Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей
Люди вокруг загомонили:
– Смерть увидели, не надо было их так близко подводить.
– Души из этих, наверно, уже вышли, а кони ведь чуют…
– То же, что восточных духов к ним подвести. Что же вы, не думаете головами…
– Глупы же люди…
– Ну, отведите их поскорее, а то жеребцы поводья порвут, ускачут!
– А Таргудай потом вас самих на куски порвет.
Жертвенных рабов, наконец, отвели подальше, к молочной юрте, и нукеры держали их на арканах.
Вскоре из большой юрты вышли два тайчиутских родовых шамана, за ними с трудом протиснулся Таргудай в черной медвежьей дохе. Тут же к ним подвели оседланных коней, слуги угодливо подержали стремя. Таргудай с трудом взобрался на своего каурого, долго усаживался, оправляя под собой подол дохи, и оглянулся вокруг:
– Ну, все готовы?.. Задние, не отставайте! – и тронул с места, шагом выезжая из айла.
Вслед за ним и двумя шаманами, плотно охватывая их, устремились старейшины и нойоны, за ними широкой толпой на разномастных лошадях тронули нукеры и харачу. Позади всадников повели было трех жертвенных рабов и за ними жеребцов, но когда вывели их за айл, жеребцы заупрямились, не желая идти вперед. Их стали подгонять сзади, подкалывая копьями, те упирались, угрожающе подбрасывая задами и оскаливая зубы. Началась суматоха.
– Боятся вслед за рабами идти, – наконец, догадался кто-то в толпе. – Надо поменять их местами!
Вперед пропустили жеребцов, рабы пошли следом. Жеребцы теперь рванули вперед так споро, что стали нагонять ведущих их всадников, врезаясь в толпу нукеров. Рабов пришлось придержать.
Тэмуджин вместе с толпой провожавших вышел из айла и смотрел вслед за всадниками. Жертвенные рабы теперь шли далеко, отстав от жеребцов, и Хэрэмчи, шедший среди них справа, чуть отдалившись от двоих других, не доходя до крайней юрты айла Агучи-нойона, оглянулся. Он шел, глядя назад, и невеста его в толпе рабов вдруг взвизгнула, рванулась к нему. На нее тут же напали другие, повисли на плечах, зажали рот и потащили назад. Та вырывалась, изгибаясь и корчась, кто-то пихал ей в рот грязную рукавицу. Хэрэмчи замедлил шаги, но ведший его нукер нетерпеливо дернул за веревку и он отвернулся, пошел быстрее, сгорбившись, как старик, не оглядываясь больше.
Толпа понемногу стала расходиться. У догорающего костра оставались лишь самые разговорчивые: они взахлеб говорили, перебивая друг друга, ожесточенно спорили, обсуждая увиденное.
Рабы пошли к своей юрте, увлекая за собой обезумевшую, казалось, от горя невесту Хэрэмчи. Та шла, качаясь на заплетающихся ногах, словно была сильно пьяна и Тэмуджин, глядя на нее, решил пока не идти в свою юрту. «Будет плакать и выть, как тогда Сочигэл-эхэ, – подумал он. – Пережду лучше здесь». Он остался у костра и стоял, не чувствуя ни холодной стужи сзади, ни жара огня спереди, не слушая слов беседовавших рядом с ним взрослых мужчин.
Из большой юрты выглянула жена Таргудая, мельком оглядела людей, стоявших у костра, заметила Тэмуджина и, поводя взглядом вокруг, будто не к нему обращалась, отрывисто сказала:
– Воды надо! – и скрылась за пологом.
Помедлив, Тэмуджин пошел за своим быком.
* * *
Тэмуджин с Сулэ вернулись из степи после полудня. Они снова ездили на арбах за аргалом, перевозили кучи с южных холмов.
В курене было тихо и безлюдно. Нойоны, приехав с жертвоприношений с восходом солнца, спали по своим юртам. Рабам с утра не задавали работы – видно, в суматохе про них забыли – и они все были дома.
Заткнув за собой полог, Тэмуджин с Сулэ в полусумраке прошли к маленькому огоньку в очаге, протянули к нему руки. В юрте гнетущая висела тишина. Тэмуджин огляделся вокруг. Мужчины сидели у правой стены, с отрешенными бесстрастными лицами, они заостряли ножами какие-то длинные палки. Присмотревшись, Тэмуджин увидел, что это стволы молодых лиственниц, их очищали от коры.
На его вопросительный взгляд пожилой найман Мэрдэг поднял седую голову, пояснил:
– Нам тоже велели готовить оружие, принесли эти стволы и сказали, чтобы мы делали себе деревянные копья.
У двери к правой стене были прислонены два неочищенных ствола – для него и Сулэ.
– Если крупных зверей окажется много, – говорил Мэрдэг, – нас поставят в цепь вместе с загонщиками. Отогреетесь и тоже беритесь за ножи, вечером придут проверять.
– Что это за оружие, – пренебрежительно усмехнулся меркитский Халзан, скобля тупым источившимся лезвием сырую кору. – Разве только кабаргу да косулю пугать.
– Не говори так, – возразил хоринский Тэгшэ. – Лет десять назад, когда тебя здесь еще не было, один такой же раб, как мы, из куреня генигесов, таким вот копьем заколол трех медведей и от одного крупного вепря отбился. Тот с проколотым брюхом убежал в тайгу, его потом догнали воины на конях и добили… Зверей тогда попало в облавный круг небывало много, старики и те удивлялись. Кабаны и медведи, лоси с изюбрами так и лезли напролом на людей, вырывались из круга. Били их, били и стрелами и копьями, а они все лезут и лезут на острие, как будто взбесились от страха. И вырывались многие; на моих глазах вепрь, с трехлетнего быка ростом, а клыки вот такие – засучив рукав, он показал половину локтя – двоих загонщиков взбросил в воздух, словно малых щенят, с распоротыми брюхами и убежал. Это была настоящая битва между людьми и зверями, а не облавная охота, и людей тогда погибло немало… А того раба старейшины генигесов тут же освободили за храбрость, за то, что твердо стоял на своем месте и не упускал зверей живыми. И прямо оттуда, с той же облавы, его отправили в родное племя: мол, не иначе, богами отмечен такой человек, а таких в плену держать грех… Дали ему коня с седлом, оружие, новую доху с лисьей шапкой, еды в дорогу и проводили с честью…
– На длинной стене китайские воины стоят, говорят, с такими же деревянными копьями, – сказал Мэрдэг. – А ты говоришь, что не оружие.
– Вот начнется большая война, – Тэгшэ, будто обрадовавшись, что завязался разговор, громко заговорил, улыбаясь. – Нас тоже посадят на коней и поставят в строй вместе со всеми. Никуда не денутся, если придут опять те же татары или чжурчжени целыми полчищами. Кто покажет себя в битвах и добудет себе коня с седлом, лук со стрелами и доспехи, тем дадут волю: женись на какой-нибудь пленнице, ставь свою юрту в курене или где укажет нойон, скота, коней и коров можно пригнать, сколько сможешь, и живи как любой из харачу. И все благодаря такому вот деревянному копью, – он поднял над головой полуочищенное от коры древко. – Я в этом курене многих назвать могу из тех, которые вышли из рабов…
Тут вдруг всхлипнула овдовевшая невеста Хун, сидевшая на женской стороне, привалившись к стене, завыла по-собачьи тонко.
– А ну, замолчи! – прикрикнула на нее служанка Хулгана, придвигаясь к ней, обняла за плечи: – Нас всех могли отправить к восточным богам, если бы только захотел Таргудай. И так всем тоскливо, а ты еще воешь… Уже не маленькая, хватит плакать…
– Я уйду за ним… – громко зарыдала та, припав к ее плечу. – Не смогу жить на земле без него…
– Замолчи, – твердила та, прижимая ее к себе. – К нему не попадешь, боги накажут и сделают тебя птицей му-шубун[21] или привидением, будешь вечно бродить тут и людей пугать, а выхода никуда не найдешь… Лучше терпи, дождись своей смерти, а там и встретишься с ним, поклонишься богам, а они тебя направят к нему…
– Я состарюсь тогда, – не унималась та. – Он там на другой женится.
– Тогда сестрой ему станешь, – успокаивала Хулгана. – Тоже хорошо…
– Ты радуйся за него, – вступились в их разговор мужчины. – Твой Хэрэмчи ведь не просто так в тот мир ушел, а жертвой небожителям, он, может быть, теперь у какого-нибудь тэнгэри или хагана в слугах будет жить.
– Или табунщиком у самого Атая Улана.
– Ведь у Атая Улана табуны, говорят, поистине несметные…
– Ты радоваться должна…
– И не плачь больше, а то разозлишь восточных богов, они еще твоего жениха не примут к себе, к Эрлиг-хану в нижний мир отправят.
Хун замолчала, насухо вытерев слезы, и подавленно смотрела на огонь, и не было по ней видно, поверила она им или нет.
VIII
На четвертую ночь трое старейшин не пришли слушать улигершина, передав с женами, что приболели, на пятую не пришло еще четверо стариков, а на шестую в юрте Таргудая сидели одни молодые вожди и нукеры. В юрте стало просторно, гости уместились вдоль стен, освободив середину. Таргудай недовольно хмурил брови, тяжело зевал, но упорно отсиживал все ночи, удалив жену с дочерью, и все чаще стал наливать архи себе и улигершину.
Тэмуджин сидел на прежнем месте, у двери. Прикрывавший его спереди нукер переместился влево, и теперь он перед взором Таргудая был открыт. Но тот все время смотрел мимо него, искусно обходя его взглядом. Чаще он сидел, задумчиво уткнувшись взглядом в очаг, время от времени закрывая в дреме глаза. Просыпаясь, привычно тянулся одной рукой к кувшину, другой – к серебряной чаше.
Улигершин, подуставший за все эти ночи, сберегая силы до утра, охрипшим голосом монотонно тянул свои перепевы о разных подвигах Гэсэра, о его убийствах многочисленных чудовищ-мангадхаев, насланных на землю восточными небожителями. Нукеры напрягали каменно застывшие лица и прямо держали спины, стараясь не заснуть.
И лишь на девятую, последнюю ночь, вновь собрались все. Старейшины занимали свои прежние места, оттесняя нойонов, те отодвигались, прижимая нукеров к двери. Тэмуджина спереди снова закрыли спины нукеров.
Улигершин уже приложил смычок к струнам, но Таргудай вдруг жестом остановил его.
– Пока я не забыл, нужно решить еще одно небольшое дело, – сказал он, обращаясь к старейшинам. – Ведь тут с нами сидит сын кият-борджигинского Есугея, отбывает у меня наказание, вы знаете…
Тэмуджин мгновенно напрягся всем телом, впившись в него взглядом и чувствуя, как гулко у него в груди забилось сердце. Время враз замедлилось, давя на него томлением, ожиданием непоправимого. Таргудай, не глядя на него, благодушно посматривал на нойонов и старейшин… Время тянулось нестерпимо… И Таргудай, раздумчиво прижмурясь на кого-то перед собой, наконец, продолжал:
– Так вот, на облавную охоту он, как потомок Алан-Гуа, наверно, должен выйти со всеми на равных, как вы думаете? Не будем же мы его в канге да с рабами вместе держать, когда идет такое важное дело в племени.
Старейшины оживленно зашевелились, закивали, оглядываясь в сторону двери, ища глазами Тэмуджина.
– Правильно! – загомонили они, тряся бородами, переглядываясь. – Надо, надо свою кость возвысить…
– Предки с неба будут смотреть за нашей охотой… нехорошо будет.
– Какой-никакой, а отпрыск Хабул-хана…
– Хоть плохой, но свой.
– Мудро решил Таргудай-нойон…
– Гневлив не в меру Таргудай, но справедлив…
Усомнились лишь некоторые нойоны.
– Тогда не за зверями, а за ним смотреть надо будет, – недовольно подал голос Хурэл-нойон, младший из двоюродных братьев Таргудая. – Как бы он не убежал от нас в суматохе. Парень-то, по нему видно, неспокойный…
– Знаю, знаю, есть такая опасность, – добродушно заговорил Таргудай, разводя руками. – Но я не хочу, чтобы наш соплеменник на племенной охоте был в канге, пешком и среди рабов! Раз он рожден воином, пусть будет среди воинов. Хоть и велика его вина перед племенем, но я хочу добра и справедливости, и вас всех призываю быть великодушными. Пусть в жизни его не будет такого черного пятна… Что ж, если он побежит, то бог всегда рассудит, на чьей стороне правда.
– Пусть он выйдет перед нами и пообещает не бегать, – раздался сиплый тонкий голос из толпы старейшин. – Ему ведь добро делаем, должен понимать, уже не маленький…
– Сын Есугея, встань и выйди сюда! – возвысил голос Таргудай. – И скажи честно перед старейшинами: обещаешь ты не бежать от нас, если на время охоты снимем с тебя кангу и посадим на коня?
Тэмуджин встал и, выбирая место между сидящими нукерами, шагнул вперед. «Разве можно по снегу далеко убежать? – недоуменно подумал было он, но уже радостное возбуждение освещало у него все в груди, сметало посторонние мысли. – Все же признают за равного… Хоть поохочусь вволю, на коне поезжу…»
– Обещаешь или нет? – допытывался Таргудай.
– Обещаю, – сказал Тэмуджин. – Только прошу дать коня и оружие поприличнее, чтобы люди других родов не сказали, что правнуку Хабула у тайчиутов не нашлось хорошей лошади и лука со стрелами.
– Видите, он еще торгуется с нами! – весело усмехнулся Таргудай, оглядывая гостей. – Ведь говорил я вам всем, что это за человек, почему я его держу в канге? Этим киятам дашь кусок, а они у тебя всю тушу потребуют… С ними построже надо!
По юрте прокатился короткий смешок и стих у двери.
– Иди, сядь на место! – Таргудай проводил его негодующим взглядом. – Я все стараюсь сделать как лучше, даже наказывая, жалею его, а он вот как мне на добро отвечает: коня хорошего еще ему дай. Но я добрый человек и буду делать добро, что бы там ни было!
Улигершин, дождавшись тишины, начал запев, по юрте вновь разнесся гортанный тяжелый его голос, а Таргудай еще долго крутил головой, возмущенно глядя в сторону двери.
«А к чему он это придумал, зачем ему нужно?..» – где-то в глубине сознания между радостными чувствами запоздало мелькнула одинокая искра тревоги и тут же скрылась под нахлынувшим нетерпеливым чувством ожидания свободы.
IX
Утром Тэмуджина расковали. Тот же черный, взъерошенный кузнец, что осенью надевал на него кангу, бесстрастным взглядом рассмотрел железное крепление и двумя короткими ударами выбил обруч на колодках, освободив ему шею. Тэмуджин покачнулся, почувствовав внезапную легкость в теле и, оступившись назад, натолкнулся спиной на сопровождавшего его нукера.
Кузнец пристально оглядывал его. Посмотрел в глаза и удивленно двинул головой.
– Чему удивляетесь, Джарчиудай-дархан? – улыбаясь, спросил его нукер. – Что нового в нем увидели?
– Человек, даже взрослый, потаскав кангу, становится ниже ростом, обрастает горбом, а этот, наоборот, вырос и даже в плечах расширился… И в глазах не потух огонь, все так же бьет лучом… видно, крепкий дух в груди имеет. – Кузнец скупо улыбнулся Тэмуджину, словно подбадривая, пощупал ему руку повыше локтя. – Сила есть, значит, выживешь.
Тэмуджин промолчал, одними глазами улыбнулся ему в ответ и шутливо подмигнул. Тот расхохотался, уперев руки в бока:
– Ну, такого вы просто так не задавите…
– Ладно, мы пойдем, – заторопился нукер. – Там сейчас, может быть, сам Таргудай нас поджидает…
В айле другой нукер подвел к нему староватого, но с виду все еще ладного вороного мерина под седлом. Тэмуджин, скрывая радость за строгим взглядом, принял поводья, осмотрел коня. Потом закинул поводья на шею и, запрыгнув в седло, он крепко дернул за удила и бешеной рысью выскакал из айла. Нукеры всполошились, повскакали на своих коней и погнались следом.
– Эй, куда ты?!
– Остановись!..
Проскакав за полусотню шагов, Тэмуджин со смехом натянул поводья и повернул назад. Нукеры испуганно смотрели на него:
– Ты брось баловаться, а то скажем Таргудаю-нойону, он тебя быстро ссадит с коня!
– Пешком пойдешь на охоту…
Тэмуджин лишь насмешливо оглядел их и проехал мимо.
В айле у кожевенной юрты их ждал Унэгэн. Под правой мышкой он держал овчинный дэгэл и лисью шапку, с левой руки его свисал широкий поясной ремень с медной бляхой. Рядом с ним стоял другой нукер, он держал оружие: копье, хоромго с луком, колчан со стрелами и мадагу в ножнах. Тэмуджин, разглядев снаряжение, остался доволен: все было добротное, хоть и не новое.
– Парень-то озорной, – озабоченно говорил один из нукеров, догонявших его. – Видно уж, будет нам хлопот из-за него.
– Не будет, – успокоил его Унэгэн. – Если бы тебя целый месяц продержали пешим, ты вон за те северные горы ускакал бы. А он просто пошутил. Это умный парень, зря бегать не будет… Вот, возьми одежду, – сказал он Тэмуджину, – хороший дэгэл, теплый.
– Потом вернуть надо будет? – спросил Тэмуджин.
– Это как скажет дядя твой, Таргудай-нойон.
Тэмуджин слез с коня и переоделся, шапку свою из телячьей шкуры и волосяной пояс засунул за пазуху.
– Возьми оружие…
Тэмуджин нацепил на ремень сначала хоромго, потом колчан и мадагу, взял в руки копье с остро отточенным каменным острием.
– Переметную суму надо бы, волосяной аркан и ремень на путы, – сказал Тэмуджин, еще раз оглядев коня.
Унэгэн укоризненно посмотрел на нукеров.
– Найдите.
Тэмуджин отнес оружие в свою юрту. Двое рабов, найманский Мэрдэг и хоринский Тэгшэ с утра работали в юрте: сидя на мужской стороне, они давили на кожемялке лосиные шкуры. Принесенные из кожевенной юрты отвердевшие старые шкуры пыльной кучей лежали рядом. Еще вечером Тэмуджин слышал, как ругалась жена Таргудая: «Скоро новая охота, а старые шкуры до сих пор еще не выделаны…» И рабы торопились исправить оплошку.
Увидев Тэмуджина без канги, в добротной дохе и лисьей шапке, да еще с оружием в руках, рабы от изумления изменились в лицах. Опомнившись, они с испуганно-почтительными лицами поднялись на ноги и закланялись ему.
– Не нужно мне кланяться, – остановил их Тэмуджин. – Ведь еще вчера вечером мы ели из одного котла…
Те, выпрямившись, не зная, как теперь вести себя, беспокойно взирали на него. Было видно, что при нем не хотели садиться. Под смущенные взгляды рабов он прошел на мужскую сторону, повесил оружие на стене и, на ходу нетерпеливо махнув им рукой, вышел наружу.
Воссев снова в седло, в сопровождении двух нукеров Тэмуджин поехал за курень – проездить коня. Выехав на простор, опробовал его рысью и шагом. Конь оказался норовистым, порывистым в движениях, видно было, что не один год он пробыл в табуне и плохо слушался поводьев. Пришлось погонять его, давая привыкнуть к седлу и поводу. Нукеры стояли в стороне и издали наблюдали за ним.
Наконец, поучив коня хорошенько, когда тот стал поворачивать и останавливаться по малейшему движению его руки, он повернул к куреню.
Стреножив коня у крайних юрт, рядом с пасущимися ездовыми меринами Таргудая, Тэмуджин пошел в свою юрту. Нукеры, разговорившись с какими-то встречными всадниками, приотстали. Тэмуджин неспешно шел по куреню с седлом под мышкой, расправив плечи и чувствовал, как покинула его застарелая усталость, стало легко на шее и в ногах; ему казалось, он может, не уставая, прошагать так день и ночь.
Прохожие, заметив его, изумленно останавливали на нем взгляды, будто увидели что-то невообразимое, женщины испуганно сторонились, прятали глаза и старались побыстрее проскочить мимо него. «Боятся, как бы не зарезал, – усмехнулся про себя Тэмуджин. – Сегодня им будет о чем поговорить. Будут гадать: к чему бы это, к войне или к бескормице будущей весной…»
X
В предрассветных сумерках огромная толпа всадников на восточной стороне куреня, разобравшись по сотням и десяткам, вереницами двинулась к Онону. По тонкому льду долго переходили реку. Лед звонко трещал, ломкий стук эхом разносился выше и ниже по реке. Зло всхрапывали кони, пугаясь страшных звуков под копытами.
Выждав, когда, опасливо обходя темные полыньи, малыми кучками перебрались последние, нойоны повели войско на север. Вытягиваясь длинной извилистой колонной, оно двинулось к смутно виднеющимся увалам дальних сопок.
Тэмуджин ехал в задних рядах одной из сотен загонщиков, ощетиненных длинными копьями, с незнакомыми харачу из улуса Хурил-нойона. Он был удивлен тем, что Таргудай поставил его не со своими харачу, а засунул его к другому улусу, но спрашивать об этом не стал. «Мне разницы нет, – равнодушно думал он, приглядываясь к ехавшим с ним рядом воинам. – И те, и эти мне не родные».
Ехали быстрым шагом. Привыкая к морозу, били себя по бокам и голеням на коротких стременах, терли щеки и носы рукавицами.
Медленно редели сумерки. Несмотря на холод, всадники были возбуждены как на празднестве; в рядах без умолку шли разговоры, воины гадали о ждущей их на этот раз добыче, высматривали приметы. Спереди и сзади Тэмуджин слышал неумолчные, хриплые от мороза голоса:
– Середина луны всегда удачна для охоты…
– А мы ведь только к концу ее тронулись.
– Не это самое главное, а то, какие края были у нее в начале месяца…
– Верно, если края смотрели вверх, то хорошо, вниз, так не очень…
– Вы лучше зайцев хорошенько смотрите…
– В прошлом году первой добычей была белка, потому и удачи не было…
– Не надо было в нее стрелять.
– Так и не стреляли, у Хурэл-нойона с руки сорвался охотничий ястреб и сорвал ту белку с сосны. Старая оказалась, худая…
– Лучшая примета – зайцы.
– Молодые, зайцев смотрите!.. Зайцев!..
Из-за восточных сопок медленно выглянуло холодное красное солнце. Вся колонна, начиная с передних рядов, остановилась без приказа. Всадники повернули коней на восток, спешились и, благоговейно глядя на огненный круг над скалистым острием заснеженной сопки, трижды поклонились ему. Тэмуджин, садясь в седло, еле почувствовал на щеке ее робкое негреющее тепло.
Передние взяли легкой рысью – громче зашуршал суховатый снег под копытами – за ними потянулись остальные. Позади за морозным туманом скрылся тайчиутский курень с дымным теплом в юртах, а далеко впереди еле видимыми пятнами темнели дебри заснеженной тайги.
Густым паром исходили лошадиные морды, обросшие сосульками, иней покрывал пушистые шеи и крупы коней. Понемногу инеем покрывались и сами всадники, морозным снежным пухом одевались медвежьи дохи, лисьи и волчьи малахаи. Оставив тепло и негу жилых юрт, люди шли в тайгу попробовать звериной жизни своих далеких предков, не знавших ни пастьбы скота, ни войлочных жилищ, на лютом морозе неутомимо гонявшихся по тайге за зверем и ночевавших у охотничьих костров там, где заставал их вечерний сумрак…
Перейдя долину небольшой заледеневшей речки и поднявшись на гребень холма, передние в следующей низине увидели огромное скопление всадников – здесь было заранее оговоренное Таргудаем и другими нойонами место встречи родовых отрядов. На склонах здешних сопок, на полпути к таежным предгорным отрогам, было решено поднести жертвы духам-хозяевам земли.
Передние уже спустились вниз, когда Тэмуджин сверху увидел, как разбредаясь по всей низине, смешиваясь между собой, громко приветствовали друг друга соплеменники. На середине широким кругом сходились нойоны, там густо сгрудились над всадниками родовые знамена; от легкого ветерка развевались разномастные хвосты под стальными остриями копий. На дальней стороне круга среди чужих незнакомых бунчуков Тэмуджин увидел знамена киятов: Даритая – с сивым хвостом и Бури Бухэ – с гнедым. Отдельно от них, прижимаясь к тайчиутским, несмело торчали вороные бунчуки детей Хутулы-хана.
Спустившись в низину, проезжая со своей сотней в отведенное ей место, Тэмуджин узнал Сагана, одного из тысячников отца, которого он раньше часто видел, когда они приезжали в их курень во время праздников. Тот теперь сидел на пегом жеребце в голове отдельного отряда, стоявшего стройной колонной по шестеро всадников.
«Наши, отцовские, – радостно подумал он, косо посматривая в суровые лица воинов. – Они знали отца, ходили под его знаменем и, придет время, вернутся ко мне…»
Крайний в переднем ряду отцовского войска, молодой воин с хищным лицом, заметил любопытный взгляд Тэмуджина, зло усмехнулся и сплюнул под ноги его коню. Плевок замерз на лету и льдинкой отскочил от переднего копыта его мерина. Тэмуджин не обиделся, поняв, что тот плюет не на него – видно было, что не узнает – а на тайчиутов; он с улыбкой оглянулся на отцовского воина, но тот уже не смотрел на него, непримиримо отвернув хмурое лицо в сторону.
Долго стояли в строю, выдерживая холод. Из заднего ряда Тэмуджин видел, как впереди над толпой поднялся белый дым – там, в кругу нойонов, развели костер. Скоро оттуда стали доноситься удары бубнов, а затем и резкие вскрики – шаманы призывали таежных духов. Всадники, примолкнув, смотрели вперед.
Наконец, Тэмуджин увидел, как в клубах бледного дыма взлетела вверх большая чаша, блеснула на солнце тусклой медью и упала вниз. Тут же от передних рядов донеслось глухим ропотом, волной дойдя до задних:
– Вниз указала…
– Вверх дном упала.
Всадники уныло и растерянно переглядывались. Заговорили тихо, под нос:
– Опять отвернулась удача…
– Нойоны виноваты, не в доброе время мы вышли…
– Не того тобши выбрали…
– И в прошлый раз также было…
– Ладно, не болтайте много, еще услышат нойоны!
– Не всем будет плохо, кому-то и добыча попадется.
– Надо всегда думать так: и оленю порадуюсь и зайцем не побрезгую…
– Верное слово вовремя сказано…
Нойоны, не задерживаясь больше на несчастливом месте, двинули войска дальше. Сразу нарушилась томительная тишина, раздались злые выкрики сотников и десятников, тонко заржали где-то впереди кони; началась суматоха, обычная, когда большие толпы людей внезапно срываются с места и двигаются в путь.
Сотня загонщиков, где был Тэмуджин, сначала стояла на месте, ожидая приказа, уступая дорогу другому тайчиутскому отряду, тронувшемуся за знаменем Таргудая, потом двинулась вслед за ним, выравниваясь, мимо все еще стоявших на месте сотен из других родов.
XI
На племенную облаву на этот раз, как и в прошлую зиму, вышли люди в основном из ближних борджигинских родов, которые были близки тайчиутам и по крови и по местам кочевий. Из дальних родов двумя полутысячными отрядами пришли лишь салчжиуты, нойоны которых еще летом обещали Таргудаю быть с ними на охоте, да хатагины, которые перед этим поссорились с джадаранами, с кем они обычно в последние годы ходили на облаву.
Сами тайчиуты смогли оторвать от стад и табунов всего около трех тысяч воинов, остальные охраняли скот на дальних южных пастбищах, куда пришлось отогнать часть поголовья из-за большого снега на Ононе. Столько же выставили вместе сониды, генигесы, арулады, хонхотаны, хабтурхасы, кияты и другие.
Нойоны на словах относили причину такого малолюдства на нынешней облаве в счет больших снегопадов, будто бы из-за них много воинов пришлось оставить при стадах и табунах, что отчасти так и было, но про себя каждый понимал, что с падением крупного и влиятельного рода киятов, которые раньше именами Тодоена и Есугея при желании могли собрать, пожалуй, все монгольские рода, прошло время многочисленных облав, когда прибывало и в два и в три раза больше народа, чем сейчас. А единство племени и сила его в мирное время подтверждались только на облавных охотах: если много народа собралось, значит, сегодня племя в силе, а если мало и рода охотятся отдельно друг от друга, то племя разрозненно и потому слабосильно. Соседи, чтобы узнать, насколько сильно это племя, всегда старались выведать, как нынешней зимой их рода охотились, вместе или врозь и во многом от этого решалось, нападать на них сейчас или нет.
Но, как бы там ни было, нынешняя охота у борджигинов шла привычным, с древних времен сложившимся порядком. В предутренних сумерках нойоны выстраивали загонщиков перед горной долиной и оба крыла облавы, раскинувшись в стороны, бесшумными вереницами шли вверх, проникая все дальше в дебри. К полудню, охватив огромный круг в тайге, крылья сходились в назначенном месте и начинали медленно сужать ряды, понемногу выходя обратно из тайги. Звериные стада, оказавшиеся внутри круга, выгонялись на опушку, на открытое место, и их били стрелами и копьями. Нетронутыми отпускали обратно в лес лишь молодых самок и детенышей до двух-трех лет. До темноты охота заканчивалась.
Убитых зверей разделывали тут же на снегу. В большие бурдюки сливали кровь, отдельными кучами сваливали туши, требуху, шкуры, чистили снегом кишки, замораживали. Делили добычу между родами, чтобы потом на вьючных лошадях развезти по куреням.
Шел четвертый день охоты, но добычи настоящей почему-то все не было. Облава продвигалась с запада на восток по долинам горных рек, начиная с верховьев Амгаланты, ежедневно захватывая по одной долине и, по уговору, должна была завершиться на Агаце. Были уже прочесаны верховья Амгаланта, Балжа, Хумула, и в каждой из них было взято всего лишь по триста-четыреста голов разного зверья – в основном мелковесные косули и кабарга.
Нойоны у вечерних костров хмуро чесали лбы:
– Куда ушли лосиные и изюбриные стада?
– И медведей, кабанов почему мало?
– Уже второй год так.
Больше всех из нойонов тревожился Таргудай – на тобши возлагают и удачу и неудачу – впереди у него маячили дурные последствия от такой охоты. Но он, не желая показывать уныние перед людьми, хорохорился:
– Ничего, впереди еще много долин. Должно быть, зверь весь туда укочевал. Тогда уж не уйдет добыча от нас. А ну, разливайте архи по чашам… ведь говорили наши предки: и оленю буду рад, и зайцем не побрезгую. Верно ведь?..
* * *
Тэмуджин только теперь стал понимать, почему ему дали старого коня. Подвижный поначалу в степи, здесь же, в таежных буреломах, он стал быстро уставать. Выдыхаясь, он плохо шел в гору, не мог скакать через палые деревья, часто оступался на каменистых склонах.
«Сделали все так, чтобы я не смог ускакать от них, – думал Тэмуджин, сидя в седле и настораживаясь каждый раз, когда конь оступался, чтобы не упасть вместе с ним. – Хорошо же придумал дядя Таргудай…»
Сберегая силы коню, он не торопил его, выбирал места поровнее, объезжал валежины и густые заросли.
Когда по цепи передали, что круг сомкнулся, десятник – один из ближних нукеров Хурил-нойона – остановил воинов. Они долго стояли на месте. Справа от них вверх, в гору, поднимались скалы, слева спускался склон в долину, которую охватил круг облавы. В шагах двадцати с обеих сторон от себя Тэмуджин видел соседних загонщиков, а дальше не было видно никого – лес в этом месте был густой.
Тэмуджин слез с коня, давая ему отдохнуть. Он неподвижно стоял по колени в снегу, ловя звуки снизу, всматриваясь между заснеженными ветвями. Небо было пасмурно, густые серые тучи низко нависали над долиной и солнца, которое должно было быть где-то на середине, не было видно. Слабый ветерок шелестел в верхушках, изредка срывая с ветвей клочья рыхлого снега.
Конь, отдышавшись, благодарно тронул его мордой по плечу, мотнул головой, будто показывая, что он отдохнул и готов нести его дальше, но Тэмуджин все еще не садился, выдерживая время.
Сзади послышался шорох снега – из-за кустов по его следу подъехал десятник. Он вплотную приблизился к Тэмуджину, огляделся по сторонам и, рассматривая что-то впереди, негромко сказал:
– Спустимся ниже, там не хватает людей, – и развернув коня в глубоком снегу, он тронул его обратно.
Тэмуджин взобрался в седло и оглянулся назад, думая предупредить соседнего загонщика, что он уходит, но тот уже смотрел в его сторону. Тэмуджин махнул ему рукой и двинулся вдогонку за десятником.
Тот ехал не оглядываясь. Тэмуджин смотрел ему в широкую сутулую спину в медвежьей дохе, думал: «Видно, за что-то попал в немилость своему нойону, раз его поставили вместе с загонщиками. Другие-то все, наверно, внизу перед опушкой стоят, готовятся встречать зверя…»
Они проехали мимо троих воинов в цепи и дальше на расстоянии полусотни шагов никого не встретили. Тэмуджин по следам на снегу видел, что недавно здесь были люди, но почему-то они покинули цепь и ушли вниз. «По-новому расставляют людей, а зачем? Ведь зверей пока еще не видно…» – подумал он, но расспрашивать не стал.
Десятник остановил коня у высокой толстой лиственницы, оглянулся на него и посмотрел вниз по склону.
– Посмотри, – он протянул руку вперед. – Видишь вон ту сухую сосну?
В полутораста шагах от них виднелось накренившееся над пологим склоном, заросшим кустарником, мертвое дерево. Разведя толстые кривые сучья по сторонам оно, было видно, еле удерживалось засохшими корнями.
– Да, – сказал Тэмуджин.
– Когда подадут приказ двигаться, ты отсюда пойдешь вперед, – десятник внушительно смотрел на него, – пройдешь под тем деревом и выйдешь прямо вон на тот черный камень, видишь?
– Вижу, – сказал Тэмуджин, досадливо подумав про себя: «К чему эти поучения, он что думает, я не увижу, куда цепь двинется?», а сам спросил: – Где же другие загонщики, почему их не видно?
– Цепь растянулась, но скоро круг сузится, тогда увидишь и других… – почему-то отводя от него глаза, сказал тот и, отъезжая, напомнил напоследок: – Смотри, не сверни в сторону… Если откроешь в цепи брешь и пропустишь зверей, будешь виноват, а Таргудай накажет и на посмешище перед всеми выставит.
– Не сверну, – хмуро сказал Тэмуджин и отвернулся, глядя на покосившееся впереди дерево.
«С чего бы это цепь так растянулась? – подумал он. – Ведь людей сзади оставалось еще немало… Отстали, что ли? Так можно и зверя упустить. Если сейчас ринется на меня стадо лосей или кабанов, как я один их остановлю?.. И вину на меня свалят…»
Он вынул из хоромго лук и приложил к тетиве йори с тонкими свистками. Затем перебрал в колчане стрелы и все йори положил сверху.
Ни слева, ни справа не показывались люди. Тэмуджин краем глаза заметил, что рядом с накренившейся сосной шевельнулось что-то темное и скрылось за кустами. «Зверь, черный, будто кабан или медведь… – понял он и еще раз оглянулся вокруг. – Когда же загонщики подоспеют?»
Вдруг справа, от верховьев долины, стали доноситься далекие, еле уловимые звуки. Это были людские крики. Прислушавшись, Тэмуджин разобрал звуки ехора – песни облавной охоты. Резким, отрывистым хором выкрикивая слова-заклинания этой охотничьей песни, загонщики отпугивали кабанов и медведей, которые норовили броситься на них и вырваться из круга.
«Уже пошли верхние! – заволновался Тэмуджин. – А загонщиков все еще нет…»
Звуки ехора стремительно приближались – ее подхватывали все ближе и ближе по цепи. И скоро совсем близко, в ста шагах от него, с пронзительным свистом взмыла вверх йори – знак сотника начинать движение и тут же с обеих сторон от Тэмуджина подхватили песню загонщики их сотни. Надо было начинать идти вперед. Он оглянулся еще раз – рядом никого – и тронул коня, держа лук со стрелой наготове.
Конь его споткнулся о валежину под снегом, Тэмуджин крепче взял поводья и поддал ему в бока гутулами, внезапно обозлившись на него: «На таком одре только овец пасти рядом с куренем, а не на охоту ездить».
Ехор гремел уже по всему лесу. По голосам соседних загонщиков Тэмуджин понял, что те прошли вперед и, боясь отстать от цепи, тронул коня побыстрее.
Приближалось засохшее дерево. Конь его слегка свернул вправо, стремясь обойти стороной колоду, но Тэмуджин удержал его, заставив перепрыгнуть препятствие, держа путь прямо под дерево. Глядя направо, откуда должны были идти гонимые с верховьев звери, Тэмуджин поравнялся с деревом, подъезжая под его низко нависшие сучья.
Сначала он услышал глухой скрип – будто из-под земли – и, резко оглянувшись, увидел падающий на него толстый коричневый ствол с изломанными сучьями. Он успел только поддать гутулами в бока коню, и тут же его снесло с седла могучим ударом в плечо, перед глазами все завертелось, и в следующий миг он с головой окунулся в снег, придавленный чем-то тяжелым в спину.
Эхом разнесся тяжелый глухой стук и треск сухих сучьев. Где-то совсем рядом неистово ржал его конь… Тэмуджин не мог вытащить правую руку из-под себя, чтобы оттолкнуться от земли, в снегу было трудно дышать. Конь ржал каким-то неузнаваемым, почти человеческим голосом, не переставая. Где-то далеко сквозь ржание Тэмуджин услышал людские голоса.
– Эй, сюда, парня деревом придавило!
И вдруг совсем рядом прижатым к земле ухом он уловил торопливо удаляющийся скрип шагов пешего человека.
Его вытащили двое соседних по цепи загонщиков. Тэмуджин слышал, как они подбежали с правой стороны и, не видя их, пошевелил свободной рукой.
– Живой! – воскликнули они в один голос.
Обойдя дерево, они завозились в снегу.
– Сначала коня уберем, мешает, – говорил один другому. – Руби этот сук…
Тэмуджин слышал звонкий стук железного лезвия по сухому дереву.
– Еще этот мешает, руби…
– Э-э, конь-то пропал, видишь, хребтину ему переломило, не может подняться… Заколем его, потом придут за ним, заберут.
Тэмуджин слышал, как с плеском и шипением пролилась на снег горячая кровь… где-то рядом в предсмертных судорогах бился конь.
Наконец добрались до него. Сзади что-то стукнуло легонько, и от спины его разом отошла куда-то придавившая его к земле тяжесть. Тэмуджин поднялся на ноги, стер с лица прилипший снег и увидел перед собой двоих воинов из своей десятки – молодого и старого, с которыми он всю дорогу ехал в одном ряду. В десяти шагах непривязанные стояли их кони.
– У тебя все цело? – расспрашивал старик, оглядывая его с головы до ног. – Ничего не болит?
– Ты будто знал, куда падать, – говорил молодой, осматривая место. – Немного в сторону туда или сюда и пришлось бы тебя тут вместе с конем оставлять. Видишь, ствол совсем рядом лег. А эти два толстых сука тебя обложили как ребенка в зыбке.
Читать бесплатно другие книги:
