понял он.
– Хоть што… – не открываю глаз.
– А-а… – дошло наконец, что я просто хочу заснуть слушая знакомый голос, – давай я тебе Наденькины рассказы из новых почитаю! Где… а, вот! Сэр Хвост Трубой, пребывая в изрядно расстроенных чувствах…
К утру я малость отошёл, и милейший Адольф Карлович, проверив зрачки, рефлексы, наполнение пульса и чистоту раны, счёл моё состояние сносным, допустив короткие посещения.
– Я, Егор Кузьмич, в соседней спальне поселился, с вашего позволения, – уведомил он меня, – Моя фармакология была рассчитана на тепловой удар, а огнестрельное ранение вышло явно лишним. Ночью к вам несколько раз заходил, а с полуночи до четырёх утра неотлучно, да-с! Очень уж у вас пульс нехороший был, да и другие признаки, да-с! Даже удивительно, что так быстро на поправку пошли. Надеюсь, это не временное облегчение.
– Я… – он широко зевнул, прикрыв ладонью рот, – пойду, с вашего позволения! Прилягу у себя в комнате.
Но если вдруг почувствуете хоть малейшее ухудшение состояния, непременно звоните в колокольчик! Прошу, Егор Кузьмич, без ложной скромности! Мне проще встать и потратить пять минут, измеряя вам температуру и пульс, вручив затем какие-нибудь порошки, чем сидеть потом полночи или не дай Бог…
Доктор перекрестился.
– … вытаскивать вас с Того Света!
– Понял, Адольф Иванович, – согласился я, – при любом ухудшении состояния вызываю горничную, а уже она будит вас.
– Короткие визиты, – зевая, повторил Елабугин, – я вам песочные часы поставлю… вот, на десять минут подойдут. Не более одного визита в час, договорились?
– А просто посидеть в одной комнате? – с надеждой осведомился я.
– Невеста? – понял доктор, – Нет, тем более нет! Пару дней потерпите, хорошо? Боюсь, иначе можете слечь всерьёз и надолго!
– Ясно…
Сперва забежал Санька, принёсший мне завтрак в постель и новости.
– Шухер наводят, – рассказывал он, сидя у меня в ногах, – да ты ешь, ешь… Отряды возмущённых граждан по всему городу, ну и благочинные промеж них. Направляют, значица, гнев народный.
– Расправы?
– Не-а, – мотанул головой брат, – аккуратно. Но вызовов на дуэли до ебёны матери! И, х-хе, мордобоев! Ешь давай! Вон, руки как трясутся… помочь?
Фира улыбалась, но глаза у неё были на мокром месте.
– Вот, – улыбаюсь виновато, – так получилось.
– Получилось… – вздохнула она, судорожно сглотнув и жалко улыбнувшись, – мне Санька уже всё рассказал.
– Да… иногда и так будет… не передумала?
– Никогда! – наклонившись, она поцеловала меня в губы и тут же отпрянула, сильно покраснев.
– Я… – трогаю пальцами свои губы, отчего Фира покраснела ещё сильней, – постараюсь пореже попадать в постель по таким дурацким поводам. Есть более интересные…
– Молчи! – моментально оказавшись рядом, она прижала тонкий палец к моим губам, совершенно раскрасневшись, – Я поняла и…
– Молчу, – киваю, глупо улыбаясь и любуясь невестой, – молчу…
* * *
– Безобразие и дикость! – возмущался Ульянов, затягивая ремни на чемодане, – Покушение на убийство устроил этот подлец Рачковский, а покидать Францию приходиться нам!
– В самом деле, некрасиво, – согласился Кржижановский с другом, – но что поделать? Во Франции мы на птичьих правах, и пусть симпатии рядовых французов преимущественно на нашей стороне, невозможно не учитывать силу бюрократии.
– Это подло! – пропыхтел Бурш, затягивая наконец ремень на раздутом чемодане, – Бюрократический формализм такого рода есть подлейшее нарушение не Буквы, но Духа Закона!
– Надюша, – прервался он, попробовав приподнять чемодан, – тебе не кажется, что мы несколько обросли вещами и погрязли в мещанстве быта?
– Ты как всегда прав, Володя, – откликнулась супруга, ощутимо похорошевшая за эти месяцы, – но нельзя жить в обществе и быть свободным от него! На уровне марксистских ячеек можно не обращать внимание на условности общества, но серьёзному политику приходится идти на некоторые компромиссы.
– Пожалуй, – согласился Владимир Ильич после короткого раздумья, – политику, говоришь… Не Революция, а Эволюция? Хм…
Физиономия его приняла скептическое выражение, но Ульянов смолчал.
– Африка, говорите… – высунувшись из окна, он позвал консьержа помочь с багажом и замолчал, глубоко задумавшись.
– Пост консула, хоть бы и формальный, был бы очень кстати для нас, – задумчиво сказал Глеб Максимилианович.
– Консула… хм, – усмехнувшись, Бурш выкинул из головы непрошеные мысли о Наполеоне.
Глава 31
– Божие милостию мы, Николай Вторый, – вслух читал Скалон[68], подрагивающим голосом выделяя торжественность обращения, – Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.
Прикрыв глаза в которых таилась усмешка, Посников слушал товарища молча, признавая за ним право на лёгкую театральщину. В кабинете редактора газеты «Русские Ведомости» тесно, заняты все кресла и стулья, а кое-кто из присутствующих стоит, подпирая спиной стену. Не тот случай, чтобы меряться чинами и регалиями, лелея воспалённое самолюбие.
– Вникая в нужды всех Наших верноподданных и обращая взоры Наши в особенности на страждущих и обременённых, – продолжал Скалон, – хоть бы и по собственной вине или нерадению, следуем велению сердца даровать им возможность облегчения. В сих видах Всемилостивейше повелеваем даровать туземным народам Кавказа и Туркестана, Калмыкам, кочующим по Астраханской губернии, а также Калмыкам Большедербетовского улуса льготу.
Налог, взимаемый с туземного[69] населения Кавказа и Туркестана, взамен исполнения воинской повинности натурой, равно как и прочие налоги и недоимки, подданные Наши могут отдать воинской службой в Туземном Кавказском и Туземном Туркестанском легионах.
Выдохнув с силой, Скалон пропустил несколько строк и закончил чтение, явственно борясь с желанием стиснуть зубы и скомкать газетные листы в тугой ком.
– … передать управление сими легионами Военному Министерству Великобритании, для наведения порядка на подведомственных им землях…
На этих строках терпение Виталия Юрьевича закончилась, и правительственная газета, свёрнутая бешено-нервическими движениями сильных рук, полетела в старую корзину для бумаг. Не долетев, она упала рядом, но никому из присутствующих не было дела до столь вопиющего беспорядка.
– Позор! – задыхаясь от ярости, выдохнул публицист, – Боже… какой позор! Торговать солдатами, притом…
Скалон дёрнул ворот, и пуговица отлетела куда-то в угол, на что Виталий Юрьевич не обратил ни малейшего внимания, пребывая в неимоверном бешенстве.
– … не опосредовано даже, через союзнические договора, а напрямую?! Как нищие германские княжества в восемнадцатом веке! Россия! Какой позор…
– К этому всё шло, – спокойно сказал Михайловский[70], проведя рукой по окладистой бороде, но судя по подрагивающим пальцам, флегма его сугубо напускная, не обманувшая никого из присутствующих, – с первых британских кредитов. Если у Великобритании на дворе колоссальный экономический и политический кризис, усугублённый унизительнейшим поражением в Англо-Бурской, а она находит возможность изыскать средства для выдачи кредитов Российской Империи…
– Романовской клике! – перебил классика возбуждённый Скалон, на что Николай Константинович только плечами пожал, не пожелав оспаривать слова известного публициста и земского деятеля.
– … и что самое главное, Николай берёт эти кредиты, – размеренно продолжил мыслитель, – сделать выводы несложно.
– Сама идея, – неторопливо сказал Постников, качнувшись в своём кресле, – недурна. Французские кредиты висят на метафизических ногах Российской Империи неподъёмным ядром каторжника. Политика России, развитие её промышленности и даже культуры проходила с постоянной оглядкой на Францию. А при всей моей симпатии к этой стране, интересы у нас далеко не идентичны.
– Покрыть кредиты Франции кредитами Британии, полученными на более льготных для нас условиях, – Александр Сергеевич пожал плечами, – не самая глупая идея. Дьявол, как известно…
Он прервался, чтобы закурить, в оглушительной тишине достав серебряный портсигар. Слышно было, как жужжит запоздалая осенняя муха, тыкаясь в нагретое солнцем оконное стекло.
– … кроется в деталях. И вот детали этой сделки поистине дьявольские! Это… – Посников ткнул пальцем в корзину для бумаг, где покоилась злосчастная газета, – мелочи.
– Это? Мелочи?! – ужаснулся один из маститых репортёров «с именем», допущенный к столь серьёзному разговору.
– Мелочи, – спокойно кивнул редактор, на лице которого появилась грустная, несколько саркастическая улыбка, – Как водится в России-матушке, государевы чиновники путают личные интересы с государственными. Начиная с самого верха, н-да… Элиза Балетта выходит на сцену в бриллиантах стоимостью в несколько броненосцев, и это всего лишь любовница одного из великих князей[71]!
– Поразительно недальновидная политика, – качнул седой головой Анучин[72], - Воровство наверху уже привычно, как бы страшно и цинично не звучали мои слова. Но легионы? Романов выигрывает тактически, удаляя пороховую мякоть из вечно тлеющих регионов, но неужели он не понимает, что стратегически это решение удаляет Туркестан и Кавказ из орбиты Российской Империи?
– Я, господа, не великий стратег, – блеснув стёклышками пенсне, сказал Амвросий Ильич, один из репортёров «с именем», – но с силу профессиональных обязанностей разбираюсь немного в политике как внутренней, так и международной. Дмитрий Николаевич верно сказал, решение это более чем странное. Этот поступок перечёркивает всю Россию как Империю, ставя её фактически в вассальную зависимость от Великобритании. Если же говорить о политике сугубо внутренней, то Романов тем самым десакрализирует свою власть на Кавказе и Туркестане, а ведь там обстановка и без того предвоенная! Не понимать этого…
Амвросий Ильич покачал седой головой, не в силах подобрать должных слов.
– Не понимает, – чуть усмехнулся Посников, и только излишне сильная затяжка показала его волнение, – «Сидеть на престоле годен, но стоять во главе России не способен»[73] сказано его наставником, а никак не злопыхателем из среды революционеров! Интеллектуальные способности Самодержца даже доброжелатели не называют выдающимися, упирая более на мягкосердечие…
По лицам пробежали усмешки. Мягкосердечие Николая Второго, называвшего «молодцами» карательные отряды и требовавшего «больше расстрелов», с некоторых пор стало притчей во языцех. Ходынка в начале царствования многих отвратила от монарха, но некий запас «сакральной прочности» общественность всё-таки выделила молодому императору.
Трагедию отчасти оправдывали «эксцессом исполнителя», неудачами госаппарата, доставшегося от отца и даже происками врагов России – как внешними, так и внутренними. Несколько лет спустя стало ясно, что «добросемейственность» Николая Второго и «лучистые глаза святого», цепляющие за душу (преимущественно немолодых, пожёванных жизнью девушек), не делали из него ни хоть сколько-нибудь пригодного монарха, ни даже – человека. Самые закоренелые монархисты, считающие царскую власть важнейшей составляющей самого существования России, всё чаще поговаривали о замене царя, а может быть…
… и династии.
– Многие решения, имеющие государственное значение, продолжил Постников, – дают основания подозревать то ли полное безразличие императора к собственному правлению, то ли наличие проблемы с умственным развитием[74].
– Страшно, господа, – мрачно сказал Анучин, и все заговорили разом, обсуждая цензуру, «Священную дружину», молодчиков из черносотенных отрядов и карателей. Решительно непонятно, как в таких условиях жить и работать!
– … Его Величество царствует, но не правит, – рубил воздух трёхпалой ладонью бывший кирасирский поручик, а ныне один из ведущих репортёров газеты, – и это не новость! Самое страшное, что у России нет правителя, хотя бы и коллективного! Есть страшная химера бюрократии, слившаяся в противоестественном экстазе с химерой Дома Романовых! Коллективный уровень интеллекта этих тварей есть интеллект глупейшего из коллектива, поделенный на число его членов!
– Да! Да! – вздёрнув бородку, воинственно кивал Амвросий Ильич, оглядываясь на Анучина, – Как метко! Химеры эти, как существа донельзя примитивные и в тоже время живучие, как это свойственно простейшим организмам, могут только жрать и размножаться!
– … интрига одного из Великих Князей, – вещал Скалон, – готовых растащить Россию на куски, лишь бы получить один из кусков оной в своё безраздельное пользование! Хоть огрызок от Руси, а только бы их собственный, неотъемлемый!
Дверь с грохотом распахнулась, и спорщики развернулись резко, в глазах у них метнулся испуг… а кого и яростная злость!
– В номер! – показавшись в дверях, вытолкнул из себя запыхавшийся вусмерть репортёр, пробежавший, судя по его изнеможденному виду, не иначе как марафон, – Великого Князя…
Согнувшись и оперевшись на дверной косяк, худощавый мужчина выталкивал из себя слова.
– … Александра Михайловича… взорвали!
С женой!
– Партия социалистов-революционеров[75], - чуть отдышавшись, продолжил он, промокая вспотевшее лицо давно уже мокрым платком, – решила громко заявить о своём основании. Акция! Совместно с Союзом борьбы за освобождение рабочего класса[76]!
– Да! – спохватился он, срывая с шеи дешёвый «детективный» фотоаппарат от «Кодак», – Срочно на проявку! Успел заснять, но за качество кадров не ручаюсь, сами понимаете!
Фотоаппарат забрали, вручив дежурившему за дверью мальчику, тут же умчавшемуся прочь, а репортёру вручили стакан воды, налив из стоящего на столе хрустального графина.
– Не успел я явиться на аэродром, – залпом выпив воду, возбуждённо продолжил Ксаверий Эдуардович, обмахиваясь измятой шляпой.
– Ну вы помните!? – обратился он к Посникову, повернувшись всем корпусом.
– Да-да, – закивал тот, – как же! Перелёт Великого Князя с супругой из Петербурга в Москву! Ну же, голубчик… не томите!
– Да-с… простите, – смутился Ксаверий Эдуардович, нервно поправив козлиную бородку, – Едва успел взять интервью у начальника аэродрома и сделать несколько кадров летадлы, пилотируемой самим Великим Князем Александром Михайловичем, как аппарат приземлился и… как это говориться? Скапотировал! Как выяснилось позднее, революционеры, проникшие в аэродромную обслугу, попросту натянули проволоку, представляете?!
Мужчина возбуждённо выпучил глаза, состроив гримасу, которую в иных условиях сочли бы довольно-таки уморительной.
– Стрельба! – он возбуждённо махнул руками, – Из пулемёта… «Мадсена», если не ошибаюсь. Тра-та-та! Одна обойма, вторая! Революционеры! Охрана! Пули повсюду! В стационарную камеру две пули, а Лев Исаакович, наш фотограф, ранен!
– Легко, – поспешил успокоить встревожившихся коллег Ксаверий Эдуардович, – в ляжку на излёте! Хорошо, у меня «Кодак» был… привычка, знаете ли, подстраховываться! Качество, конечно, похуже, но оправдалось. А вы говорили…
– Ксаверий Эдуардович! – воскликнул Посников, пристукнув ладонью по столу.
– Да-да, простите, – смутился репортёр, – Нервы-с… да и после боя, признаться, тяпнул изрядно. Охрану перестреляли и бомбами, бомбами! А главные их мне потом интервью дали и для фотокарточек позировали! Как же…
Он закопался в карманах тужурки.
– Савинков[77] от «Союза Борьбы»…
– …и Гершуни[78] от ПСР, – прочитал он, – такие, знаете ли… авантажные господа!
– Или товарищи? – засомневался Ксаверий Эдуардович.
– Гершуни! – задравши руки к небу, простонал Василий Фёдорович, немолодой худощавый мужчина из выкрестов, – Ну почему?! Погромы только прекратились, и такая громкая провокация!
– Не скажите, коллега! – горячо возразил отставной поручик, – Отношение к жидам у Власти и без того безобразное, так что я бы назвал это не провокацией, а хирургической операцией! Болезненно, но необходимо! Не гнить всем кагалом в Российской Империи, а сделать наконец какой-то выбор! Будь то эмиграция или самая решительная борьба за свои гражданские права!
– Господа, господа! – резко прервал их Скалон, – свои идеи по части жидов и жидовствующих оставьте на потом, будьте добры!
– Благодарю вас Виталий Юрьевич, – поддержал его Посников, – Так что, Ксаверий Эдуардович?
– Вот, – репортёр суетливо достал свои записи и засуетился, близоруко разглядывая мятые бумажки, – скорописью записывал! Где оно… а, вот!
– Наш теракт, – зачитал он по бумажке, – есть ответ на государственный терроризм Российской Империи! Если Государство считает себя вправе проводить безсудные расправы, действуя наиподлейшими методами, то мы отказываемся признавать этот бандитский анклав государством! Проводя безсудные расправы с нашими товарищами, томящимися на каторге…
Анучин машинально кивнул при этих словах, и на лице его появилось мрачное выражение потомка Кассандры[79].
– … вопреки прежним договорённостям, а также убийства и покушения на убийства политэмигрантов, пребывающих ныне в Европе, Власть поставила себя вне Закона!
– Это Савинков, – поспешил уточнить Ксаверий Эдуардович, и тут же продолжил:
– Дом Романовых – это метастазы в теле нашей Родины, и мы будем безжалостно вырезать их все до единой, не испытывая ни жалости ни сострадания, как не испытывает хирург жалости к члену, поражённому гангреной!
– Гершуни, – уточнил репортёр и снова начал читать, щуря глаза.
– Мы, социалисты-революционеры, обязуемся не преследовать Романовых, которые сложат с себя титул и все привилегии, к нему полагающиеся, откажутся от неправедно нажитых богатств и уедут из России, сменив фамилию и принявшись жить на те средства, которые будут зарабатывать своим трудом!
– В этом что-то есть… – протянул один из гостей, щуря глаза, – из додревних времён, Ветхозаветное и…
Он распрямил плечи, готовый отстаивать свою точку зрения.
– … честное.
– Ну, это вы… – начал Скалон, мотанув головой, – хотя… по здравому размышлению, толика истины всё-таки есть! Жестокой и… хм, Ветхозаветной.
– Да! – очень вовремя прервал их разговор Ксаверий Эдуардович, – революционеры на летадлах улетели, представляете?
– Ого! – брови Посникова вознеслись высоко на лоб, и он ошалело закрутил головой.
– Ого, – согласился Анучин, комкая бороду в кулаке. Сам факт теракта, (притом теракта удавшегося!) совершённый по отношению к члену Дома Романовых, ломает многие политические расклады. Но до сих революционеры не посягали на женщин… и тем паче не обещали вырезать всех (!) представителей Августейшей Фамилии!
С другой стороны…
… первыми перешли черту отнюдь не революционеры! Насилуя в тюрьмах девушек из числа политических, и убивая на каторге и тюрьмах мужчин, Власти ожидали какой-то иной реакции?
А теперь ещё и летадлы! Как, чорт подери?! Как революционеры ухитрились провернуть такое? С момента первого полёта до настоящего дня прошло совсем немного времени, и хоть сколько-нибудь серьёзное производство имеется у Франции, Германии, США и…
… с заметным отставанием и многочисленными катастрофами, скрываемыми от общественности – Британии. Российская Империя, Австро-Венгрия и Италия делают первые шаги к Небу.
Все… все авиационные производства и пилоты, даже любители – сосчитаны. Шпионов, военных атташе и репортёров вокруг каждого завода и аэродрома – больше, чем персонала. А посему… как?!
– Опять ведь закроют газету, – с тоской протянул Посников, – и это как минимум.
Помолчали, переглядываясь и ведя тот безмолвный диалог, который только могут вести давно и хорошо знакомые люди, объединённые какой-то Идеей.
– В печать! – махнул наконец рукой Посников, вставая с кресла с видом Цезаря, переходящего Рубикон, – Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть потом, что не сделал!
– Мы принимаем бой… – одними губами шепнул Скалон.
Глава 32
– Че-ево, б… – заткнув крик души на взлёте, покосился на невозмутимую Надю и уставился на дядю Гиляя взглядом самого баранистого барана в большой отаре.
– Избирательные права для женщин… – охотно начал тот, ставя бокал с вином на стол, укрытый белоснежной скатертью расшитого хлопка.
– Да эт я понял! – быстро перебиваю Владимира Алексеевича, излишне резко откладывая вилку и нож, – идея социалистических фракций Русских Кантонов, спорная по форме, но верная по существу… передовицы газет я помню! Кто, говорите, поддержал социалистов?
Я весь обратился в слух…
– Староверы, – повторил Гиляровский, щурясь обожравшимся котом и самодовольно поглаживая вздыбившиеся усы.
– Надежда, прошу вас, ущипните меня… – сомнабулическим голосом говорю девочке, – ай!
– Не за что, – пряча смешинки в глазах, отозвалась она, садясь на своё место.
– Староверы… – повторяю ещё раз, но фразы «Избирательные права для женщин» и «поддержали староверы» находятся для меня на разных концах Вселенной. Звучит невыносимо фальшиво и неправдоподобно, так что предыстория, наверное, очень… очень интересная!
– Та-ак… – пытаюсь собраться с разбегающимися мыслями и выбросить из разом вскипевшей головы вовсе уж фантасмагорические версии, – подробности?
– Вы ешьте, Егор Кузьмич, ешьте… – прервала нашу беседу Надя, в глазах у которой таилась не слишком-то скрываемая смешинка, – я сама готовила! Невкусно?
– Хм… очень вкусно, благодарю! – улыбаясь светски, продолжаю трапезу, не чувствуя вкуса. А Надя, улыбаясь лучисто, ведёт беседу в лучших традициях Старой Москвы… и бесконечно далёкую от политики!
Наконец обед завершён и девочка, репетирующая роль хозяйки дома, отправила нас на тенистую веранду, где уже стоит кофейник и разложены курительные принадлежности. Собравши всю терпёжку в кулак, молча жду, пока дядя Гиляй усядется поудобней в плетёном кресле, раскурит трубку с длинным чубуком и выпустит первый клуб ароматного дыма.
– Не все поддержали, – качнувшись в кресле, сказал бывший опекун, кивая благодарно чернокожей служанке, налившей ему кофе. Взгляд его на удаляющуюся корму был несколько сальным и…
… собственническим, но кто такой, чтобы судить его?! Благо уже, что вообще отживел после смерти супруги, начав проявлять интерес к женщинам. А к чорным, белым… право слово, не так важно.
– Не все поддержали, – повторил он, делая глоток кофе и закусывая его дымом с видом человека, пробравшегося в райский сад, – не все…
На лице его появилась мефистофельская усмешка.
– … но некоторым – пришлось!
– Взяли-таки за жопки?! – подскочил я в кресле, как шилом ткнутый, – Тех, заигравшихся?!
– Да! – выдохнул он, улыбаясь зубастым чеширским котом, – У них, паразитов, грешков поднакопилось, а мы нарочито глаза закрывали. Не видели, не слышали и не говорили.
Отложив трубку и чашку, дядя Гиляй весьма обезьянисто показал реплику «в лицах», вызвав у меня невольный смешок.
– Заигрались, – киваю понимающе.
– О да… – Гиляровский улыбнулся нехорошо и я понял, что в этой истории он принял живейшее участие, – заигрались. Славно так получилось, один к одному! Мы…
Снова улыбка, а в глазах – отражение пожарищ и крови.
– … аккуратно подвели их, чуть не носом тыкали – где можно хапнуть и с кем кооперироваться при хапке!
Я только глаза прикрыл, представляя примерно уровень операции. Да… пока я был в море, в ЮАС происходили дела ничуть не менее интересные! Впрочем, о чём это я… это как раз и нормально!
– Сложно было, – понял меня бывший опекун, – в России такое ни за што не провернули бы. А здесь…
Он сделал глоток и снова затянулся.
– … на подготовленной территории работали. Староверов и до войны в Африке немало проживало, но до нападения британцев они с тутошними православными верой не мерялись. А после – тем более. Как полноценная община…
Глоток, затяжка…
-.. староверы начали уже после войны организовываться, Мишкиными усилиями. Дельцы их по приезду волей или неволей, а на старожилов опирались. Да и Африка это, а не Расеюшка! Ни Синода, ни…
– Расслабились, – заканчиваю за него.
– Отчасти, – усмехнулся дядя Гиляй, – да и чево не расслабиться-то? Ну и социалисты грамотно сработали. Сам же знаешь, при желании можно найти немало общего между социализмом и христианством! А когда оно, желание, есть, да с обеих сторон, то вот так и получилось.
– Удачно.
– Как сказать, – ворохнулся он на кресле, – Если бы не твоё ранение… да, да! Всё правильно Александр сделал, признаю! Если бы не вся эта история с покушением, то не факт.
– А так, – он усмехнулся зло и победительно, – взяли кое-кого с фактами и подобрали аргументы! Полностью не подмяли, да и цели такой не было, но…
Снова усмешка.
– … на уступки им пойти придётся, и крепенько.
– Светский брак… – осторожно сказал я.
– И это тоже, – энергически кивнул Владимир Алексеевич, – признание не только в Дурбане, но и по всей территории Кантонов для начала! Не все Кантоны признают, но это уже можно будет оспаривать в судах, хотя…
Он усмехнулся.
– … не думаю, что окончательный перелом произойдёт быстро.
– Хоть што-то, – философски согласился я, – капля камень точит. А избирательные права, с ними што?
– Здесь… – он пожал плечами и затянулся, заглянув недовольно в пустую чашку. Миг… и служанка возникла рядом, как всегда здесь была. Короткий обмен взглядами, в которых таилась такая африканская страсть, что мне стало неловко и… немного тесно в паху.
– … сложнее. Сторонники всеобщих избирательных прав в меньшинстве, побеждают сторонники имущественного и образовательного ценза на каждой ступени. Ну и…
– … заслуги перед обществом, – пожал плечами Владимир Алексеевич.
– Спорно, но в нашей ситуации, пожалуй, што и оптимально. С женщинами также?
– Угум, – он выпустил дым через ноздри, – образование, имущественный ценз, а в качестве заслуг можно детей. Количество и качество.
– Хм… дайте потом почитать, – попросил я.
Читать бесплатно другие книги:
