Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей
– Наклонись сюда, – он приставил кангу на камень очага и стал отщеплять у обруча конец жердины.
Сухая береза легко поддавалась острому лезвию. Скоро обруч зашатался и сполз. Сорхон с силой раздвинул жердины и Тэмуджин высвободился из-под них.
– Сожгите это в очаге, – сказал Сорхон сыновьям, отбросив жердины в сторону. Теперь он был тверд и решителен; он повернулся к Тэмуджину. – А ты хорошенько поешь, может быть, мы не скоро сможем подойти к этой арбе.
Жена Сорхона проворно разложила на столе еду.
Пока он ел, утоляя голод и набивая желудок впрок, сыновья Сорхона пошли к возу и вываливали из него шерсть. Сорхон подвел Тэмуджина к арбе и заставил его лечь на дно. Над ним поперек арбы он положил старые обломанные прутья от решеток юрт, так, что внизу арбы образовалось пустое место – чтобы не давило, и сверху его стали забрасывать охапками шерсти. Стало темно; Сорхон с сыновьями еще долго возились рядом, подавая снизу вверх остатки ворохов, собирая на земле клочки и увязывая поклажу над ним.
Наконец они ушли и стало тихо. Тэмуджин лежал ничком на голых досках арбы и чувствовал, как усталость обволакивает его натруженное за весь день тело. Он был благодарен Сорхону за то, что тот придумал подложить сверху прутья. «…Задавило бы шерстью и пошевелиться не смог…» – подумал он и почти сразу же уснул.
Проснулся он от духоты – во сне сильно надышал в своем узком логове. Снаружи уже припекал дневной жар и под шерстяной копной тяжело пахло овечьим потом. Снизу через щель между досками в палец шириной проникал дневной свет. Приникнув глазом, Тэмуджин разглядел в траве под собой тень от колеса – солнце уже переходило зенит. Тэмуджин приложился губами к щели и жадно задышал свежим воздухом.
Поблизости было тихо, лишь изредка от ближних юрт доносились голоса женщин, суетившихся по хозяйству. Где-то за соседними юртами громко заплакал ребенок и вскоре затих.
«Нукеры сейчас где-то ищут меня, – вспомнил он и мысленно поблагодарил богов за то, что укрыли его здесь. – Сейчас бежал бы от них пеший или уже был пойман – следы не везде можно скрыть…»
Теперь, когда он уже перешел черту своего побега, ему стало отчетливо ясно, что бежал он необдуманно и глупо. «Лучше всего можно было уйти в обычную ночь из юрты рабов, – перебирал он в мыслях. – Можно было заранее попросить Сорхона поймать какого-нибудь неприметного коня… или дождаться встречи с Кокэчу, ведь помог он Хоахчин бежать в позапрошлом году…»
Много чего можно было придумать не спеша, заранее, но он горел лишь одним своим желанием и потому не подготовился к побегу. А как сделал первый шаг, так сразу все пошло против него, оказалось даже, что некуда девать следы – об этом он и не подумал раньше. Он думал, что все покроет ночь, а о том, что потом наступит день, не было ни одной мысли, и за это теперь ругал себя Тэмуджин зло и жестоко. «Никогда ничего не нужно начинать, не обдумав дело до конца… – твердо решал он для себя. – Отныне это должен быть мой первый закон».
Глубокой ночью пришел к арбе старший сын Сорхона, принес молока и кусок вареной баранины. Мясо он через силу просунул к нему по стенке арбы, а молоко Тэмуджин выпил через стержень камыша, просунутый через щель.
– Искали до самой темноты, – тихо говорил ему сын Сорхона, пока он сосал молоко. – Нашли следы, идущие в реку, смотрели на другом берегу и не нашли. Ездили по обоим берегам вверх до Аги и там искали следы. Таргудай, говорят, зол так, что не разговаривает, а только кричит на всех вокруг. Тебя обещает казнить, как только поймает… Завтра все будут осматривать ближние леса. Нашему отцу тоже велели ехать на поиски.
День прошел в тоскливом изнурительном ожидании. Время будто останавливалось и подолгу стояло на месте. Тэмуджин неотрывно смотрел на круглую тень от колеса, считал травинки вокруг него и упорно ждал, когда подойдет сын Сорхона, хотя знал, что до поздней ночи его не будет.
Тело его без движения онемело и уже зудилось в костях; временами нестерпимо хотелось встать и отбросить ворохи шерсти над собой – дальше пусть будет так, как укажет небо. После полудня понемногу начал мучить и голод…
Наконец, пройдя словно вечность, солнце село где-то за куренем, потом медленно протянулись сумерки и так же тихо стемнело. С трудом дождавшись, когда в щели под ним стало совсем черно, Тэмуджин помочился в нее, выпуская из себя все, что с трудом сдерживал весь длинный день. Опорожнившись, он почувствовал немного облегчения и стал терпеливо ждать Сорхона, крепко держа надежду, что этой ночью можно будет бежать.
Курень давно притих в сонном безмолвии, время перешло за полночь, а того все не было. Лишь перед утром пришел сын Сорхона – так же с молоком в туеске и бараньим ребром – и сказал, что бежать сейчас нельзя: вокруг куреня расставлены дозоры и Таргудай теперь подозревает, что он все еще находится в курене и что кто-то его прячет.
Он напоил его молоком, просунул сверху мясо и ушел, а Тэмуджин теперь чувствовал, как у него в груди тоскливо сжимается сердце: раз Таргудай заподозрил это, значит, с утра пойдут искать его по юртам. Это было уже слишком опасно: первыми на подозрении теперь должны быть дядья-кияты, а потом и Сорхон – потому что он единственный из подданных отца Есугея в этом курене. Арба стоит рядом с его юртой и нукеры Таргудая скорее осмотрят ее, чем пройдут мимо.
«Надо, чтобы не осматривали арбу, – подумал Тэмуджин и невольно ухватился за эту мысль: – Надо, чтобы нукеры поленились рыться в шерсти, не захотели… чтобы арба не подпускала их… Духи-предки мои, помогите мне, – уже молился-колдовал он, посылал горячие мысли во все стороны, – взгляните с неба на землю, сделайте так, чтобы нукеры Таргудая… два или три человека, и сколько их будет… не захотели рыться в этой арбе. Как войдут они в айл, пусть покроют им головы бледный туман и черный дым… Пусть они отходят от арбы, обходят ее, боятся ее, как боятся змеиного гнезда… все, что есть вокруг, пусть отвлечет, отведет, помешает подойти к арбе… Бурхан-Халдун, издали посмотри на меня и пусть исчезнет между нами расстояние, пусть будет так, как будто ты стоишь за рекой и смотришь за мной… прогони врагов моих прочь от меня… – и, осмелев, войдя в раж, Тэмуджин обратился прямо к небесной старухе Эхэ Саган, прабабушке западных и восточных небожителей, и хагану Чингису, что снились ему этой зимой: – Спасите меня от рук Таргудая, не оставьте меня, ведь я должен исполнить ваше повеление…»
Только перед утром Тэмуджин забылся в тревожном сне. Снилось ему, будто какие-то огромные тени бродят вокруг, ищут его, как слепые разводят руками и не находят.
Проснулся он от голосов перед юртой Сорхона. Несколько человек наперебой говорили о чем-то, будто спорили, потом голоса стихли – они зашли в юрту.
Тэмуджин сжался всем телом, быстро вбирая ум в свою волю и, будто озлобясь на кого-то, стал с силой направлять свои мысли в сторону юрты Сорхона, где сейчас были нукеры Таргудая: «Вы не подойдете к арбе… вы не найдете меня здесь… уходите прочь… прочь!..»
Скоро те вышли, обошли юрту и голоса их раздались яснее.
– Это твоя арба? – голос был будто знакомый, одного их ближних нукеров Таргудая.
– Откуда у меня возьмется столько шерсти, – напряженно усмехнулся Сорхон. – Это арба Таргудая.
– Почему она стоит здесь?
– Наши женщины будут бить войлок…
– А ты не развязывал веревки?..
– Зачем?
– Может быть, ты в ней кого-то прячешь?
– Вы что, смеетесь? В такую жару под этой шерстью человека только испечь можно… Кто же тут усидит?..
– А может быть, посмотрим?
– Смотрите, только если раздерете такую хорошую шерсть, перед Таргудаем сами будете отвечать… Взамен ему свою шерсть отдадите.
«Прочь!.. – отчаянно шептал про себя Тэмуджин, изо всех сил посылая к ним тугие, твердые комки своих мыслей. – Уходите прочь… никого вы здесь не найдете… никого здесь нет!»
Долго длилось молчание.
– Ладно, – протянул нукер, – в такую жару и в самом деле никто не усидит в овечьей шерсти… Блохи съедят… Поехали.
Ночью Сорхон с сыном вырыли его из арбы. Луна скрывалась за тучами. Убрав прутья, они втроем торопливо забросали шерсть обратно, перевязали веревки.
– Иди к реке, – сказал ему Сорхон, – мы подойдем позже.
У тальников Тэмуджин дождался их. Сорхон нес в руках ловушку для рыбы из ивовых прутьев. «Для отвода глаз, – понял Тэмуджин. – И меня одного отправил вперед из опаски, что кто-нибудь увидит…»
Сорхон оставил сына с ловушкой на берегу, а его повел в сторону. Прошли с полусотню шагов и зашли в заросли. Под развесистой ивой стояла лошадь.
– Кобыла, – сказал Сорхон, – другой подходящей лошади не нашлось, но и эта неплохая, можно ехать.
Тэмуджин обрадованно подошел к ней, взял под уздцы. Лошадь поначалу норовисто отдернула голову, потом, привыкая к нему, застыла на месте.
Через войлочный потник на спине были перекинуты связанные вместе бурдюк и увесистый мешок. Сорхон нагнулся и взял из травы лук, сунул ему в руки две стрелы, нож в берестяных ножнах.
– Айрак и мясо в мешках… – сказал Сорхон. – Чуть было ты не развеял мой род пеплом по степи. Когда станешь нойоном, может быть, вспомнишь об этом и чем-нибудь поможешь моим детям…
– Никогда не забуду, брат Сорхон, как ты мне помог, – расчувствовавшись, тепло сказал ему Тэмуджин. – Помогу и тебе чем смогу.
– Ну, езжай поскорее… – сказал Сорхон и, подержав ему ногу, помогая взобраться, давал последние наставления: – Езжай по северной стороне и держись подальше от Онона. Агу переходи где-нибудь повыше. Лучше ехать ночами, а днем пережидать где-нибудь в лесу. Ну, прощай!
– Прощай, брат Сорхон…
Тэмуджин выехал из зарослей и тихим шагом двинул в сторону от куреня. Луна все еще скрывалась за тучами. Кобыла под ним, чувствовалось, была резвая, можно было ускакать от встречных людей. Лук за спиной, две стрелы и нож за волосяным поясом – хоть какое-то оружие – придавали ему бодрости.
Он обогнул курень с востока, выехал на северную сторону и по пологому месту почти бесшумно перешел Хангил. Остановив лошадь на том берегу, он долго и пристально смотрел на смутно темнеющий в степи курень тайчиутов.
Он резко повернул лошадь и порысил на запад, вслед за смутно белеющим лунным пятном в просвете темной грозовой тучи. Торопя лошадь, радостно чувствуя легкость во всем теле без канги, он привычно озирал небо над собой, пытаясь сквозь редкие бреши разглядеть знакомые звезды, означить свой путь.
Часть третья
I
Нашествие трех могущественных племен в долины исконных монгольских рек – Керулена и Онона – разом перевернуло всю устоявшуюся за многие годы после татарских войн жизнь здешних родов. Если до этого монгольские рода жили в добром или плохом мире, сохраняли какие-то приличия между соплеменниками, то отныне они окончательно раскололись на два враждебных стана – воевавших и не воевавших против чужеземцев. Вскоре, когда накопились счеты и обиды из-за пастбищ, угнанный скот, потравы, пошла беспорядочная вражда и между самими борджигинскими родами. В несколько летних месяцев жизнь монголов перевернулась с ног на голову и жили они теперь в смятении, не зная, откуда ждать новых ударов, к кому прислониться, кому верить.
Еще в самом начале войны, когда чужеземцы вступили на монгольскую землю, они всем встречным людям объявляли, что ищут только тех, кто напал на онгутов прошлой зимой, и не будут трогать невиновных перед ними. И многие рода, которые не участвовали в зимнем набеге – джелаиры, хонгираты, олхонуты, джадараны и другие – оправившись после первого удара, остались на своих местах, признав силу пришельцев и поднеся им подарки скотом и дорогими мехами. Быстро сговорившись между собой, они решили, что не нужно участвовать в этой сваре, затеянной Таргудаем: пусть он сам расхлебывает свое варево и своей головой отвечает перед теми, кого он задел.
Тем же, которые в последние годы примыкали к тайчиутам и участвовали в зимнем набеге, – в основном это были ближние борджигинские рода – хоть они и были озлоблены на Таргудая за все невзгоды, деваться было некуда и они бежали вслед за ним, а некоторые и раньше его, в низовья Онона – на Боржу, Агу и дальше на Шэлгэ. И там они все, в тесноте и столкновениях между собой – в основном из-за пастбищ для своих стад и табунов – пережидали смутное время.
Общая опасность, все же, заставила их объединить свои силы. Где-то выше Аги по обеим сторонам Онона был поставлен крупный заслон врагу из трех с половиной тумэнов. Сначала там встали тысячи бывшего войска Есугея – после того, как они выручили тайчиутов и прогнали онгутов с генигесами, они простояли в том месте несколько суток и потом отошли по реке на северо-восток. Через несколько дней тайчиуты, наконец, собрали свои войска, рассеянные по степи с табунами и добавили к ним свой тумэн. После этого начали выделять свои отряды и другие рода. Кроме этого заслона еще столько же воинов было при куренях и табунах; шли слухи, будто новое нападение готовят на них восточные татары.
Первый летний месяц прошел в нерешительном ожидании с обеих сторон между пришельцами и борджигинами. Пришельцы, насчитывавшие вместе около пяти тумэнов, расставили свои силы широким кругом между реками Баян и Шуус. Отсюда они крупными силами делали набеги вокруг по степи, набрав огромную добычу из награбленного и собранного из того, что бросили в спешке бежавшие в низовья Онона борджигинские рода. Захваченные табуны пришельцы не трогали, пасли их рядом со станами своих отрядов, а для пропитания облавили дзэрэнов, густыми косяками пасшихся в сухих степях к югу от Шууса и Баяна.
Идти всеми силами в наступление на укрепившиеся на Аге тумэны монголов пришельцы не решались: силы там скопились немалые и по всему было видно, что они будут огрызаться не хуже волков, загнанных в теснину.
А в начале второго летнего месяца вдруг спешно снялись и ушли с Онона и Керулена чжурчжени – до этого к ним приходили гонцы с юга – видно, появилась нужда в других местах их обширных владений. С дальних холмов монголы видели, как они, уходя, гнали перед собой многотысячные табуны отборных коней и коров. Скакавшие за табунами всадники изгоняли из бегущих косяков обессилевших жеребят и лончаков, телят, безжалостно отрывая от них маток, порывающихся к ним, плетями угоняя их дальше. К оставшимся в степи одиноким детенышам из-за оврагов и увалов спешили конные и пешие монголы, уводили к своим куреням и айлам.
После чжурчженей так же спешно ушли татары и онгуты – одни на восток, другие на юго-запад – и каждый гнал перед собой свою долю добычи.
И тут-то, когда ушли чужеземцы, наконец, началась настоящая вражда между родами племени монголов. Те улусы, которые вместе с тайчиутами укрывались в низовьях Онона, хлынули оттуда обратно и с ходу стали захватывать чужие земли, оставленные другими родами на осень и зиму. Отступавшие вместе с тайчиутами рода вдруг уверились в том, что теперь они вправе наказывать тех, которые остались на месте. Начались захваты стад и табунов, избиения и убийства людей в степи.
На озере Цагаан в верховьях Шууса в середине молочного месяца произошла первая крупная стычка между тайчиутами и джадаранами, прославившаяся после как Цагаанская битва. Один из мелких борджигинских нойонов со своими людьми попытался занять урочище по левому берегу реки, но встретил решительный отпор от стоявшего там куреня. Тут же, наспех собравшись, сошлись в степи по полтысяче всадников с обеих сторон. Сражение было не такое большое по числу воинов, но бились монголы между собой жестоко и беспощадно, во много раз злее, чем недавно с чужеземцами. Разошлись с немалыми потерями с обеих сторон, проклиная друг друга, обвиняя во всех грехах и давая клятвы отныне мстить своим обидчикам до полного искоренения.
Старейшины пытались образумить молодых нойонов, пытались принудить их к общим переговорам, но те уже никого не слушали. Нойоны укрепляли свои курени, прощупывали связи между собой и заключали договора – одни против других, давали друг другу обещания, но уже никто никому до конца не верил.
Положение Таргудая теперь снова укрепилось и даже, казалось, стало прочнее, чем в прежнее мирное время: больше не к кому было прислониться борджигинским родам в это смутное время, когда стало опасно жить самим по себе. Не было времени выбирать между собой другого вождя, а у Таргудая было какое-никакое, а устоявшееся, привычное для слуха имя. И теперь в тайчиутскую ставку снова стали приезжать не только ближние, но и такие дальние, норовистые и гордые раньше бугунодские и бэлгунодские нойоны, да и другие, которые раньше неохотно признавали Таргудая за вожака в племени.
Единственными, кто остались в стороне от внутренней войны, оказались бывшие тысячи Есугея. Когда ушли из монгольских степей чужеземцы и борджигинские рода стали возвращаться с низовьев Онона, те не пошли вместе со всеми и остались в долине Аги. Таргудай не сразу заметил это, а узнав, поначалу не стал лишний раз звать их: теперь тайчиуты снова были в силе и чести, и пока можно было обойтись без них. Но после стычки с джадаранами, когда стало ясно, что без крупных столкновений не обойтись, он послал к ним своих гонцов с призывом громить керуленских изменников, привечавших у себя чужеземцев. Ответ есугеевых тысячников был неожиданный: «Мы помогли тебе в трудное время, без зова пришли на помощь, а на этот раз мы не пойдем, не хотим воевать с соплеменниками».
Таргудай, выслушав такой их ответ, плюнул, сказав:
– Ладно, без них обойдемся, пусть пока сидят там, лишь бы вреда от них не было… Но потом мы возьмемся за них, уж чересчур зазнались без крепкой руки над собой…
За полтора летних месяца жизнь в степи неузнаваемо изменилась. Многочисленные мелкие айлы, раньше разбросанные по всем урочищам, теперь исчезли – они сбивались в большие курени и старались примкнуть к сильным родам. Поредевшие стада и табуны, раньше бродившие на пастбищах под присмотром одного-двух пастухов, теперь охранялись целыми отрядами, готовыми к кровавым дракам с любыми, кто позарится на их добро, а по бродам рек и высоким сопкам стояли частые дозоры.
Ездить по степи, как еще совсем недавно в одиночку или по двое-трое стало опасно, и теперь люди передвигались не меньше чем по десять-пятнадцать всадников – в боевых шлемах и доспехах, в полном снаряжении, со щитами в руках. Встретившись в степи с незнакомыми путниками, всадники останавливались на большом расстоянии и подолгу перекрикивались, расспрашивая, кто из какого рода и из какого айла. И лишь найдя общих знакомых, друзей или сватов, осмеливались подъехать друг к другу.
Если встречались враги, со звериной злобой они гонялись друг за другом по склонам холмов, стараясь убить стрелой, копьем или мечом. Повсюду можно было увидеть брошенные трупы людей, чаще всего мужчин, убитых при таких встречах в пути. Кровная месть и грабеж со все большим размахом охватывали долины двух главных монгольских рек – Онона и Керулена.
II
Тэмуджин нашел своих у Бурхан-Халдуна – на двадцать четвертый день после своего побега.
Он ехал ночами, держась подальше от реки, по опушкам и подножиям гор, как посоветовал ему Сорхон. Приберегая силы своей лошади, он двигался неспешно, где шагом, где малой рысью. Часто, выбрав укромное место, он подолгу стоял, вслушиваясь в ночные звуки, под лунным светом оглядывая незнакомые окрестности.
На девятое утро он съел всю еду в переметных сумах и отныне питался тем, что добывал двумя стрелами и острой палкой, вырезанной ножом из тонкого березового ствола. Боясь выходить далеко в степь, где виднелись камышистые озера, над которыми густыми косяками кружились птицы, он лишь дважды подстрелил уток, случайно приблизившихся к лесу. В другие дни он по низинам подкрадывался к Онону и высматривал крупные рыбины под камнями, а взяв добычу, отъезжал к лесу и долго добывал огонь, перетирая сухие палки.
Еще в начале своего пути, возле Аги, сделав огромный круг под горами, он объехал войско своего отца – заслон, оставленный против пришельцев – Таргудай не мог не оставить с ними своих людей. Издалека, с подножья горных отрогов, в низинах между сопками он видел множество походных шатров и еле видимые точки людей и лошадей рядом с ними. И объехав их, оставив далеко позади, он еще долго осматривал редкие кусты и деревья в степи, прежде чем приблизиться, опасаясь напороться на заставы и дозоры.
В ясную лунную полночь он с холодком на сердце подъехал к той низине вблизи брода, где произошла битва с онгутами, думая там увидеть множество убитых воинов. И хотя там было уже все чисто – видно, после того раза онгуты возвращались сюда и подобрали своих – место это Тэмуджин пересекал с опаской: духи погибших онгутов могли остаться, чтобы мстить проезжим монголам.
Вернувшись в родные места, он сразу направился к священной горе Бурхан-Халдуну, чтобы поклониться и поблагодарить ее за спасение, а подъехав к ней в ясный солнечный полдень, увидел там свои юрты. Он узнал их, как только показался из-за увала знакомый лысый склон Бурхан-Халдуна – юрты виднелись у ее подножия на тех же местах, где они стояли в позапрошлую зиму.
Девять ездовых коней, две пестрые коровы с двугодовалыми телками паслись неподалеку по нетронутой траве. Двое псов – те же проворные, дальнозоркие сторожа – первыми заметили его и, узнавая хозяина, взлаяли негромко, приветливо.
Выбежавшие из большой юрты братья и за ними обе матери с Хоахчин и сестренкой Тумулун – они в это время сидели за полуденной едой – едва узнали его. Только шагов с трехсот братья стремглав один за другим бросились к нему навстречу, ссадили с коня и навалились со всех сторон, обнимая. Узнавая родные запахи, Тэмуджин едва сдерживал подступивший к горлу комок и целовал головы младшим братьям.
– Как ты вырос! – удивленно восхищался Хачиун, беря у него из рук поводья лошади. – Ты совсем как взрослый стал…
– А шея стала совсем как у дяди Бури Бухэ, – вторил Бэлгутэй, осторожно притрагиваясь к нему. – Твердая, как камень.
Тэмуджин, идя с ними к юрте, где у дверей степенно поджидали его женщины, так же удивлялся странно изменившимся и выросшим не меньше чем на полголовы братьям.
– Ты сильно вырос, сын мой, – мать обняла его, поцеловала в лоб и, морщась, вглядывалась ему в лицо. Тэмуджин заметил, как она стиснула зубы, чтобы не показать своих женских чувств. Дрогнувшим голосом она сказала: – Ну, заходи в свой дом и поклонись предкам.
Переступая порог, привыкая глазами к сумраку, Тэмуджин с радостью на сердце увидел на задней стене рядом с онгонами отцовское знамя. Не глядя по сторонам, он прошел на хоймор и сначала долго кланялся онгонам – каждому отдельно. Потом шагнул вперед, взял в руки запыленный, жесткий бунчук знамени и поцеловал его. Сзади мать подавала ему чашу с вином, Тэмуджин угостил каждого онгона, пролил тремя струями на бунчук, выпил сам и только тогда, вернув чашу матери, сел на хоймор. За ним опустились на свои места братья и матери.
Тэмуджин оглядел юрту: оружие на стенах, седла и сбруя на мужской стороне, сундуки – все было по-прежнему; посмотрел на очаг – каждый камень стоял на прежнем месте. Братья, смиренно опустив взгляды, выжидающе смотрели перед собой и Тэмуджин, глядя на них, с радостью чувствовал от них недетское к себе почтение и родственное тепло.
– Кокэчу предупредил нас, – говорила мать Оэлун, разливая по чашам дымящуюся арсу. – Сказал, что ты сначала сюда придешь. А хамниганы и на этот раз помогли нам перебраться через горы.
– А когда он это вам сказал? – удивляясь про себя, спросил Тэмуджин.
– Дней пятнадцать назад, в день полнолуния, – отвечала мать. – Он провожал нас с Керулена и брызгал в дорогу.
«Выходит, что он видел, как я бежал, – еще больше изумляясь, подумал Тэмуджин, и почему-то эта весть не понравилась ему. Наоборот, ему стало неприятно: – Как будто он знает каждый мой шаг и подглядывает за мной…»
– А где сейчас хамниганы? – спросил он.
– На прежнем месте стоят, – говорил посуровевший видом и голосом Хасар. Он, приосанившись, сидел по его правую руку. – Они сказали, чтобы мы к ним обращались каждый раз, когда будет нужда.
Мать накладывала в корытце перед Тэмуджином куски вареной гусятины.
– Вот, Хачиун с Бэлгутэем сегодня на заре охотились и настреляли на несколько дней, – говорила она. – Прошлое лето мы на зверином мясе прожили, а теперь вот на птицу перешли.
Тэмуджин вспомнил о том, как мать угощала гусиным мясом отца, когда тот приезжал домой от своих табунов.
– Онгутов здесь не было? – берясь за мясо, спросил Тэмуджин и невольно покосился на молчаливую Сочигэл.
– Ни там, на Керулене, ни здесь, на Ононе, слава западным богам, мы их ни разу еще не видели, – сказала Оэлун, с благодарностью оглядывалась на онгонов. – А если и появятся они, то Сочигэл-эхэ заступится за нас, прогонит их…
– Чего им тут у тайги искать, – беспечно усмехнулся Хасар. – Ведь они добычу берут большими стадами, сотнями голов, а на таких, как мы, и не смотрят.
Тэмуджин внимательно посмотрел на Сочигэл. Та подняла на него взгляд.
– Что, Тэмуджин-аха, ты удивлен словами матери? – спросила она. – Ты думал, что после смерти Бэктэра я стала вам врагом?
Тэмуджин молчал, выжидая. Отрезал мелкими кусками от гусиного крыла и клал себе в рот, медленно пережевывая.
– Нет уж, ты не отводи глаза, – Сочигэл требовательно смотрела на него, – давай уж мы с тобой сразу до конца обо всем договорим.
Тэмуджин отложил нож, молча посмотрел на нее.
– После того, как ты убил Бэктэра и тебя забрали нукеры Таргудая, прошло много времени, и у меня было о чем подумать. Поначалу я всех вас возненавидела, а потом, после долгих дум я поняла: без единства нам не выжить, не подняться вам, сыновьям Есугея, не вернуть отцовского улуса. Мне у своих сородичей онгутов делать нечего, меня там никто не ждет. Когда я услышала, что пришли мои соплеменники, я даже радости никакой в себе не почувствовала, хотя я уверена, что мои родные братья в этом войске пришельцев и, может быть, они сейчас разыскивают меня. Не греет мое сердце кровь родная, я вся стала вашей… хорошая или плохая, а уж давно ваша. Одна моя надежда – поднять этого моего сына, Бэлгутэя. Теперь я знаю, что ты, Тэмуджин, вернешь улус отца. Ты не погиб в плену у такого страшного человека, как Таргудай, а теперь смог и уйти от него. Тебя за человека считают такие хитрые и умные люди, как шаман Кокэчу и отец его Мэнлиг, значит, ты и вправду поднимешься. Но об одном тебя попрошу: не оставь моего Бэлгутэя. Пусть он будет защищен тобой от врагов и нужды, тогда и мое сердце успокоится. Я не требую клятвы, только скажи мне, матери, что ты как брата своего будешь всегда защищать моего сына…
Сочигэл горящими глазами смотрела на него, а Тэмуджин, чувствуя, как сваливается с него тяжелая ноша вины за Бэктэра и великое облегчение охватывает всю его душу, сказал:
– Налейте мне молока в отцовскую синюю чашу.
Оэлун с готовностью достала с полки чашу, налила ковшиком из подойника и поставила перед ним. Тэмуджин взял нож, которым он только что резал гусятину, полоснул по большому пальцу своей левой руки рядом со старым шрамом – от клятвы с Джамухой. Кровь струей полилась из раны, густо окропила молоко в чаше. Придавив рану, Тэмуджин подал ножик Бэлгутэю.
– Капни от своей руки.
Тот, еще не до конца понимая, торопливо надрезал и выцедил несколько капель. Тэмуджин поднял чашу и сказал:
– Сейчас мы с Бэлгутэем выпьем кровь друг у друга и станем не сводными, а родными братьями. И мать Сочигэл будет мне тоже родной матерью.
Отпив половину, он отдал чашу Бэлгутэю. Тот гулкими глотками допил до дна.
– Теперь мы с тобой стали родными, – сказал Тэмуджин, с улыбкой глядя на него. – Отныне ты будешь сидеть рядом с Хасаром, а Хачиун и Тэмугэ будут слушаться тебя так же, как Хасара и меня. Садись на свое место.
Бэлгутэй, покраснев от смущения, пересел на уступленное место Хачиуна.
– Такими и будут ваши места до конца наших дней, – провозгласил Тэмуджин и посмотрел на мать.
Та без слов достала домбо с архи, расставила чаши. Тэмуджин перехватил у нее тяжелую посудину, налил для мужчин по глотку.
– Выпьем за наш новый закон, и чтобы потом никто не посмел нарушать его.
Выпили разом. Тэмугэ закашлялся, сморщив лицо, на глаза его выступили слезы. Сочигэл стукнула его по спине, сунула в руки чашу с айраком. Тэмуджин налил снова – для матерей и старших братьев. Выпили.
– Теперь я спокойна, – сказала Сочигэл, вытерев слезу под краем глаза. – Теперь я за всех вас жизнь свою отдам, не раздумывая, пусть первой же молнией разразит меня Ясал Сагаан Тэнгэри, если я лгу… Эх, если бы боги дали мне разума немного раньше…
– Ну, не будем вспоминать плохое, – остановила ее донельзя довольная случившимся Оэлун. – Бэктэр теперь с отцом, а нам дальше налаживать жизнь…
– Да, Оэлун-эхэ, – согласилась та. – Давай-ка налей мне еще, чтобы в голове зашумело и мне сегодня больше ничего не надо…
Та налила ей полную чашу. Сочигэл жадно выхватила у нее из рук, осушила в три глотка.
«Многое изменилось в семье, пока меня не было дома, – подумал Тэмуджин. – Но все это, видно, к лучшему…»
Он вдруг почувствовал огромную усталость во всем теле и с виноватой улыбкой оглядел матерей и братьев:
– Давайте-ка я теперь посплю хорошенько, а то все эти дни я спал одним глазом, да на голой земле…
– Ложись, ложись на свое место, – тут же подхватила мать, вставая.
Она постелила ему новый войлок и выгоняла братьев из юрты:
– Потом поговорите с братом, а теперь не мешайте ему отдыхать…
Тэмуджин, едва сомкнув глаза, провалился в сон. Обе матери сидели рядышком у очага, взявшись за руки и глядя на спящего, неузнаваемо повзрослевшего Тэмуджина.
III
Тэмуджин заново привыкал к своему дому. Наслаждаясь свободой после плена и вниманием родных, отъедаясь от застарелого голода, два дня он предавался отдыху, не делая почти ничего, валяясь на шкурах и бродя по окрестностям стойбища.
Осмотрел своего жеребца. Тот не забыл его и сразу потянулся к нему, взволнованно храпя и вздрагивая.
– Кто-нибудь на него садился после меня? – спросил он у Хасара.
– Да он не дается никому, – махнул рукой тот. – Раньше при тебе я садился на него, а сейчас и прикоснуться к себе не дает. Так и проходил неоседланный весь год. А мы на своих конях ездили.
Пересмотрел оружие. Саадаки, хоромго и два его лука, разогнутые, без тетив, были спрятаны в отцовский сундук; копье и три мадаги, по-прежнему остро отточенные, висели на стене. Братья бережно хранили его оружие.
– Много стрел потерялось?
Братья потупили взоры.
– Зимой часто охотились в тайге, – хмуро отвечал Хасар. – Стрел двадцать в сугробах затерялось.
Тэмуджин внимательно приглядывался к своим домочадцам. За долгое время разлуки многое в семье изменилось. Сильно изменились братья, почти не слышно было среди них прежнего беззаботного смеха, задиристых насмешек друг над другом. Разговоры у них стали немногословны, слова по-взрослому обдуманны и Тэмуджин, вслушиваясь в них, немало удивлялся своим братьям. «Видно, смерть Бэктэра и мой плен непросто им дались, – понял он. – Ума даже у Хасара заметно прибавилось…»
Хасар, без него верховодивший братьями, уступил ему место вожака и теперь покрикивал на тех, кто недостаточно быстро исполнял его приказания. Хачиун и Бэлгутэй держались вместе, и, было видно, хранили скрытое недовольство засильем Хасара. Пятилетний Тэмугэ, неведомо у кого научившийся метать ножи, скрывал это от других братьев и показал свое искусство Тэмуджину. Он увел брата в лес и, хвастаясь перед ним, с десяти шагов четкими, сильными взмахами втыкал свой маленький нож в старый замшелый пень.
– Только им не говори, – сказал он брату, головой показывая в сторону юрт. – Я хочу сначала хорошенько научиться, а потом покажу всем.
– Братья обижают тебя? – спросил его Тэмуджин.
– Нет, теперь меня никто не трогает, – улыбнулся тот, – еще осенью мать запретила всем нам ругаться между собой и сказала, что проклянет того, кто даже звук издаст против родного брата.
Сестрица Тумулун, подросшая и окрепнувшая на ногах, уже помогала матерям, таскала к очагу аргал и была на побегушках у старших. Неулыбчивым лицом и острыми раскосыми глазами она становилась похожа на отца, а одинокое детство, видно, приучило ее к долгому молчанию. Сидя на женской стороне, она подолгу внимательно следила за каждым движением Тэмуджина, не говоря ни слова, но на просьбы подать что-нибудь откликалась мгновенно, бегом подносила чашку с айраком или ножик со стола.
* * *
Еще по дороге домой, сразу, как он освободился от плена, Тэмуджина стали одолевать мысли о предстоящей жизни. С тревогой думал он о том, что теперь будет в ононской степи, когда ее захватили чужеземцы. Неизвестно было, что теперь собираются делать другие монгольские рода, когда борджигины убежали в низовья – думает ли кто-нибудь о том, чтобы выгнать врагов из владений племени?
«Что теперь станет с отцовским улусом? – бился он над главным вопросом. – Войско пока в целости, а как же табуны и стада?..»
После того, как множество скота было захвачено чужеземцами, требовать отцовские табуны от Таргудая становилось труднее, хотя вся вина и оставалась на нем: по закону кто взял, тот и должен отдавать.
Мысли эти не оставляли его и по возвращении домой. Когда мать рассказала ему о своем зимнем разговоре с Мэнлигом, о том, что тот надеется восстановить отцовский улус и даже говорит об этом с людьми, Тэмуджин впервые за два года после смерти отца воодушевился по-настоящему. И на третий день после приезда, взяв с собой Бэлгутэя – показывать дорогу – поехал через горы в верховье Керулена.
Мать, провожая их в путь, предупреждала, что Кокэчу в эти дни собирался в поездку по кочевьям джадаранов. Так и вышло: когда они приехали в стойбище Мэнлига, с отцом были лишь младшие братья Кокэчу.
Мэнлиг встретил его с обрадованной улыбкой на лице, приказал сыновьям зарезать овцу. Усадив его в своей юрте, он угощал крепкой хурунгой с молочными пенками и, одобрительно оглядывая его, говорил:
– Плен не сломил тебя, в твоих глазах горит отцовский огонь и это меня радует. Канга укрепила тебе шею, это тоже видно со стороны, а сильного человека люди всегда боятся и уважают… Значит, тайчиутский плен принес тебе благо. Как ты думаешь?
Тэмуджин, заранее обдумывавший свой разговор с Мэнлигом, говорил осторожно.
– Говорят, ни один день, прожитый человеком, не проходит без пользы…
– Это слова взрослого человека, – снова улыбнулся Мэнлиг. – Шаманы предсказывали, что если тебя Таргудай не сломит в первые два года, то не сломит уже никогда. Ты вырвался из его когтей и можешь больше не бояться его…
– Как же я могу не бояться его, брат Мэнлиг? – не сдержал удивления Тэмуджин. – Ведь он не успокоится, пока не поймает меня…
– Ему скоро дадут понять, что тебя нельзя трогать, – сказал Мэнлиг и загадочно, без улыбки посмотрел на него.
– Кто? – спросил Тэмуджин.
– Есть люди, – коротко ответил тот. – И больше не думай об этом… Если ты хочешь поднять свое знамя, то врагов у тебя и без Таргудая будет немало, поэтому нам с тобой надо будет хорошенько подумать, как тебе обойти их всех…
«Кто эти враги?» – встрепенувшись, хотел спросить Тэмуджин, но тут же сдержался – решил сначала хорошенько выслушать его.
– Когда в табуне подрастает молодой жеребец, то это не нравится другим жеребцам, и они стараются его затоптать. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Тэмуджин кивнул.
– Поэтому тебе нужны будут верные и знающие люди. Без них улус тебе не собрать, не защититься от врагов. И надо тебе сразу понять, что дядья-кияты тебе не помощники. Они трусливы и коварны, в любое время готовы предать. Тебе нужны другие люди, – Мэнлиг испытующе посмотрел на него.
– Знаю, дядья мои ненадежны, – согласился Тэмуджин и спросил: – А у вас есть на примете другие люди?
– Я понемногу прощупываю бывших воинов твоего отца и отбираю лучших… есть люди, которые нам сгодятся.
Обрадованный поддержкой бывалого нукера, Тэмуджин старался показывать свое уважение к его возрасту, слушал вежливо и подолгу молчал, не перебивая. Но когда, наконец, жена Мэнлига внесла горячее мясо и расставила чаши и блюда, Тэмуджин, как и подобает нойону в юрте нукера, почти не притронулся к мясу. Мэнлиг, поняв смысл его поведения, не показал обиды и продолжал вести приличный разговор.
Улучив время, Тэмуджин спросил его о том, что делается в степи, как люди смотрят на пришельцев.
– Ждут, когда они уберутся, – просто сказал Мэнлиг, – как ждут, когда уйдет вода после наводнения. Они пришли за своими обидчиками, чтобы отомстить, но достать их не смогли, вот и грабят других, чтобы не уйти без добычи. Но долго они здесь не пробудут, потому что им нельзя надолго оставлять и свои курени: у них есть свои враги и те не дремлют…
Под конец, тщательно выбирая слова, стесняясь, Тэмуджин сказал:
– Я не знаю, какие табуны тайчиуты смогли спасти от пришельцев, а какие утеряли. Как же мне быть, если отцовские табуны попали в руки врагов?
Мэнлиг, снисходительно улыбаясь, объяснял ему:
– Не об этом ты должен сейчас думать. Для тебя самое главное то, что сохранилось войско, и тысячники твоего отца согласны встать за тебя – это главное, а не что-то другое. С таким войском ты со временем и не такое владение добудешь… А нынешняя смута с онгутами, то, что пришли чужеземцы и хорошенько встряхнули наше племя, так это нам даже на руку…
– Как это нам может быть на руку? – удивился Тэмуджин.
– А так, что если бы не это нашествие, все продолжалось бы по-старому, так и тянулось бы все еще сто лет: тайчиуты со своим Таргудаем верховодили среди борджигинов, вокруг них тянулись другие и никакой другой жизни люди не хотели бы знать. А сейчас народ начинает понимать, что Таргудай даже в плохие вожди не годится, что он ведет всех в пропасть. Когда уйдут чужеземцы, рода останутся как собаки без хозяев, будут драться и рвать куски из пастей друг у друга. Кровью обольются все и вот тогда поймут они, что нельзя жить без единого вожака. А тут подрастешь ты, правнук хана Хабула, и покажешь всем отцовское нутро… Других вождей в племени не видно, и не скоро такой покажется. А мы тебе поможем. Войско твое мы сохранили…
Уезжал от него Тэмуджин домой в тот же день внутренне просветленный: вот он, путь к отцовскому улусу! Правда, смущало его то, что Мэнлиг в разговоре то и дело держался с ним свысока, говорил наставительно и поучающе, но Тэмуджин махнул на это рукой: «По старой привычке за маленького принимает, это пройдет… Да и с Кокэчу, с сыном его мы ведь ровесники, в детстве вместе играли, вот и смотрит как на подростка, поучает… А пройдет время и все само уладится».
IV
Тэмуджин с Бэлгутэем отдалились от стойбища Мэнлига едва на полтора перестрела, когда из соседней юрты вышел Кокэчу. Он оглянулся на краснеющий круг закатного солнца и, стоя у стены, прищурившись, долго смотрел на удаляющихся вдоль ивовых зарослей по крутому берегу Керулена двоих всадников.
Дождавшись, когда они скрылись за изгибом, Кокэчу вышел из тени юрты и подошел к отцу, все еще стоявшему у коновязи.
– Умный будет человек, – задумчиво сказал Мэнлиг и испытующе посмотрел на него. – Такого непросто будет держать в узде.
– Удержу, – с уверенной улыбкой сказал Кокэчу. – Я его хорошо знаю.
– Тогда надо начинать его приручать уже сейчас, пока он не окреп духом, а то заматереет, наберется отцовских повадок… и будет поздно.
– Из наших рук он не вырвется, отец, – пообещал Кокэчу. – Нам надо только его обязать, чтобы улус свой он из наших рук получил, а не со стороны. И тогда он с головой будет наш… у него есть одна слабая черта: он испытывает благодарность к тому, кто ему помог.
Они вместе пошли в юрту. Отец налил в две чаши архи, взял свою и выпил до дна. Беря из корыта остывающее ребро и откусывая, он заговорил:
– Нужно сделать так, чтобы Таргудай отныне как огня боялся трогать Тэмуджина, чтобы он и думать про него опасался. Надо послать к нему пеших шаманов[26] с разговором, чтобы хорошенько его припугнули, или сделать на него обряд и наслать какой-нибудь сон.
Кокэчу пригубил свою чашу и поставил на стол. Долго сидел в раздумье, шевеля тонкими бровями.
– Наших людей он не станет слушать, – сказал он. – У него есть свои шаманы, а те ему другое нашепчут… Я нашлю на него сон, а уж своего видения он испугается.
– Это нужно сделать побыстрее, – говорил Мэнлиг, – пока он спьяну опять не натворил чего-нибудь.
– Сделаю сегодня ночью, – кивнул Кокэчу.
– Почему ночью? – нахмурился Мэнлиг. – Опять будешь черных богов призывать?
– Без них нельзя обойтись, – пожал тот плечами. – Ведь Таргудая надо хорошенько напугать.
– Тогда отойди подальше от стойбища.
– Мне будет нужна одна черная овца.
– Возьми из стада…
В сумерках Кокэчу, взяв с собой троих младших братьев и свое шаманское снаряжение, ушел в сторону леса. Гнали они с собой черную двухлетнюю овцу. Двое братьев тащили большой чугунный котел, снятый с внешнего очага, густо облепленный сажей. Обвязав ее волосяной веревкой, они прикрепили его к длинной палке и несли на плечах. Третий брат нес большую суму с архи и угощениями для богов.
Стали у опушки. Темнело быстро. Они натаскали из леса березовых сучьев, разожгли огонь. Кокэчу достал из сумы туес с архи, наливая в черную железную чашу, угостил огонь и, бормоча под нос молитвы, щедро побрызгал на восемь сторон. Налив до краев, он выпил сам, потом по очереди налил братьям.
Не теряя времени, он убрал посуду в траву и приступил к делу. Двоим старшим он приказал зарезать овцу, а сам с помощью младшего брата стал готовить себя к обряду. Тот осторожно снял с днища котла сажу, в маленькой чаше размешал ее с рыбьим жиром до густого черного масла и тщательно смазал ему всю левую сторону лица. Другую сторону намазали лошадиной кровью, которую они дома выцедили из жилы черного жеребца и принесли в туеске. Брат старательно обводил ему глаза и рот, проводя черту по лбу и носу.
Наконец он закончил и Кокэчу, вдруг став похож на чудовищную птицу Абарга-шубун из страшной сказки, начал одевать свою шаманскую одежду. Надел на голову круглую войлочную шапку, сверху насадил железную корону с оленьими рогами. Одел халат из шкуры с пришитыми спереди и сзади звериными онгонами из черного железа, и взялся за бубен.
Братья быстро свежевали овцу, а Кокэчу, стоя рядом, забил в бубен, обратив лицо в сторону восточного неба, стал призывать старшего сына главы всех черных небожителей:
- Сэг, сэг, сэг!..[27]
- Хан Эрлиг, нойон восточных сыновей,
- Вам посылаем кровавую дань…
- Жене вашей Эхэ-Нур-Хатун
- В черный чугунный котел,
- В тот, что размером, как мы видели,
- Будет вширь с бескрайнее озеро,
- В глубину будет триста алданов,
- Посылаем малую дань…
- Самому вам на праздник –
- На безлунную черную ночь…
- Арзу с десяти перегонок,
- Хорзу с двадцати перегонок…
В этом месте младший брат открыл два новых туеса и полными чашами стал брызгать сначала арзу, а потом хорзу в восточное небо. За ним другой брат стал брызгать кровью зарезанной овцы.
Овцу братья разделали, не отделяя голову и копыта от шкуры. Когда все было готово, Кокэчу умолк, отложил бубен, и они понесли овечью шкуру с головой и копытами к лесу. Нашли молодую развесистую березу и на длинных палках набросили шкуру на верхние ветви – головой в восточное небо, растянув копытами в стороны.
Из ключа принесли воды и, налив в наполненный мясом котел, поставили на огонь.
Пока варилось мясо, Кокэчу приказал двоим старшим братьям нарвать травы и сделать чучело человека, а сам снова взялся за бубен и продолжал молиться. Теперь он просил Эрлиг-хана помочь ему заставить тайчиутского Таргудая отказаться от преследования Тэмуджина и его семьи.
Младший брат, помешивавший в котле оструганной палкой, обернулся и негромко сказал:
Читать бесплатно другие книги:
