Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

XII

Оэлун сидела в юрте одна и зашивала рваную дыру на овчинном полушубке Хасара, когда у нее вдруг остро кольнуло в груди. Она схватилась левой рукой там, где сердце, удивленно и испуганно застыв взглядом, осторожно отдышалась. Посидела, отставив полушубок в сторону, вслушиваясь в себя: знакомое чувство тяжелой, вяжущей душу тревоги отчетливо легло внутри нее и через несколько мгновений, когда мысли, пометавшись в поисках причины ее беспокойства, остановились, она уже была уверена: что-то случилось с Тэмуджином.

Лихорадочно перебирая в голове все, что могло с ним быть – гнев Таргудая, драка на ножах со злыми тайчиутскими юношами, падение с дикого коня – она проворно вскочила с места, превозмогая охватившую руки и ноги мелкую дрожь, одела шапку и пояс, из подойника на бегу зачерпнула в чистую чашу утреннее молоко и, подставляя снизу ладонь, чтобы не пролить, выскочила из юрты.

Не глядя на удивленно обернувшихся к ней Хачиуна и Бэлгутэя, которые, нарезав из-под снега травы для двух телок, слаживали ее у молочной юрты, она быстро подошла к коновязи и обратила отчаянный взор на солнце, выглядывавшее из-за синеватых туч. Сухо блестя измученными внутренней болью глазами, глядя на тусклый желтый круг, она протянула одну руку назад, хриплым голосом крикнула:

– Травы мне подайте!

Хачиун с Бэлгутэем наперегонки подбежали с пучками ковыли, сунули ей в шершавую темную ладонь. Торопливо макая сухими ломкими кисточками в молоко, проливая через край, она брызнула в небо широким взмахом и пронзительно закричала:

– Хозяин небесного огня, хозяева западного и восточного неба, вы видите, что творится на земле, посмотрите на моего старшего сына Тэмуджина, отпрыска кият-борджигинского Есугея, защитите его от опасности… возьми любого другого вместо него, но этого, хозяина нашего очага и знамени, оставьте!..

Оэлун обернулась к Хачиуну и Бэлгутэю с отчужденным, холодным взглядом, строго крикнула им:

– На колени!

Те послушно пали в снег, опустили головы.

– Этих двоих поднесу вам, живущим на небе, только спасите моего старшего сына! – громко взывала она, продолжая кропить молоком.

Из молочной юрты выскочили все остальные домочадцы и встали, испуганно слушая молитву Оэлун-эхэ небесам…

XIII

Тэмуджин, наконец, вышел к опушке. Он осмотрел крайние заросли, выбрал кусты погуще и, встав за ними, бросил свою ношу – седло с убитого коня – в снег. Отдышался, оглядывая открытое пространство перед собой.

Облавный круг здесь заметно сузился, воины в цепи стояли уже в десяти шагах друг от друга. Ближний край его был в шагах полуторастах от него. Звери еще не вышли из тайги. Оттуда, не смолкая, доносился ёхор, и по звуку его было слышно, как приближаются к выходу загонщики.

Тэмуджин перевел взгляд на большую толпу всадников, черневшую на дальнем от леса краю – это было основание облавных крыльев. Там стояли нойоны и нукеры, ждали, когда появятся перед ними звери. Вглядевшись, он выделил грузного, в черной дохе и лисьей шапке всадника на кауром жеребце – это был сам Таргудай. Он неподвижно смотрел в сторону горной долины, не оглядываясь на других нойонов, которые, переглядываясь между собой, размахивая руками, толпились позади него.

Тэмуджин постоял на месте, раздумывая. Вздохнув, он поднял из снега седло и, решительно выйдя из леса, зашагал в сторону нойонов. Краем глаза он заметил, как в цепи с ближнего края всадник на соловом коне оглянулся, увидел его и сказал что-то другому. Тот, затем и другие всадники, обернулись и удивленно смотрели на него.

Тэмуджин шел, в душе набираясь твердости и убеждая себя в том, что он решил верно, надумав идти прямо к Таргудаю – сейчас, а не позже, когда тому уже доложат о неудаче с его убийством и тот успеет обдумать все и принять новое решение.

«Сейчас он еще ничего не знает, – напряженно обдумывал он, шагая по хрусткому снегу. – Он думает, что я уже мертв: ведь тот, кто свалил на меня дерево, наверно, был кто-то из загонщиков или даже сам десятник, и еще не успел доложить о том, что с убийством ничего не вышло. И сейчас Таргудай, вдруг увидев меня живым, должен растеряться и сразу не сможет ничего решить… Будет показывать вид, что испугался за меня, – гадал он о предстоящей встрече. – Наверно, будет ругать десятника, что плохо смотрел за мной, или наоборот, меня будет ругать за то, что неосторожно езжу по лесу, за то, что коня погубил, но тогда я при всех скажу, что это десятник показал мне дорогу под мертвое дерево…»

Тэмуджин шел и видел, как воины, заметившие его, передавали о нем другим. Те оглядывались, смотрели на него и передавали дальше, и скоро их перекличка дошла до самого Таргудая. Крайний в цепи всадник что-то крикнул нойонам, указывая плеткой в его сторону, те разом повернули взгляды и Таргудай, увидев его, долго смотрел на него. Тэмуджин, не спуская глаз, следил за ним. Расстояние между ними было еще немалое, до полутора перестрелов, еще и лиц нельзя было по-настоящему различить, но Тэмуджин уже чувствовал, как тот давит на него тяжелым взглядом своих красных бычьих глаз.

Через некоторое время Таргудай повернул голову в другую сторону и, было видно, что-то сказал нукерам – один из троих всадников, что стояли за его спиной, потянувшись, взял за поводья заводного коня, стоявшего рядом, и рысью поскакал навстречу Тэмуджину. «Глупо он поступил, – сразу подумал Тэмуджин. – Сначала дождался бы и спросил, где мой конь, а потом уже своего давал. А так он показал, что уже знает, что с моим конем… Значит, растерялся и не обдумал, как нужно себя вести. Это хорошо…»

Тэмуджин узнал в приближающемся всаднике Унэгэна, того, который снаряжал его на охоту и выдавал ему оружие. Приблизившись, тот пристально всматривался в него, оглядывая с ног до головы, и было видно, что сильно удивлен.

«Он тоже все знает, – подумал Тэмуджин. – Не то по-другому смотрел бы… что он, не видел людей, которые потеряли лошадь?… Другой стал бы смеяться надо мной, а этот нет, он все знает…»

– Что с конем? – спросил Унэгэн, все еще удивленно оглядывая его.

– Деревом придавило, – сказал Тэмуджин и подал ему седло с уздой.

Он крепко взял под уздцы норовистого буланого коня, закинув поводья ему на шею, крепко схватился за гриву и взобрался в остывшее на морозе седло. Повернул и первым поскакал в сторону толпы нойонов.

Таргудай встретил его с настороженным и, как показалось Тэмуджину, растерянным взглядом.

– Сын Есугея на облавной охоте потерял коня, – напряженно усмехнулся он. – Что случилось?

– Сухое дерево упало прямо на меня, – невозмутимо глядя ему в глаза, произнес Тэмуджин. – Коня придавило, а я жив остался…

– Коня насмерть придавило, а ты жив остался? – удивленно переспросил Таргудай.

– Ему суком переломило хребет, он не мог встать на ноги, и я его зарезал, – сказал Тэмуджин, запоздало вспомнив, что забыл свою мадагу помазать кровью и тут же решая: «Скажу, что снегом вытер».

Таргудай молчал, глядя на него. Нойоны и нукеры, примолкнув, выжидательно посматривали на них обоих. В толпе позади других нойонов Тэмуджин заметил потупленные лица детей Хутулы, еще дальше – испуганное лицо Даритая, злобно нахохлившееся, темное от мороза – Бури Бухэ.

– Зарезал, говоришь? – спросил Таргудай. – А чем ты его зарезал?

– Мадагой…

Таргудай, помедлив, подозрительно глядя на его мадагу, сказал:

– А ну, покажи его.

Тэмуджин вынул лезвие из ножен.

– А почему он у тебя чистый?

– Я его протер снегом.

Таргудай снова помолчал, давя на него тяжелым бычьим взглядом. Тэмуджин сидел в седле, удерживая нетерпеливо переступавшего ногами коня и смиренно потупив глаза.

– А десятник тебя видел?

– Нет. Я не стал докучать ему с этим делом… облава уже спускалась вниз и наши двинулись вперед, ему уже не до меня было. А я снял седло с коня и пошел к вам.

– Дух у парня есть, – наконец облегченно усмехнулся Таргудай и затем расхохотался. – Его только что чуть насмерть не задавило, а он снегом чистит свой нож от лошадиной крови. Да, это истинный монгол, что вы думаете?

Он обернулся к другим нойонам и те, соглашаясь с ним, замотали лисьими, выдровыми и росомашьими шапками, загомонили:

– Есть, есть мужской дух у парня…

– Хоть плохой, а свой…

– На войне такой пригодится…

– Ладно, – Таргудай прервал смех, похолодев лицом, и обернулся к Унэгэну. – Возьми с собой нескольких рабов и поезжай по его следу. Рабы пусть вытаскивают коня и режут себе на корм, а ты найди десятника и хорошенько поговори с ним, спроси с него: почему он не смотрел за моим племянником, почему допустил такое, а потом мне скажешь… Понял?

– Понял, – тот повернул коня в сторону толпившихся неподалеку пеших людей.

– А ты, – Таргудай снова повернулся к Тэмуджину. – Сегодня побудешь здесь, а завтра снова пойдешь с загонщиками. Ты еще молод, чтобы стоять с нами и ждать готовой добычи, должен еще побегать на благо племени.

Тэмуджин поклонился ему и отъехал в сторону киятских нойонов.

Даритай при его приближении беспокойно забегал глазами, суетливо толкнул коня гутулами, трогая в сторону детей Хутулы. Бури Бухэ сидел на своем знакомом Тэмуджину вороном жеребце, хмуро опустив покрасневшие веки, и не поднял взгляда, когда он подъехал и встал рядом с ним.

– Хорошо ли живете, дядя Бухэ, – негромко сказал ему Тэмуджин.

– Неплохо, – пробурчал тот под нос и тронул коня на шаг вперед, показывая, что не желает больше разговаривать.

«Не хотите со мной связываться, – уязвленно подумал Тэмуджин. – От страха перед Таргудаем потеряли стыд… Ладно, сейчас и мне не до этого… – он силой заставил себя думать о другом: – Завтра мне снова идти с загонщиками, а там… Падающих деревьев, наверно, на этот раз уже не будет, но все же буду держаться на виду у загонщиков, а при людях они меня не тронут».

Переведя дух, отдышавшись от пережитого волнения, он застыл в седле, радуясь выпавшему на короткое время покою и давая отдых своему усталому телу.

С бесстрастным, равнодушным видом глядя вперед, на поднимающуюся в горы тайгу, он со стороны чувствовал на себе любопытные взгляды родовых нойонов, и решал: «Ночью буду за одним костром с Таргудаем, сейчас при нем, пожалуй, будет безопаснее, чем даже с родными дядьями – при них и резать будут, а они промолчат…»

XIV

Оэлун сразу осознала то, какое облегчение для всей семьи принес Тэмуджин, предав казни сводного брата. Она и до этого, видя, как безумствует в неуемной злобе Бэктэр и то, какой раскол он вносит в семью в эту трудную пору, и с ужасом гадая, к чему со временем все это может привести, не раз ловила себя на мысли о том, что прибрал бы уж к себе этого сына отец его Есугей.

Хоть и ругала она беспощадно Тэмуджина и Хасара в тот день после убийства, не умолкая до самого заката и бросая в них самые жестокие обвинения, делала она это лишь для Сочигэл и Бэлгутэя, жалея их, а сама чувствовала на сердце лишь облегчение: теперь ее семье уже не грозит распад.

Сочигэл, узнав о случившемся от Бэлгутэя, с плачем прибежавшего к ней тогда с той злополучной поляны, целый день безутешно провыла, валяясь на истоптанном травянистом полу в молочной юрте. Все остальные в большой юрте снаряжали Бэктэра в дорогу и слышали ее – порой им казалось, что волчица поселилась у них во втором доме, так сходен был ее тоскливый плач с воем дикого зверя.

Ночью Сочигэл, придя в большую юрту и сидя рядом с Бэктэром, готовым в путь к отцу и в черном бархатном халате восседающем за накрытым столом, она одна выпила средний туес арзы. И сквозь неумолчный плач говорила Бэктэру:

– Прежде я тебе говорила не показывать своего нутра перед отцом Есугеем, предупреждала, что казнит, не пожалеет. А оказалось, что опасаться надо не его, а сына… Я не заметила этого зверя, не уберегла тебя… Теперь, когда придешь к отцу, служи ему верно, другого пристанища у тебя нет… А я твоему отцу скажу, что и он виноват в том, что случилось, пусть он себя винит…

Оэлун, сидя на своем месте и молча слушая ее, думала про себя: «Глупая женщина, она и в тот мир хочет перебросить этот спор…»

Сочигэл с той поры сникла, замкнулась в себе и почти ни с кем не разговаривала – даже со своим младшим сыном Бэлгутэем. Она пристрастилась к вину: как только накапливалось немного хурунги, не дожидаясь Хоахчин, она сама принималась ставить котел. Выгнав сколько-нибудь архи, пила его тут же, горячим, быстро пьянела и болтала обо всем подряд, заговаривалась, бессвязно бормоча себе под нос. В остальное время целыми днями в молчании просиживала у очага без дела, все думала о чем-то своем, тупо глядя на безмолвную пляску огня в костре. Раньше нарядная и прихотливая к себе, теперь она ходила в одном и том же старом замаранном халате, несмотря на то, что в сундуках у нее до сих пор еще хранились нетронутые шелковые и бархатные наряды, густо пересыпанные засохшими цветками пахучих горных трав.

И после того, как нукеры Таргудая увезли Тэмуджина, Оэлун продолжала убеждаться в непростых достоинствах своего старшего сына. Сначала она была удивлена тем, с какой готовностью по первому ее слову прибыли хамниганские друзья Тэмуджина и по-свойски заботливо, не мешкая, помогли им уйти из опасного места. По дремучим дебрям и горным скалам они как на руках перевели их со всем немалым скарбом в верховья Керулена, недосягаемые для тайчиутов, и помогли им здесь устроиться. И сами потом целых десять дней простояли неподалеку от них, выше по реке, пока они не освоились на новом месте, и лишь потом, попрощавшись и наказав им при нужде обращаться к ним, ушли на свои зимние угодья.

– Это вашего старшего брата заслуга в том, что мы смогли уйти из опасного места, – не уставая, внушала Оэлун остальным сыновьям. – Если бы не его дружба с хамниганами, нам сейчас оставалось бы сидеть в той теснине и в страхе дожидаться нападения разбойников или самого Таргудая…

Через полтора месяца после их прибытия на новое место их разыскал Кокэчу и сообщил, что на Аге улусы Бури Бухэ и Ехэ Цэрэна подверглись нападению меркитов, а Ехэ Цэрэн погиб в битве с ними. Это еще больше убедило Оэлун в проницательности и недетском уме Тэмуджина. Она с ужасом представляла себе, что было бы с ними, послушайся тогда он своих дядей и окажись все они в тех улусах.

«Как же это он смог усмотреть такое!» – не переставала про себя поражаться она. – Ведь простой человек никак не мог почувствовать что-то плохое в том, чтобы пойти жить к сородичам. Ни Бэктэр, ни мы с Сочигэл ведь своими взрослыми сердцами не почувствовали никакой опасности… А он что-то увидел, угадал своим чутьем, видно, сердце у него большое, больше чем у обычных людей…»

Обдумывая все это, она приходила к выводу, что у Тэмуджина просыпается внутреннее око, неприсущее простому человеку – не иначе, дар от его предков, великих древних дарханов. С горьким раскаянием вспоминала теперь Оэлун про то, как они все озлобились на него, как травили ему душу своими глупыми упреками после того, как он отказался идти к дядьям.

– Все мы пошли на поводу своих коротких умишек, – выговаривала она домочадцам, старательно обходя при этом имя Бэктэра. – Один наш Тэмуджин оказался мудрым и прозорливым. Что было бы, если он тогда не отказал бы дядьям и мы пошли за ними? Ведь мы все погибли бы или облизывали сейчас чужие чаши и кланялись за милость… Благодаря только вашему брату мы сейчас живы и независимы. Раз уж выходит так, что все мы с вами своими никчемными головами не способны даже понимать того, что вокруг происходит, мы должны молча повиноваться нашему старшему брату. Когда он снова прибудет к нам, то отныне ни слова, ни звука поперек ему, смотрите у меня все! Всем только повиноваться, а не то я прокляну вас своим материнским словом…

В тот же свой приезд Кокэчу помолился духам предков Тэмуджина и сделал трудный и долгий обряд для защиты его от нападок чужих духов. Со страхом смотрели они, как у большого костра, разожженного перед их коновязью, бесновался Кокэчу в своем шаманском исступлении, грохоча своим бубном и на каком-то почти непонятном древнем языке призывая их борджигинских предков. Три больших туеса арзы – чашу за чашей – вылил он в огонь и девяносто девять раскаленных камней облизал. Выбирал железными щипцами из огня бело-красные пышущие жаром комки и с треском и шипением проводил по ним длинным своим шершавым языком. Своей шаманской плетью он ожесточенно хлестал воткнутые в снег толстые сосновые сучья, грозя бросить их в огонь, – отгонял злых духов от Тэмуджина…

После, оставшись с ним наедине в большой юрте, Оэлун усадила его на хоймор и, сев рядом, взмолилась к нему:

– Ты уж, Кокэчу, скажи мне, матери, открыто: будет жив наш Тэмуджин или нет? Что боги тебе говорят об этом?

Но тот не дал прямого ответа, сказав лишь:

– Каждое утро кропите солнцу и небу молоком и молите о его спасении. Большего сказать не могу… – помолчав, он перевел разговор: – Скоро поближе к вам подкочует мой отец и вам будет легче пережить зиму.

Оэлун про себя обиделась на него – разве нельзя было сказать про сына яснее? – но с тех пор не забывала после утренней дойки обильно брызгать на восток белой пищей, неизменно прося одно и то же:

– Хозяева неба и земли, храните моего сына…

* * *

Перед большими снегами ниже от них по Керулену появился Мэнлиг со своим айлом.

Когда в половине харана у подножья южной горы вдруг появилось стойбище из восьми небольших юрт, Оэлун сразу догадалась, что это он: никто, кроме него, не мог прийти в эту заброшенную теснину, еще более отдаленную от обычных кочевьев племени, чем даже верховье Онона.

«Это Кокэчу его уговорил, и это хороший знак, – размышляла про себя Оэлун. – Исчезнув в прошлом году в самое трудное время, он сейчас не появился бы, если дела наши были слишком уж плохи. Все это время он, конечно, разведывал о Тэмуджине в тайчиутской ставке, выжидал, что с ним теперь будет, не собирается ли его казнить Таргудай. И выждав, уверившись, что Тэмуджин выживет, пришел сам. Теперь он рассчитывает на будущее, на то время, когда сыновья Есугея встанут на ноги, чтобы не пришлось ему моргать перед ними глазами».

Восемь сероватых юрт теперь виднелись вдали от их стойбища, на пологом снежном склоне, и Оэлун и ее домочадцам становилось тепло на душе, когда по утрам они видели белый, парный в морозном воздухе дым, тонко поднимающийся от них к небу. Видно было у того стойбища косяк лошадей в полторы сотни голов, десятка три коров с телятами и небольшое стадо овец. Маленькими, еле видимыми точками шевелились среди крошечных юрт люди, напоминая им, что не одни они в этом мире, что есть и другие подобные им существа.

– Теперь нам не так страшны и звери и разбойники, – говорила Хоахчин. – Не каждый волк или человек нападет на нас, когда на виду другие люди.

Хасар с братьями поначалу порывались было съездить и проведать новых соседей, но Оэлун запретила им показывать свое нетерпение перед приезжими.

Вскоре Мэнлиг приехал к ним с тремя навьюченными лошадьми и привез в больших, тяжелых мешках арсу и хурут.

XV

Поздней осенью прошлого года Мэнлиг, после того как, пометавшись в отчаянии, не зная, как сдержать свое слово, данное умирающему Есугею спасти его улус, получил от своего старшего сына Кокэчу совет не вмешиваться в эту свару, и оставшееся без призора владение Есугея вместе с его войском беспрепятственно перешло к тайчиутам, он тихо отошел в сторону, уведя за собой пятерых молодых нукеров из охранной сотни покойного нойона вместе с их семьями.

Покочевав в поисках укромного места по разным урочищам южнее Хурха, так и не найдя ничего подходящего, перед самой зимой он ушел со своими людьми на средний Керулен, на земли крупного и независимого рода джадаран. Поклонившись главному нойону рода Хара Хадану, Мэнлиг поднес ему в подарок десять собольих шкурок и попросился кочевать рядом с ним. Тот расспросил его и, узнав, что он отец молодого шамана Кокэчу, слухи о способностях которого шли уже и по Керулену, не отказал ему, спросив лишь одно:

– Время сейчас неспокойное, неизвестно, что будет с нами завтра. Если начнется грызня между родами и у нас будет нужда, ты сможешь привлечь на нашу сторону хоть какую-то часть бывших воинов Есугея?

– Если хорошенько постараться, можно и все его войско целиком переманить, – не задумываясь, ответил ему Мэнлиг. – Исконного их вождя Есугея-нойона нет, а Таргудай им не хозяин.

«Так или нет на самом деле, еще неизвестно, – думал он при этом. – Но выбора нет, пока надо сказать так, чтобы ублажить этого нойона…»

После таких его слов Хара Хадан дал ему право кочевать рядом с его родом на равных со всеми, не требуя ничего взамен. И Мэнлиг, заняв небольшое урочище по реке Сариг на северной окраине джадаранских владений, зажил здесь тихо и незаметно.

Жил он в своем стойбище замкнуто, почти не знаясь ни с кем, не пытаясь сблизиться ни с нойонами джадаранов, ни с их харачу. Нукеры, пришедшие с ним, были воины отборные, им же самим обученные, и свое небольшое владение с табуном лошадей и дойными коровами от случайных разбойников они могли отстоять, а с окрестными куренями и айлами они не враждовали.

Отойдя от борджигинов, Мэнлиг теперь издали следил за тем, что у них делается, узнавая все новости от Кокэчу. После того, как сын своим не по-детски мудрым советом помог ему избавиться от участия в спорах между киятами и тайчиутами, Мэнлиг окончательно отбросил свое отцовское пренебрежение к нему, как к малолетнему своему отпрыску, и теперь смотрел на него как на равного, чутко прислушиваясь к его словам, вдумываясь в привезенные им новости.

Часто они вдвоем обсуждали то, что происходило в племени, и случалось так, что, разбирая какое-нибудь событие, Мэнлиг поначалу сердито отвергал мнение сына как нелепое заблуждение молодого ума, но позже вынужден бывал изменить свой взгляд и согласиться с ним. Так и о нынешнем положении поначалу у них вышло несогласие: сам Мэнлиг считал, что распад киятов и усиление тайчиутов под знаменем Таргудая уже надолго определило расстановку сил в степи. Ему казалось, что тайчиуты после долгого противостояния с киятами, наконец, взяли верх и теперь окончательно утвердились во власти, а кияты безнадежно опустились в низы, откуда им теперь не выбраться. Кокэчу с ним не соглашался, говоря, что Таргудай едет на хромом коне и тот не выдержит долгой скачки. Прошло три месяца, и Мэнлиг снова убедился в правоте сына: все так и вышло, как тот говорил – выборы на ханство, ожидаемые всеми, почему-то не случились, многие крупные рода отшатнулись от тайчиутов и положение осталось прежним: ни единого хана в племени, ни согласия между родами, все та же глухая вражда, борьба за пастбища, а угон табунов и разбой в степи будто еще участились.

Когда на нынешнюю племенную облаву, как сообщил ему Кокэчу, не собралось и половины ожидаемого народа, Мэнлиг окончательно понял, что тайчиуты не способны быть вожаками.

– Кто же теперь поднимет знамя? – спросил Мэнлиг у сына. – Что ты об этом думаешь?

– Знамя поднимут снова кияты, – ответил тот.

– Эти? – изумился отец. – И кто же из них?

– Тэмуджин.

Тогда Мэнлиг надолго задумался. И вправду, многое говорило в пользу малолетнего сына Есугея, выдавало в нем нутро истинного вождя. Сначала он отказался отдавать Даритаю отцовское знамя, запретил своей матери выходить за него замуж, не побоявшись остаться один против всех своих сородичей – одно только это прямо указывало на то, что человек он будет необычный. Позже по всему племени пронесся слух, что дети и жены Есугея прогнали посватавшегося к Оэлун Таргудая, а оставшись одни, перекочевали на заповедное урочище у Бурхан Халдуна, где до этого не то что ставить стойбище и жить, а просто трогать что-либо люди не решались. Затем они спрятались в хамниганском лесу, и не только избежали ссоры с ними, хотя хамниганы очень не любят, когда монголы слишком далеко забираются в их дебри, считая себя исконными хозяевами тайги, да еще заручились от них поддержкой…

А когда в начале лета Тэмуджин и двое его братьев приехали в стойбище Мэнлига за отцовскими меринами, смело проделав трехдневный путь по открытой степи, они не выглядели загнанными зверями, какими он ожидал увидеть их и какими обычно смотрятся люди, вынужденные скрываться. Наоборот, было видно, что они прочно стоят на земле и не собираются гнуться перед кем бы то ни было. Тэмуджин ни словом не намекнул на то, что он, Мэнлиг, не сдержал своего слова, данного его отцу защищать их, наоборот, он был весел и приветлив с ним. Поговорив о том, о сем, порасспрашивав о новостях в степи, он поблагодарил его за меринов и уехал. А под конец лета этот Тэмуджин убил своего брата. И на суде старейшин, устроенном Таргудаем, отказался признать вину и до конца отстаивал свое право казнить подвластных.

Поразмыслив обо всем этом, Мэнлиг еще раз признал правоту сына: Тэмуджин тот человек, который сможет стать вождем всего племени – ханом.

– Но ему надо еще и выжить, – высказал он свое сомнение сыну. – Он теперь в руках у Таргудая, а тот, хоть и не мудрец и трезвым бывает только через день, не совсем уж слеп, чтобы не видеть, какой волчонок перед ним растет…

– Нам надо сделать все так, чтобы Тэмуджин выжил, – ответил ему Кокэчу. – Это надо и всему племени, чтобы оно окончательно не распалось, не развеялось пылью среди татар и меркитов. Надо потихоньку объяснять это людям, тем, кто поумнее и в нужное время могут повести народ… А нам, людям рода хонхотан, только с Тэмуджином и по пути, потому что он единственный, кто сможет взять в повиновение остальных нойонов…

– Ты мыслишь мудро, – окончательно согласился Мэнлиг с сыном и спросил: – Только как мы сможем его вызволить из рук Таргудая?

– Об этом сейчас и думают наши старшие шаманы, – сказал Кокэчу. – Говорю это только тебе, как отцу. Пока мы ограждаем его от прямых опасностей и ждем, когда придет благоприятное время.

– А что говорят боги?

– Боги не согласны между собой, наверху об этом идет большой спор. Восточные боги за то, чтобы наслать на монголов еще большие беды, усилить грызню между ними, чтобы они ослабели вконец и попали в рабство к другим племенам. А западные хотят сохранить Тэмуджина, чтобы он потом взошел на трон и поднял свое племя. Чем это закончится, говорят, знает сейчас лишь одна Эхэ Саган, прабабушка западных и восточных богов, но она на наши призывания не отвечает, слишком высоко до девятого неба, а на нижних небесах от войны и спора шум такой, что нельзя докричаться…

– Но мы должны что-то делать, чтобы помочь сыну Есугея? – нетерпеливо спросил Мэглиг.

– Нет, Тэмуджин должен пройти все сам, – сказал Кокэчу. – Если начнем его спасать, то этим мы выступим против восточных богов, разозлим их, а это опасно и для нас и для Тэмуджина. Западные боги должны сами решить спор с ними и дать нам знак, тогда уж и люди должны будут пошевелиться, особенно вы, воины Есугея. Хорошо бы намекнуть всем вашим, чтобы они пока не слишком связывались с тайчиутскими нойонами и ждали знака от нас, шаманов.

– Это я сделаю, – обещал Мэнлиг сыну.

* * *

Первым Мэнлиг решил проведать тысячника Сагана. Выбрав время, он выехал к нему в начале осени, как только начала желтеть трава. Кокэчу рассказал ему, как того разыскать. Саган со своим куренем – той самой тысячей Есугея, вождем которого он был все последние годы – кочевал теперь по восточным границам племени, куда направил его Таргудай, ограждая племя от татар, не давая давним врагам приближаться к приононским низинам.

Мэнлиг добрался до куреня Сагана на южной стороне реки Улзэ в три с половиной дня. Выехав на вершину холма и в широкой низине увидев плотно поставленные юрты куреня, Мэнлиг отметил про себя, что по ширине он не изменился с тех пор, когда был жив Есугей и они вместе приезжали к Сагану. «Значит, воины еще не разбежались, – успокоенно подумал он. – Вместе переживают смутное время, это хорошо… Хорошо бы если и другие тысячи были так же в целости».

Саган встретил его неприветливо. Тревога и недовольство открыто выступили у него на хмуром лице, когда он увидел вошедшего в его юрту Мэнлига. Движением бровей выпроводив жену и двоих сыновей-подростков, он скупым жестом пригласил Мэнлига к очагу и сказал прямо, без обиняков:

– Год назад ты пришел к нам и бросил безумный клич воевать против всех за осиротевшее знамя нойона, я отказался идти в ту пропасть. Что у тебя на этот раз?

Мэнлиг не удивился такой встрече, помня его поведение после смерти Есугея, и произнес заготовленные заранее слова:

– Ты, Саган-нойон, не забыл, что я потомок древних шаманов-зааринов?.. Время от времени во мне просыпаются мои способности и я общаюсь с духами ушедших от нас. Недавно я говорил с Есугеем, так вот, он велел передать тебе, чтобы ты не распускал свою тысячу и удерживал от этого других тысячников. Он сказал, пусть до поры служат Таргудаю, но войско мое пусть сохранят, а то несдобровать им, если я приду к ним и спрошу за все… Вот что он передает вам, а вы ведь хорошо знаете своего нойона: если он действительно спустится оттуда, вы сильно пожалеете… Или ты не так думаешь? Тогда скажи мне, а я передам ему наверх.

Саган заметно оробел после его слов. Он разгладил нахмуренные брови, провел рукой по седым, туго стянутым назад волосам, и с видимым смирением спросил:

– А для чего это нужно?

– Об этом он мне ничего не сказал. Я только выполняю его волю – передаю тебе его слова.

Мэнлиг недоверчиво оглядел его.

– А ты сам не догадываешься?

– Почему же, догадываюсь… У Есугея остались наследники, скоро они вырастут и войдут в силу, встанут на ноги. И они уже сейчас показывают свое нойонское нутро. Старший его сын Тэмуджин не отдал отцовское знамя дядьям, прогнал в прошлом году самого Таргудая, наверно, ты слышал… И ты подумай: если он таков жеребенком, то каким подрастет лончаком[22]?

– Да, когда вырастет он, видно, не хуже своего отца будет…

– Вот-вот… Я, ты это знаешь, в прошлом году, глядя на тебя, отошел от всех этих дел и думал пожить себе в сторонке, не вмешиваясь ни во что, а вот пришел ко мне во сне Есугей-нойон и приказал передать тебе это. Что мне делать, если велит мой нойон? Я заседлал коня да поехал исполнять – куда я денусь?.. Мы с тобой, да и многие другие, в свое время поднялись на ноги рядом с его знаменем, а оно теперь находится у наследника, поэтому мы не должны стоять в стороне, не то Есугей достанет нас, не успеем моргнуть глазами как в его лапах окажемся, ты ведь хорошо помнишь его… Да и предки наши осудят нас, а то и сами боги отвернутся. Потому я и от своего имени скажу тебе: давай будем делать то, что велит нам наш нойон.

– Хорошо, мы сохраним войско, а потом что?

– Надо ждать знака от Есугея.

– А будет ли этот знак?

– А Есугей когда-нибудь говорил впустую?

Саган опустил глаза, было видно, раздумывал.

– Хорошо, я выполню его приказ.

– И другим накажи, пусть живут, как жили, но пусть они делают все, чтобы воины не расходились, – наказывал ему Мэнлиг, а потом широко улыбнулся, скрепляя старую дружбу: – Ну что, главное мы с тобой решили, теперь скажи своим, чтобы принесли мою переметную суму…

До поздней ночи они вдвоем просидели за мясом и вином. Мэнлиг выпытывал у того обо всем, что происходило у них и узнал, что войско Есугея сохранилось в целости, до последнего человека: даже те немногие, которые с распадом киятских улусов стали разбегаться, пришли обратно и дали слово оставаться со всеми до конца. Подчиняются они Таргудаю только в том, где им кочевать и какие границы охранять, а внутренние дела решают своим советом, не слушая тайчиутских нойонов, и те, зная безрассудных храбрецов Есугея, не решаются встревать. Но долго такое протянуться не может – это тысячники понимают – рано или поздно не нойоны, так старейшины решат развести их по родам племени. Думая, куда им приткнуться, чтобы оставаться вместе, в начале этой зимы тысячники попросились под руку к Даритаю – как к наследнику Есугея – тайно ездили к нему с поклоном, но тот перепугался и отмахнулся от них, как от восточных чертей, требуя больше не приближаться к нему.

Домой Мэнлиг ехал довольный: он, и никто другой, остановил распад улуса Есугея, направил воинов под их исконное знамя – это будет начало нового улуса, владения его наследника. И Кокэчу со своими шаманами оберегают его. Придет время, сядет Тэмуджин на ханский войлок и оценит их труды: не дядья-кияты помогали ему в трудную пору – те уже хорошо показали себя, чего они стоят – а они, отец с сыном, Мэнлиг и Кокэчу, люди рода хонхотан, уж это-то Тэмуджин должен понимать…

Ехал Мэнлиг по безлюдной степи и напряженно обдумывал: «Он уже сейчас видит, что на своих-то сородичей ему нельзя опереться: предадут, обманут, сбегут, а тут рядом мы, хонхотаны, люди твердые и надежные… Мы ведь тоже родня им, хоть и дальняя – вместе с ними от самого Хайду исходим… А Тэмуджин молод, нутро хоть и отцовское, прямое, но еще не отвердело… если привяжется душой к нам и возвысит нас с Кокэчу… то уж не приходит ли время хонхотанов в нашем племени? Правили тайчиуты, правили кияты, а мы, хонхотаны, чем хуже их?.. И жеребцы в табуне ведь сменяют друг друга, уходят ослабевшие, приходят им на смену другие… А мой Кокэчу рядом с Тэмуджином… пожалуй, и умнее и проницательнее будет… если умело возьмет его в свои руки… то шаману и на трон не нужно садиться… а люди кругом будут видеть: пришло время хонхотанов… а я старейший среди них… ведь само все идет в руки…»

XVI

Оэлун встретила его буднично и просто. Сидя на женской стороне очага в ягнячьем халате и простой войлочной шапке, она пригласила вошедшего Мэнлига сесть, указав на место у очага, ниже хоймора. Домочадцы, предупрежденные ею заранее, покинули большую юрту: Оэлун хотела поговорить с гостем с глазу на глаз.

Мэнлиг низко поклонился онгонам, пав на колени, коснулся лбом земли. Выпрямившись, он нашел взглядом новый кожаный онгон – Есугея – поклонился ему вторично и только тогда присел на указанное место.

Скромно притупив взгляд, он спросил:

– Хорошо ли живете, Оэлун-хатун?

– Живем мы хорошо, – приветливо отвечала та, расставляя на стол блюда с белой пищей. – Ваш Кокэчу проведывает нас, помогает… Да и другие люди нас не забывают. Жаловаться грех. Как вы?

– После ухода Есугея-нойона так и скитаемся по чужим владениям, – печально промолвил Мэнлиг. – Не знаем, где в следующий год зимовать будем… Ждем когда снова поднимется знамя Есугея-нойона…

Оэлун невольно вскинула на него взгляд, испытующе глядя ему в лицо. Тот, будто не замечая, неторопливо продолжал:

– В племени разброд, Таргудай поднял на свои плечи непосильную ношу… и стоит теперь, шатается, не знает, как шагнуть вперед. Другие нойоны стоят вокруг и молча смотрят, ни один не лучше его, никто не способен ни помочь ему, ни сам повести племя… могут только в рот по-собачьи смотреть и головами согласно кивать. А народ как стадо при плохих пастухах, не видит, куда нужно идти… Я сейчас сам думаю и другим нашим при встрече говорю: надо дождаться, когда повзрослеет сын Есугея, уж он поведет племя вперед…

– Что ты такое говоришь? – испуганно вздрогнула Оэлун. – Уж не пьян ли ты?.. Если твои речи дойдут до ушей Таргудая, ты понимаешь, чем твои слова могут обернуться?..

– Не беспокойтесь, Оэлун-хатун, я ведь не всякому говорю, а пока только воинам и нукерам Есугея. И говорить им это надо, чтобы войско Есугея знало, кто их истинный вождь и было готово заступиться за Тэмуджина, если вдруг Таргудай задумает нехорошее. А положение Таргудая сейчас шаткое и он побоится, если весь тумэн как один встанет перед ним и потребует не трогать сына Есугея… – Мэнлиг почесал висок, раздумывая, и высказал остальное: – А на братьев-киятов вам нечего надеяться, уж вы простите меня за то, что осуждаю их, лучше уж я прямо вас предупрежу: они и звука издать не посмеют, если завтра Таргудай начнет склонять нойонов расправиться с Тэмуджином. Сейчас надежда только на войско, на силу его, потому я и призываю воинов послужить своему старому нойону, хотя он и на небе сейчас. Возмужает Тэмуджин, поднимет отцовское знамя, тогда мы все принесем ему клятву…

Оэлун долго молчала, тревожно глядя перед собой, раздумывая.

– Может быть, и верно ты говоришь… – наконец, неуверенно произнесла она.

– Вы поймите своим материнским умом, – убеждал ее Мэнлиг, – если будет кому заступиться за Тэмуджина, то Таргудай не посмеет своевольничать… Только так можно оградить вашего сына от опасности.

Оэлун, окончательно убеждаясь в правоте его слов, благодарно взглянула на него.

– Видно, сами небожители послали тебя к нам. Я всегда буду напоминать Тэмуджину о том, кто поддержал его в трудную пору.

– Э, не в этом дело, – беспечно махнул рукой Мэнлиг. – Самое главное нам уберечь его для народа, пока он еще мал и в года свои не вошел… И вам, наверно, трудно одной с детьми… ну, теперь я буду рядом, буду понемногу помогать, привозить, что нужно…

– Снега здесь большие, – сказала Оэлун, улыбнувшись, ловя его на слове, – лошадям трудно добывать корм. Так, может быть, меринов наших пока возьмете в свой табун, а на ездовых наших коней и коров места до весны здесь хватит…

– Давайте своих меринов, – с готовностью отвечал Мэнлиг. – Пусть прямо сейчас ваш Хасар с кем-нибудь из братьев помогут мне угнать их. Заодно и с моими парнями повидаются. В детстве-то вместе играли.

– Вот и хорошо, пусть съездят, – обрадовалась Оэлун. – А я по старой памяти налью тебе чашу арзы.

Оэлун налила ему крепчайшего вина, которое, выгнав еще в конце лета, она берегла для самых важных случаев. Затем, проводив мужчин, погнавших маленький их табун по глубокому снегу, задумалась в одиночестве.

«Видно, и вправду сами боги надоумили этого Мэнлига, – подумала она и тут же горестно упрекнула себя: – а я, глупая женщина, сразу не поняла его, набросилась, как голосистая сука на того, кто несет ей кость, короток все же наш женский ум, всегда мы поздно начинаем понимать мужчин…»

XVII

Облавная охота, к которой так старательно готовился Таргудай и на которую он возлагал большие надежды, желая сесть на ханский трон, не принесла ему ожидаемой пользы. Добычи большой – во многие тысячи туш медведей, кабанов, лосей, изюбрей, косуль, кабарги… – какую он жаждал и ожидал всем нутром своим, чтобы показать себя перед племенем вождем счастливым, несущим изобилие, не оказалось, как и в прошлом году, и нойоны родов разъехались от него недовольные. И Таргудай долгое время после того пребывал в душевном упадке. Ему не давало покоя предчувствие худшего: рода, увидев его неудачливость в охоте, что было при нынешнем его шатком положении в племени плохим знаком, могли окончательно разочароваться и откачнуться от него.

Желая исправить положение и покрыть свою охотничью неудачу другой прибылью, Таргудай задумал набрать из родов племени большой отряд и отправить в набег на южные степи, на земли онгутов – за конскими табунами. Там, у далекого и богатого племени, по его мнению, можно было поживиться добычей и наверняка остаться безнаказанными: если дождаться подходящего времени и угнать коней во время снегопада, можно было затеряться в степи без следа, а там пусть онгуты думают хоть на кого: татар, кереитов или найманов.

Этим набегом Таргудай хотел встряхнуть пришедших в уныние людей и новыми табунами заткнуть глотки недовольным – тем, которые шептались по своим куреням, как он знал от своих лазутчиков, что он, Таргудай, неудачлив и потому не способен вести племя.

Послав своих гонцов по ближним и дальним родам, он известил соплеменников о своем решении и призвал молодых мужчин в поход.

В назначенный день – в последний день месяца хуса[23] – у главного куреня тайчиутов собралось около пяти тысяч всадников почти от всех ближних и дальних борджигинских родов: сонидов, генигесов, оронаров, сулдусов, бааринов, буданов, аруладов, бугунодов, бэлгунодов, салджиутов, хатагинов и других… От киятов в поход отправились Бури Бухэ и Алтан. Бури Бухэ вел двести воинов – своих и Даритая, у Алтана также в отряде кроме своих были воины его братьев Джочи и Гирмау.

На рассвете первого дня нового месяца Таргудай, возбужденный крепким вином и решительным своим порывом, не созывая шаманов, не узнавая у них, каков будет исход дела – еще нагадают ему, предрекут заранее неудачу! – сам побрызгал западному покровителю воинов Бухэ Бэлгэтэ большим туесом крепчайшей хорзы, затем своими руками зарезал черного барана в честь тринадцати кровавых ханов восточного неба и отправил войско в путь.

До начала следующей луны от ушедших в набег не было никаких вестей. Отцы и братья тех воинов уже по нескольку раз, скрываясь от Таргудая и ближних его нойонов, ходили к шаманам узнавать о своих. Те, не желая ссориться с нойонами, отвечали уклончиво, не спешили открывать правду, да и по тем их неопределенным ответам было видно, что дела идут не слишком хорошо.

Сам Таргудай при людях хорохорился:

– Ну, что ж, задерживаются, дело непростое… Вы что, думаете, просто так подъехали и отогнали, что ли?.. Нет, так легко не бывает, ведь сами все знаете… Ну, ничего, скоро уже мы будем делить онгутские табуны…

Наконец, пасмурным ветреным полднем в главный курень прибыли тайчиутские отряды – отряды других родов разбрелись по своим куреням еще по дороге – пустые, да еще и сильно потрепанные онгутскими пограничными тысячами. Около сотни воинов в том походе погибло, вдвое больше было ранено. Так бесславно закончилась еще одна затея Таргудая.

С этого времени разом отшатнулись от тайчиутов почти все монгольские рода. Почти у всех оказались погибшие и раненые в этом походе. Рода хоронили и поминали своих воинов, проклиная беспутного Таргудая, ведущего племя неизвестно в какую пропасть, нойоны давали друг другу слово больше не слушать его, не откликаться на его зов.

Тот засел в своем курене, закрывшись, как зимний медведь, почти не показывая носа наружу. Ближние к его айлу люди рассказывали другим, мол, Таргудай запил беспробудно, да к тому же еще и взбесился от злости: в доме своем бросается на всех то с кнутом, то с ножом – со всем, что попадется под руку, и даже самые близкие сородичи боятся теперь попадаться ему на глаза.

XVIII

Прошли самые сильные морозы. Задули с южных степей мягкие ветра, несли они с собой пока еще неясные, пресные, но знакомые запахи приближающейся весны. На южных склонах сопок по вершинам островками оголилась земля. Туда, к сохранившим терпкий, сытный вкус горным травам спешили отощавшие за зиму овцы.

Чуть ниже, по подтаявшему тонкому снегу между проталинами с трудом переступали ослабевшие за зиму коровы, выискивали съедобные клочья, и лишь лошадиные табуны продолжали пастись по низинному снежному покрову, огрубевшими копытами из последних сил пробивая твердую леденистую кору, добираясь до усохшей весенней ветоши.

Пастухи и табунщики с беспокойством смотрели на костистые, заострившиеся хребтины на холках, на страшно выступившие ребра на линяющих боках животных и ежедневно брызгали остатками молока и вина в сторону западного неба, прося побыстрее растопить снега и дать корма вконец оголодавшим стадам и табунам. Но боги, видно, были заняты другими заботами, некогда им было обернуть взгляды на землю – снег все так же держался, а в середине месяца бага улаан[24] выпал еще, и стали появляться тут и там на голодных пастбищах трупы животных. Начали падать сначала коровы, затем и лошади. Они лежали, не в силах подняться на ноги, клонили тяжелые головы к земле, тоскливо поводя мутными глазами, а над ними уже кружили, радостно каркая, всегда готовые к поживе степные вороны.

В главном курене тайчиутов нойоны созвали народ, пригласили лучших шаманов племени и принесли жертву девятью черными жеребцами восточным богам, посвятив западным богам такое же число белых жеребцов. Главного нойона Таргудая во все дни молебна ни разу не видели сородичи: безобразно пьяный, голый и опухший, он валялся в своей юрте на провонявших псиной и нестерпимым винным перегаром медвежьих шкурах. Изрыгая из почерневшего рта бессмысленные ругательства, споря с кем-то невидимым перед собой, он вяло грозил кулаками, бормотал непослушным языком и время от времени требовал от служанки-рабыни чашу арзы. Выпив, он ненадолго впадал в тяжелое забытье, просыпался со злобным страхом в глазах, озирался по юрте и снова требовал арзу.

В это время неподалеку от его айла бесперерывно толпился народ. Черные шаманы с заходом солнца зажигали костры, обильно мазали свои лица сажей и кровью, прыгали с бубнами в руках на перевернутых черных котлах, с пеной у рта выкрикивали в сторону далеких восточных звезд жуткие свои призывания. Всю ночь разносились над куренем истошные их крики, эхом уходили в темную степь, возносились к звездному небу. К утру они замертво валились с ног, их поднимали и на руках относили в юрты, а с первыми лучами принимались за молитвы белые шаманы, брызгали молоком и маслом огню, солнцу и синему небу…

В течение девяти суток днем и ночью молились шаманы и, наконец, вымолили пощаду у богов. Уже к концу месяца задули с дальнего юга настоящие весенние ветры, долина Онона резко наполнилась теплом, припекло солнце, и в несколько дней растаял в степи снег, стек ручейками в овраги, впитался в стылую землю. По степным урочищам, по холмам и низинам обнажилась сухая прошлогодняя трава, и выживший скот из последних сил жадно бросился поедать ее.

Как-то предзакатным вечером на Ононе, напротив куреня, гулко лопнул лед, ломаясь посередине русла сразу на несколько перестрелов в длину. И заскрежетало, загромыхало, разнесло по окрестностям треск перемалывающихся глыбин. Освободившаяся, потемневшая от мороза вода, вдруг проснувшись, зашевелилась, напряглась и могучими силами потащила горы льда на себе вниз по течению, все дальше и дальше, а сверху несло еще и еще, напирало, толкало льдины друг на друга… Всю ночь доносился до юрт шум уходящей зимы.

XIX

Тэмуджин с Сулэ в сумерках вернулись от ближних тальников у реки, привезли оттуда нарезанные ими днем прутья для корзин. Они завели возы за кожевенную юрту и решили оставить в них поклажу до утра. Тэмуджин снял со своего быка тяжелое ярмо, намотал волосяной повод на рога и отпустил пастись.