Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

– Вы проездом из Ниццы? У вас номера тамошние. Ну что же, разрешите пригласить вас и Ивана Ильича в гости в наш домик – в себя придете, поужинаете, а автомобиль вам починят, я распоряжусь!

Ну да, в местности, где никто не торопился к ним на помощь, видимо, одного изгиба бровей мадам герцогини было достаточно, чтобы все ее желания тотчас были исполнены.

«Слушаю и повинуюсь, моя герцогиня!»

Саша с Ильей переглянулись – им обоим было не по себе. Ехать к абсолютно незнакомой мадам герцогине, к тому же с ребенком…

Который, однако, был без ума от нее, и Саша решила довериться младенческой интуиции сына.

– Ах, как же мне не хочется отдавать его вам, но придется! Или, быть может, вы сядете за руль, милейший?

Илья, к которому она обратила свои сладкие речи, буркнул:

– Уж нет, лучше вы – я дороги не знаю.

Вздохнув, мадам герцогиня с явной неохотой рассталась с Иваном Ильичом, и тот, оказавшись на руках матери, вдруг снова захныкал.

Дама в костюме от «Шанель», отдав несколько крайне вежливых распоряжений, которые, однако, звучали как приказания, указала на заднее сиденье «Ягуара».

– Думаю, вам там будет удобно – и, главное, Ивану Ильичу!

Водила мадам герцогиня, надо отдать ей должное, лихо: обгоняла по всем правилам, однако нога ее так и не уходила с педали газа.

Илья задал вопрос, явно его терзавший:

– А это ваш «Ягуар»?

Мадам герцогиня рассмеялась:

– Хотите знать, отчего я не довольствуюсь автомобилем поменьше? Нет, не мой, а моего мужа, но так как водить он сам уже не может, то приходится мне.

А потом Саша спросила то, что интересовало ее в данный момент более всего:

– А вы действительно… герцогиня?

Их водительница рассмеялась еще громче.

– Жена герцога – герцогиня, а мой муж – действительно герцог, следовательно, и я ношу этот титул. Но он – урожденный герцог, а я всего лишь по замужеству.

Ну да, судя по всему, в кругах, в которых вращалась мадам герцогиня, это было не комильфо.

– Прямо как Монморанси или де Гиз? – не удержался от несколько ехидного замечания Илья, а дама охотно пояснила:

– Нет, он не из знати «старого режима», а всего лишь потомок наполеоновского герцога. Его предок – маршал Франсуа Келлерманн, который был возведен императором за свои воинские заслуги в герцоги де Вальми.

– Но вы же русская! – вырвалось у Саши, и дама, идя на обгон, заявила:

– Думаете, негоже было выходить за потомка наполеоновского маршала, который принимал участие в походе на Россию?

Саша смутилась.

– Нет, что вы, я не это имела в виду. Вы же по происхождению русская.

Дама вздохнула.

– Ах да, я же совершенно пренебрегла хорошим тоном и забыла вам представиться. Мое девичье имя – Анна Ильинична Зябликова. Но хоть у меня фамилия русская и даже отчество имеется, я сама не русская.

– Разве нет?

– Нет, думаю, что нет. Потому что родилась я и выросла во Франции, куда мои родители бежали после революции. И хоть русский для меня – второй родной, я отнюдь не русская.

И с горечью подчеркнула:

– Отнюдь.

Домик оказался настоящим, затерянным в бретонской глуши шато: величественным, в стиле ампир, небольшим замком с чугунными воротами, украшенными золоченой герцогской короной над фамильным гербом.

Когда-то Саша по глупости именно так и представляла себе виллу Арсон, куда пригласили Илью. Та вилла оказалась совершенно иной, а вот это шато, в котором обитали герцогиня со своим герцогом, потомком наполеоновского маршала, было словно из ее тогдашних мечтаний.

Когда они подъехали к величественной лестнице, из шато вышел благопристойный, внушающий трепет человек.

Только это, как оказалось, был вовсе не муж мадам герцогини, а дворецкий.

– Месье опять забыл принять таблетки, – доложил он подобострастно, а мадам герцогиня, уже сама забирая у Саши Ивана Ильича, ответила:

– Жорж, у нас гости!

Саше не понравилось, что она просто так взяла и забрала у нее ребенка, но еще больше ей не нравилось, что Ивану Ильичу компания этой богатой старухи крайне нравилась.

Оказавшись в просторном холле, Саша словно попала в Эрмитаж или Лувр: позолота, мрамор, паркет, хрусталь, бархат.

И картины, картины, картины – они занимали все пространство стен, с пола до потолка.

Причем, как мельком оценила Саша, все это были известные мастера и подлинные шедевры.

– Жорж вас проводит в комнаты для гостей, хотя у нас тут никогда таковых не бывает. Чувствуйте себя как дома!

Вот уж как дома Саша себя здесь точно не чувствовала, но выбирать особо не приходилось.

Когда они оказались в гигантской спальне, посреди которой стояла древняя кровать с балдахином, Илья, сходив в ванную, произнес:

– Там ванна, похоже, из цельного куска черного гранита выдолблена и на позолоченных медвежьих лапах. Или, кто знает, золотых!

Рассматривая висящую на стене картину, Саша спросила:

– Вряд ли настоящие золотые выдержали бы, под тяжестью просели бы. А ведь это Робер Делоне?

Она имела в виду основоположника нового художественного стиля, так называемого орфизма: его манеру нельзя было спутать ни с какой другой.

Илья кивнул:

– Да, я тоже обратил внимание. Думаешь, это подлинники?

Саша усмехнулась:

– А вот кто знает – не исключено, что в коллекции мадам герцогини есть несколько подделок!

В дверь постучали, и гостеприимная хозяйка, не ожидая их ответа, вошла и сказала:

– Как дела у Ивана Ильича? Может, послать за врачом? Он тут недалеко, в двух километрах живет…

Недалеко – у мадам герцогини были свои представления о расстояниях.

Анна Ильинична склонилась над лежащим на кровати и дрыгающим руками и ногами голым мальчиком, и тот, явно узнав ее, стал радостно пускать пузыри.

А потом все же исхитрился прямо с кровати обдать мадам герцогиню янтарной струей с головы до ног.

– Ах, ничего страшного! Какой милый малыш!

И заплакала.

Саша бросилась к Анне Ильиничне с чем-то в руке, вдруг поняв, что это подгузник сына – ну да, загубили костюмчик.

– Мне так жаль, мы все вам компенсируем, если надо, мы купим новый…

Мадам герцогиня сквозь слезы усмехнулась:

– Думаете, я по этой тряпке плачу? Нет, по своему младшему братику, Ивану Ильичу! Если бы не я, то он, кто знает, был бы еще жив.

А затем, снова превращаясь в светскую львицу, произнесла:

– А теперь разрешите представить вас моему супругу, герцогу…

Потомок наполеоновского маршала оказался дряхлым, прикованным к инвалидной коляске, но весьма импозантным стариком, который, как сразу уяснила Саша, во всем слушался своей жены.

– Второй жены, – уточнила мадам герцогиня. – Первая подарила ему детей, вторая, то есть я, семейное счастье. Ну или разбила фамильную идиллию, это уже от точки зрения зависит.

Ужин прошел за гигантским, застеленным многометровой накрахмаленной скатертью столом, причем ели они с массивного серебра с фамильными гербами.

От этого Саше стало еще больше не по себе, как и от вышколенного дворецкого, который, беззвучно подавая блюда, скользил от гостей к хозяевам и наоборот.

Оказалось, что герцог де Вальми глух, но при этом не желает пользоваться слуховым аппаратом. Поэтому жене приходилось разговаривать с ним криком.

– Франсуа, какой у наших дорогих гостей чудный малыш!

– Дорогая, что ты говоришь? – переспрашивал супруг.

Анна Ильинична, улыбнувшись, сказала:

– Ах, вы думаете, что жизнь в глуши с инвалидом – сущая пытка? Но нет же, я так люблю своего Франсуа! Как жаль, что судьба не наградила нас таким малышом, как у вас…

Она так и прилипла к ребенку, а Саше подобная назойливость не нравилась. После ужина герцога в кресле укатили в его апартаменты, а Анна Ильинична, заметив, с какой жадностью Илья рассматривает картины, развешенные по стенам, произнесла:

– Ах, если честно, я в этом мало что понимаю, это все коллекция моего мужа и его предков. Когда муж был здоров, он был завсегдатаем аукционов. Я же сама к этому равнодушна. Но, думаю, Ренуара от Шагала отличить все же смогу. Кстати, у нас есть и тот и другой – не желаете ли увидеть?

Илья тотчас возжелал, Саша, заинтригованная этим сказочным дворцом, забитым сокровищами, тоже, а мадам герцогиня лукаво заявила:

– Но только если вы разрешите мне взять Ивана Ильича на руки!

Отказывать хозяйке шато было бы крайне грубо, поэтому Саша, косясь на то, как сын веселится, прильнув к Анне Ильиничне (на той был костюм от «Шанель» – но, конечно же, другой), следовала за ними и бросала взгляды по сторонам.

Вот Жорж Брак, вот Мари Лорансен, вот Андре Дерен, вот Фернан Леже. Еще один Брак и, несомненно, Генрих Кампендонк.

Вот и Ренуар. А вот и Шагал. И сразу два Дега. А между ними вот Матисс. Впечатляет ведь?

Илья стал рассматривать сначала одного, а потом другого, а Саша, чувствуя, что навощенный паркет уходит у нее из-под ног, ухватилась за колонну, на которой возвышался античный бюст.

Если опрокинет и разобьет его, придется рисовать четырех Петровых-Водкиных.

Ее не занимали ни Ренуар, ни Шагал. И все потому, что в углу, несколько задрапированный занавесом, висел небольшой портрет работы Пикассо.

Это был портрет ее прабабки, «Девочка в матросском костюме и с леденцом».

Ее любимая картина, которая входила в коллекцию ее дедушки-академика и была украдена у нее Федором и ПВК.

Как и все прочие картины дедушки.

С гулко бьющимся сердцем Саша уставилась на картину и даже протянула к ней руки.

– Не советую, они все под сигнализацией, ведь живем мы, как сами заметили, в глуши. Но полиция приедет через пять минут.

– Откуда… – голос у Саши дрогнул. – Откуда она у вас?

Анна Ильинична, убаюкивая уже заснувшего у нее на плече Ивана Ильича (и это притом что у родителей на плече он засыпать упорно никогда не желал!), произнесла:

– Ах, «Девочка в бескозырке» Пикассо? Одно из последних приобретений моего мужа. И, надо сказать, одно из самых дорогих: можно ли себе представить, что лет тридцать назад Пикассо стоил всего лишь десятую часть того, сколько за него дают сейчас! Рынок предметов искусства явно сходит с ума!

– Нет, это «Девочка в матросском костюме и с леденцом», – заявила Саша, не веря своему счастью: вот кто купил ее любимую картину, вот чей дом она теперь украшала.

Вернее, шато герцога, потомка наполеоновского маршала.

Анну Ильиничну передернуло, и она сипло сказала:

– Нет, нет, не с леденцом! Только не с леденцом! Терпеть их не могу!

Что с ней, мадам герцогиня сидит на бессахарной диете? Но не плакать же от этого?

Их хозяйка, придя в себя после недолгой паузы, ровным тоном, как будто ничего не было, продолжила:

– Гм, как я сказала, я далеко не специалист, но в каталоге аукциона она значилась именно так…

Саша кивнула – она помнила эту репродукцию в каталоге, на который наткнулась тогда в «Ване Гоге».

Было это два года назад, а такое чувство, будто в прошлой жизни.

Те, кто оказался промежуточными владельцами картины, конечно же, не могли знать его подлинного названия: оно было известно только самой Саше, ее покойным родителям и дедушке.

Тоже покойному.

Поэтому наверняка все эти аукционисты и эксперты-искусствоведы дали картине Пикассо, когда она оказалась у них в руках, новое имя.

После того, как портрет прабабушки у нее украли Федя и ПВК.

– Нет, она называется именно так! – настаивала на своем Саша, и Анна Ильинична полюбопытствовала:

– Верю вам на слово, потому что вы разбираетесь в живописи явно лучше меня. Вас потрясла эта картина? Но почему?

– Потому что, – просто ответила Саша, – на ней изображена моя прапрабабушка.

Стояла черная летняя ночь, все давно спали (Илья с Иваном Ильичом в унисон похрапывали на кровати под балдахином с вытканным золотой нитью герцогским гербом). А вот мадам герцогиня и Саша, сидя на террасе, разговаривали. Вокруг стоящего на столе фонаря вились мириады ночных мотыльков.

Саша рассказала ей – не все, конечно, и уж точно не про подделку двух Петровых-Водкиных – историю с похищением коллекции своего деда.

И того, как они оказались в Ницце.

А потом и на побережье Бискайского залива. А в итоге – в шато герцога, потомка наполеоновского маршала.

– Значит, эта картина ваша? – спросила по-русски Анна Ильинична и вдруг по-французски добавила: – Забирайте ее!

Саша мотнула головой.

– Ваш муж ее купил, причем, как я понимаю, за какое-то количество миллионов. У нас нет возможности выплатить их вам.

Мадам герцогиня отмахнулась.

– Мой герцог переживет, я смогу его убедить. А деньги – что они? Все капиталы, шато и коллекция картин все равно после смерти моего герцога достанутся его алчным и ненавидящим меня детишкам. Даже его «Ягуар». Без гроша в кармане я не останусь, но этот ставший мне родным за последние десятилетия дом придется покинуть в течение считаных часов.

Саша понимающе кивнула.

– Так что пока жив мой герцог – забирайте! Потому что потом будет гораздо сложнее, его детишки вас измотают нескончаемыми судебными процессами, это они обожают.

– Не могу! – заявила Саша, а Анна Петровна фыркнула:

– Всенепременно можете! У вас прекрасный муж, очаровательный малыш, вы любите друг друга…

Ну да, и временами занимаются подделками предметов искусств – чтобы спасти этого самого очаровательного малыша от смерти.

А картина Пикассо спасет: на выручку от нее с любого престижного аукциона Ивану Ильичу можно будет сделать два десятка самых сложных операций.

– Нет, она принадлежит вашему мужу, и не стоит к этому возвращаться, – заявила Саша, хотя ей так хотелось снять картину со стены и увезти с собой.

Но картина, как и ее прошлое, не принадлежала больше ей, а, как водится, была собственностью кого-то другого. Наверное, как и будущее тоже.

Но кто хозяин будущего?

– Гм, вы, милая моя, упрямая – прямо как я. Уж извините, что я так ношусь с вашим очаровательным малышом, но разве с ним можно не носиться? Вы поведали мне свою тайну – я расскажу вам свою…

И она изложила бесхитростную историю, как много-много лет назад юная Аня Зябликова, гуляя по Марселю, где она жила вместе с родителями, зашла в лавку, чтобы купить леденец – себе и братику. А ее младший братик Ваня, шустрый и непоседливый мальчик, выбежал на проезжую часть, где его сбил автомобиль.

Иван Ильич скончался на месте.

Их Иван Ильич.

– Теперь вы понимаете, отчего я ненавижу леденцы? Думала, что когда у меня будет сын, назову его Ваней. Ну или хотя бы Жаном. Но судьба детьми не наградила.

Они провели в шато герцога, потомка наполеоновского маршала, еще два дня (хотя автомобиль был доставлен в полной исправности уже наутро после их ночных бдений), и Саша заметила, что сыну пребывание в шато идет на пользу: он резвился, веселился и явно наслаждался обществом Анны Ильиничны.

На прощание та спросила:

– Относительно «Девочки в матросском костюме и с…

Она запнулась, а Саша быстро добавила:

– «…и в бескозырке», пусть называется именно так.

Анна Ильинична продолжила:

– Я говорила с моим герцогом, что, как сами слышали, занятие весьма шумное. И он согласен. Вы разрешите нам подарить вам ее?

Саша подняла руку.

– Нет, не позволю.

Анна Ильинична, словно и ожидавшая такого ответа, обняла ее на прощание и сказала:

– А приезжайте к нам на православное Рождество!

Их странная дружба с мадам герцогиней и ее глухим герцогом стала, однако, именно той отдушиной, которая требовалась и Саше, и Илье, но в первую очередь Ивану Ильичу.

Наблюдая в августе следующего года, как малыш резвится по зеленой траве, гоняясь за специально купленным стариками для него разноцветным мячом, косолапо переваливаясь между облаченной, как водится, в «Шанель» и жемчуга мадам герцогиней и ее герцогом, пускавшим слюни под пледом в инвалидном кресле, Саша заметила:

– У него нет ни бабушки, ни дедушки.

У нее самой тоже – ее дедушку убили.

– А у них нет внуков, ведь его дети не позволяют им общаться со своими отпрысками, так как претендуют на часть наследства уже при жизни отца, – добавил Илья.

– Но Иван Ильич к ним сердцем прикипел.

– И они, во всяком случае она, тоже его любит.

Любит – или замаливает грехи детства? А не все ли равно?

Вдруг сын упал, как это было уже много раз, и Саша ждала, что он поднимется и снова бросится за мячом.

Но Иван Ильич не поднялся.

В клинике Нанта, куда доставили ставшего вдруг вялым малыша, детский кардиолог, ознакомившись с пачкой медицинских документов, которые Саша всегда возила с собой, после ряда анализов вынес неутешительный вердикт:

– Вам надо посоветоваться с вашим лечащим врачом, но, думаю, настало время второй операции.

А лечащий врач через неделю объявил:

– И второй, и самое позднее через полгода – третьей.

Саша окаменела.

– Это точно? – спросила она срывающимся голосом. Ей было так жаль своего сыночка.

И еще: деньги у них были только на одну операцию.

Совещание проходило в булочной, за кофе с круассанами, только говорили они не о семейных пустяках, а о жизни сына.

– Думаю, мадам герцогиня и ее герцог окажут финансовую поддержку, если их попросить… – произнес неуверенно Илья, и Саша его поправила:

– Даже если не просить. Она ведь нам домой уже звонила сколько раз и даже три письма прислала…

Она показала длиннющие послания на смеси французского и русского в дореволюционной орфографии, пришедшие за последние дни в Ниццу.

– Но ты хочешь, чтобы его операцию оплатили нам герцог и его жена?

Илья, опустив голову, спросил:

– Разве это плохо?

– Нет, это очень даже хорошо, они отличные люди, и она заменяет ему бабушку, которой у него нет и не будет.

Бабушка не в платке, лузгающая семечки на лавочке у подъезда, а в костюме от «Шанель», солнцезащитных очках и за рулем «Ягуара». А если и в платке, то из шелка и от Ива Сен-Лорана.

– Но мы станем им обязаны. И мы будем знать это, и они тоже. Это сейчас она считается с нашим мнением, мы же родители, но если они оплатят нам операцию, то запросто могут предложить переехать жить к ним в шато – чтобы мадам герцогиня имела возможность играть с нашим сыном в любой момент, когда ей заблагорассудится.

На это Анна Ильинична, настоятельно предлагая, даже требуя принять деньги на операцию для Ивана Ильича, уже намекала в своих посланиях – ведь у очаровательного малыша там будет все.

В особенности всевластная бабушка в костюме от «Шанель» и за рулем «Ягуара». И шато герцога, потомка наполеоновского маршала, превратится в тюрьму, пусть и забитую сказочными сокровищами.

Илья потер уши и спросил:

– Значит, надо срочно раздобыть денег, причем много?

Саша подтвердила:

– Значит, надо срочно раздобыть денег, причем много.

И, глядя друг на друга, они уже знали, как поступить.

А вечером, по дороге домой из клиники, где находился их сынок, словно играя в искусствоведческий вариант «Городов», приняли решение, кого на этот раз.

Кого на этот раз осчастливить созданием шедевра, который данный художник мог бы написать, но не сделал этого.

В общем, решали, кого будут подделывать.

– Пикассо, Сезанн, Матисс?

– Ну нет, слишком опасно.

– Кес ван Донген, Андре Дерен, Робер Делоне?

– Уже горячее, но ты уверена, что это покроет расходы?

– Не говори, что снова Петров-Водкин!

– Ну нет, но уже очень горячо. Русский, но котирующийся за рубежом и особенно во Франции.

– Поняла, Марк Шагал!

– Да, это один из вариантов, но до Шагала я не дорос – еще, во всяком случае. Я вот думал о Кандинском…

– Ага, Василий Кандинский… Ты прав: за него платят миллионы, и композиции у него не самые сложные.

– Ну, не охаивай Кандинского, но ты права.

Значит, Кандинский!

Илья даже уже знал, что именно будет создавать: «Красное пятно III».

– Именно номер 3?

– Ну да, номер два висит в мюнхенском Ленбаххаусе, как и номер один, впрочем.

– А номер 3 в природе не существует?

– Пока что не существует!

Эскиз был готов за два дня, и пока Илья подбирал нужный старый холст и краски, Саша задалась вопросом: а откуда они возьмут это самое «Красное пятно III»?

– Гм, вопрос, конечно, интересный. – Илья, столь увлеченный созданием нового шедевра, пусть и чужого, явно не задумывался об этом пустяке.

Пустяке, от которого зависело буквально все.