Награда Стил Даниэла

Глава 18

Поскольку Доминика заявила, что на свадьбу не приедет, они решили не ждать марта и пожениться в феврале. Зачем тянуть? Луиза прекрасно заменит ее на свадьбе. У Доминики еще оставалось время передумать и приехать. Гаэль послала ей письмо, в котором известила о перемене в свадебных планах, но та не ответила.

Новый год они встретили тихо, по-семейному. До свадьбы оставалось полтора месяца. Все будет очень просто. Женевьева собиралась сама приготовить свадебный обед на двадцать человек и накрыть стол в гостиной Гаэль. Короткая церемония пройдет в мэрии Шестнадцатого округа, неподалеку от ее дома. Власти по-прежнему считали ее француженкой, несмотря на двойное гражданство: Роберт помог ей получить американский паспорт после рождения Доминики. Ему хотелось, чтобы вся семья имела одно гражданство, на всякий случай, и это тогда казалось Гаэль вполне разумным. Сейчас же она порадовалась, что может выйти замуж во Франции.

Каждый день Гаэль была очень занята в музее. У нее теперь была помощница-стажер, которая выполняла не только всю бумажную работу, но и проводила экскурсии. Она уверяла, что посетители восхищаются обстановкой и экспонатами, а многие даже не могут удержать слез, особенно когда осматривают комнаты детей. Интерьеры музея очень точно воссоздают обстановку во время войны. В конце экскурсии посетителям показывали фотографии всех, кто жил когда-то в доме. Родственники хотели, чтобы никто из их семьи и других похожих на нее не были забыты.

Гаэль по-прежнему общалась с представителями прессы и издателями путеводителей и специализированных журналов. Сотрудники Центра изучения холокоста в Иерусалиме сфотографировали их для своих архивов и поблагодарили Гаэль лично за вклад в исследование важной исторической эпохи.

За неделю до свадьбы Гаэль отправилась в «Фобур Сент-Оноре» и купила чудесный костюм из белого шелка, шляпку к нему и туфли. В этом наряде она была почти точной копией Джеки Кеннеди, и ей это шло.

Накануне она пыталась дозвониться Доминике, но не смогла, так что отправила телеграмму, в которой выразила сожаление, что дочери с ними нет. Доминика знала новую дату свадьбы, но приехать не пожелала. Гаэль втайне надеялась, что в последнюю минуту дочь все-таки появится, но, конечно, этого не произошло. Доминика не могла усмирить гнев и агрессию, буквально пожиравшие ее.

Андре и Женевьева отвезли их с Луизой в мэрию. Кристофер приехал с Амандин и ее мужем. Из чистого суеверия Гаэль не хотела, чтобы жених увидел ее наряд до свадьбы. Гаэль прикрепила короткую белую вуаль к шляпке-таблетке и выглядела элегантно и изысканно.

Когда они произносили свои обеты, Кристофер страшно нервничал, и это делало его совершенно неотразимым. Мэр Шестнадцатого округа объявил их мужем и женой, и час спустя они уже входили в ее дом. Кристофер впервые обратился к ней как к мадам Паскуа и тут же поцеловал. Друзья и родственники их уже ждали, свадебный обед был готов — Женевьева расстаралась. Андре и официант разлили шампанское. Свадьба действительно была скромной, но гостиная, где собрались гости, выглядела великолепно: много солнечного света и цветов. Звучала музыка Кристофера, включая те три песни, что он написал для Гаэль, было много шуток и смеха. Началась новая жизнь, и началась замечательно.

— Итак, мадам Паскуа, — с улыбкой произнес Кристофер, когда они, утомленные, лежали в постели: ему нравилось произносить эти слова, а ей — слушать. — Прекрасный был день, правда?

Он выглядел таким же довольным и счастливым, как она сама. Единственное, что омрачало ее счастье, — это упорное молчание Доминики: ни слова, ни строчки, не говоря уже о каких-то знаках внимания. Но после всего, что наговорила Доминика, Гаэль ничего такого и не ожидала, однако все равно надеялась.

— Все было прекрасно, — выдохнула она и поцеловала его, все еще не осознавая до конца, что они женаты.

Все произошло быстро. Они знали друг друга чуть больше года, но в ней жила уверенность, что все идет как надо.

Насколько их отношения отличались от жизни с Робертом! Теперь не было огромной разницы в возрасте: они почти ровесники, у них похожие цели и образ жизни. Мир Роберта был совершенно особенным, это мир аристократов и роскоши, которая окутывала ее, как теплое одеяло. Дома, квартира, где они жили, деньги — все принадлежало ему. Она просто вошла в уже готовую, налаженную жизнь Роберта. Да, он был щедр к ней при жизни, обеспечил безбедное существование и после своего ухода и всегда был к ней очень великодушен. Но сейчас ей хотелось другого: нерасточительного и экстравагантного существования, а простой и спокойной жизни. Возможно, у них родится ребенок, хотя на это она не слишком рассчитывала.

Гаэль и Кристофер стали относиться к этому философски: будет — так и будет, — но решили не пользоваться противозачаточными средствами. Впервые они обошлись без них в брачную ночь. Оба были счастливы, хотя и очень устали после долгого дня, полного волнений.

Последние недели в мае у обоих выдались очень напряженными. И Кристофер предложил после Каннского фестиваля провести несколько дней на юге Франции. Этакий запоздалый медовый месяц. Один из фильмов, к которому он писал музыку, как раз закрывал фестиваль. Сейчас Кристофер был целиком поглощен работой над новой картиной. Несколько раз он приглашал Гаэль в студию, предлагал послушать то, что успел сделать, и высказать свое мнение, которое он очень ценил.

Ее буквально завораживал творческий процесс и безоглядность, с которой он бросался во все, что делал. Он был очень талантлив и одержим работой.

Гаэль и сама с удовольствием приходила к нему в студию, любила наблюдать, как создаются шедевры. Кристофер работал с новейшим оборудованием: синтезаторами, клавишными, — и всегда ей первой играл только что написанную мелодию.

Через неделю после свадьбы Гаэль наконец удалось поговорить с Доминикой. Та ни о чем не спросила, вообще предпочла не говорить на тему свадьбы. У Гаэль было такое ощущение, словно у нее перед носом захлопнули дверь.

В марте она попыталась опять пригласить Доминику приехать на весенние каникулы, но та резко отказалась и заявила, что не намерена менять планы и поедет с подругой в Палм-Бич.

К этому времени музей уже вовсю работал, и посетителей не убавлялось. В апреле Гаэль поздравила Доминику с восемнадцатилетием и по ее тону поняла: что-то изменилось. Она хотела навестить дочь в колледже, но та сказала, что у нее экзамены и совсем не будет времени.

— Что-то случилось? — встревожилась Гаэль, проклиная дистанцию, которую установила между ними дочь.

— Не то чтобы…

Последовала долгая пауза, прежде чем Доминика объяснила:

— Сегодня меня известили о переводе денег первой части трастового капитала на мой счет.

Она явно была потрясена, что неудивительно: Гаэль знала, как велика сумма. Первый перевод составлял пять миллионов долларов, что было значительно больше, чем могла себе представить Доминика. Такие суммы делали наследство отца куда более реальным и придавали вес и правдоподобие ее упрекам в адрес матери. За одну ночь она стала богатой независимой наследницей и могла делать все, что хочет. Причем не когда-то в отдаленном будущем, а прямо сейчас. Попечители фонда поставили ее в известность, что в двадцать один год она получит десять миллионов, ту же сумму ей переведут в двадцать пять лет, в тридцать лет — двадцать пять миллионов и по сто миллионов — в тридцать пять и сорок лет. Последние двести пятьдесят миллионов она получит в пятьдесят лет. К этому времени ее состояние будет составлять полмиллиарда долларов, даже если без новых инвестиций.

Роберт оставил Гаэль весьма значительную сумму, и она была ему очень благодарна, но Доминика получит столько, сколько ей и не снилось. Гаэль всегда волновало, как восемнадцатилетняя девушка справится с такой суммой, даже если для своего возраста удивительно хорошо разбирается в финансах. Всю жизнь Доминике придется нести бремя ответственности, которая прилагается к таким деньгам.

— Никогда не думала, что будет так много, — совершенно пораженная, призналась она матери.

— Тебе придется научиться управлять своими капиталами. Для этого есть советники отца: они помогут распоряжаться деньгами благоразумно.

Ее заветной мечтой было, чтобы в душе дочери зародилось сострадание, но ничего подобного не произошло. Ей никогда ни в чем не придется нуждаться, но Гаэль опасалась, что такие деньги повлияют на ее образ мыслей, окончательно искалечат и позволят считать, что она имеет право презирать окружающих, как это делает сейчас. Она уже встала на этот путь, и если ничего не изменится, ее ждет одиночество.

Доминика была явно растеряна и ошеломлена, не знала, что сказать, и через несколько минут распрощалась под предлогом встречи с друзьями. Это был первый день рождения, который дочь провела без нее, и Гаэль было не по себе. Но Доминика не позволила ей приехать, да и, похоже, ей совершенно не хотелось видеть мать. Гаэль ничего не могла поделать: не принуждать же дочь к общению. Они увидятся в июле, когда Гаэль и Кристофер поедут на отдых в Саутгемптон, если, конечно, она захочет их навестить. Гаэль очень надеялась, что захочет. Кристофер был уверен, что нет. Слишком Доминика стремилась отомстить матери, ранить ее побольнее, и это у нее прекрасно получилось, потому что Гаэль любила ее. Кристоферу было больно видеть это. Ситуацию было невозможно изменить из-за уязвимости Гаэль и отсутствия сердца у Доминики.

В мае Гаэль слегла с гриппом, целую неделю провела в постели и, воспользовавшись случаем, читала, на что раньше не хватало времени из-за работы. Даже вернувшись в офис, Гаэль все равно чувствовала себя плохо: кружилась голова, тошнило, — поэтому пришлось обратиться к доктору. Кристофер пропадал в студии звукозаписи, так что она решила его не волновать и отправилась одна.

После долгой беседы и осмотра Гаэль вышла из кабинета с таинственной улыбкой и отправилась домой.

Кристофер вернулся поздно, она уже спала, но, услышав шаги, проснулась, хотя и не подавала виду. Быстренько приняв душ, он скользнул к ней в постель, как всегда обнаженный. Поняв, что она не спит, он коснулся губами ее шеи и прошептал:

— Ты скучала по мне?

— Отчаянно, — призналась Гаэль, целуя мужа. — Сегодня произошло событие, которое изменит все наши планы, в том числе и на Рождество.

— Что-то с Доминикой?

Они все же надеялись увидеться в Нью-Йорке с Доминикой, пусть и через несколько месяцев.

— Нет, просто на Рождество ей придется приехать к нам.

— Ей это вряд ли понравится, — с сомнением заметил Кристофер, хотя Гаэль и так это понимала.

— Возможно, но мы в любом случае не сможем полететь, — заявила она категорично.

— Что-то стряслось в музее?

Фильм с его музыкой выходил в прокат в ноябре, так что в декабре он будет относительно свободен. Они давно решили лететь на все праздники в Нью-Йорк, и вот теперь ее планы почему-то изменились.

— Нет, у нас состоится встреча, которую нельзя перенести.

Кристофер терялся в догадках: ни о чем таком он не помнит.

— Какая встреча?

— В начале декабря родится наш ребенок.

Гаэль с загадочной улыбкой наблюдала, как сказанное медленно до него доходит.

— Что ты сказала? Наш… кто? — Кристофер недоверчиво уставился на нее и сел.

Гаэль рассмеялась и повторила. И он схватил ее в объятия с таким видом, словно ему явилось чудо.

— У меня уже почти двенадцать недель! — объявила она.

Все произошло само собой, без дорогостоящего лечения или искусственного оплодотворения, без каких-либо героических усилий, естественным образом.

— А как ты себя чувствуешь? Что говорит доктор?

— Рекомендовал побольше есть и принимать витамины, гулять, спать, поменьше работать.

Никаких проблем с беременностью у нее не было, чувствовала она себя неплохо. А поскольку месячные всегда приходили нерегулярно из-за постоянной диеты, она даже не подозревала, что беременна.

— Мне исполнится сорок один, когда родится дитя. Не мама, а скорее бабушка.

— Доминике скажешь?

Это его очень волновало, потому что из-за ее реакции на беременность Гаэль может расстроиться. Допустить подобное он не мог. Гаэль не рассказывала ему подробности их разговора по поводу свадьбы: просто твердила, что переживет. Но Кристофер знал, что Доминика глубоко ее ранила.

— Думаю, можно сказать ей летом, не сейчас. У нее будет время скорректировать свои планы на Рождество и прилететь в Париж.

Доминика не была во Франции с тех пор, как начались занятия в колледже, но у нее и здесь остались подруги. Гаэль в любом случае не сможет путешествовать после родов три недели.

Они еще долго обсуждали новость. Гаэль хотела мальчика, а муж уверял, что ему все равно: главное, чтобы малыш родился здоровым. Она чувствовала, что Кристофер хочет еще о чем-то спросить, но не решается, и сама ответила на заданный вопрос:

— Доктор сказал, что все будет хорошо. Возраст не проблема.

— Ну слава богу! — выдохнул Кристофер с явным облегчением.

В эту ночь Гаэль заснула в его объятиях с улыбкой, с мыслями о младенце. Ей не терпелось поскорее его увидеть. Она и представить не могла, что с ней случится нечто подобное. Жизнь состоит из неожиданностей, и хорошо, что не всегда плохих.

На следующий день они сообщили новость Андре и Женевьеве, а Гаэль позвонила Луизе. Та пришла в неописуемый восторг. Обрадовалась сообщению и Амандин:

— Теперь перестанешь жаловаться на моих мальчишек: у тебя будет собственное маленькое чудовище.

Кристофер рассмеялся, совершенно счастливый. Он был на седьмом небе и не мог дождаться, когда же наконец наступит декабрь!

Гаэль тоже купалась в счастье. Ей очень хотелось надеяться, что Доминика не слишком разозлится, когда узнает. И еще она молилась, чтобы вторые роды прошли легче первых, а характер у ребенка был не таким, как у Доминики.

В начале июля, как планировали, они отправились в Штаты. Из аэропорта сразу поехали на квартиру Гаэль. Все здесь выглядело безупречно аккуратным. Новая домоправительница, которую Гаэль еще не видела, похоже, знала свое дело. Как хорошо оказаться здесь, где не была полгода!

Занятия у Доминики закончились две недели назад, но она по-прежнему оставалась в Бостоне, а с ними собиралась встретиться в Саутгемптоне на уик-энд 4 июля. Так что у Кристофера и Гаэль была возможность провести несколько дней в Нью-Йорке вдвоем.

В эту беременность живот у Гаэль стал заметен гораздо раньше. Оно и понятно: немного пополнела, стала старше — ее это не расстраивало: чувствовала она себя прекрасно. И шевелиться ребенок начал раньше обычного. Гаэль нравилось класть руку Кристофера себе на живот, чтобы он почувствовал, как толкается малыш. Для него это было настоящее чудо. Она очень надеялась, что сердце Доминики наконец оттает, дочь смирится с ситуацией и будет счастлива за них.

В Саутгемптоне они поселились в хозяйской спальне — теперь комнате Гаэль. Красота обстановки произвела на Кристофера огромное впечатление. Он поставил кассету со своими мелодиями, и они вышли на заднее крыльцо полюбоваться закатом на побережье. Так они стояли, держась за руки, когда в холл вошла Доминика, а за ней внесли чемоданы. Гаэль обрадовалась и поспешила навстречу дочери, но та с отвращением отступила. Они не виделись с Рождества, когда расстались, недовольные друг другом. Сейчас на Гаэль была свободная блуза поверх розовых хлопчатых слаксов и золотистые босоножки.

— Господи боже мой, с ума сойти! Ты беременна! Почему ты ничего не сказала мне? — прошипела Доминика, с выражением ужаса на лице.

— Я хотела при личной встрече, — мягко пояснила Гаэль и обняла дочь.

Доминика осталась стоять как истукан, даже руки не подняла, чтобы ответить. В ушах дочери Гаэль заметила бриллиантовые серьги, которых раньше не видела, очень красивые и явно дорогие, от «Ван Клиф и Арпелс». Видно, она не желала тратить время на раздумья по этому поводу и просто брала то, чего желала. Доминику донельзя возмутила беременность матери, но от язвительных комментариев она удержалась, лишь небрежно бросила:

— Это было запланировано или по залету?

— Ребенка мы хотели, но получилось случайно… — призналась Гаэль.

Она нежно погладила живот и тут же ощутила толчок. Гаэль казалась сейчас Кристоферу обворожительной, но Доминика промолчала и больше о беременности не сказала ни слова. Остальное время в Саутгемптоне она просто игнорировала их, постоянно где-то пропадала, избегала встречаться с матерью, с Кристофером держалась сухо и скованно, только в случае крайней необходимости могла обмолвиться словом. За год учебы в колледже Доминика стала еще более высокомерной и эгоистичной. Может, все дело в деньгах? Она немного изменилась, повзрослела, но тепла в ней не прибавилось.

Когда беременность Гаэль замечали окружающие, Доминика делала вид, что незнакома с этой свихнувшейся на старости лет теткой. Для нее это было больной темой, и Кристофер потихоньку сказал Гаэль, что девушка безумно ревнует мать к этому ребенку. Они хоть и не ладили, но мать должна принадлежать только ей. Восемнадцать лет она была единственной, светом в окошке, а теперь в ее жизнь вторгается кто-то еще, с кем придется делить любовь и внимание матери. Гаэль имела неосторожность сказать, что хотела бы мальчика, так что удар оказался еще больнее. Не только Кристофер теперь для нее нежеланный гость, но и его будущий ребенок.

Если не брать во внимание дурное настроение Доминики, то месяц прошел вполне удовлетворительно: без особых волнений, взрывов и скандалов. Между матерью и дочерью напряжение не только не ослабло, а напротив, холодок чувствовался еще явственнее. Иногда Доминика позволяла себе отпустить язвительное замечание, но ни Гаэль, ни Кристофер никак не реагировали, стараясь сохранить мир.

В Париж они улетели в конце месяца. Доминика намеревалась остаться еще и на август: хотела на уик-энды приглашать друзей, а в будни работать в городе, в отцовском офисе. Для восемнадцатилетней девушки Доминика была умна и расчетлива, так что вполне могла жить в доме одна и управлять слугами. Сама Гаэль вместе с мужем собиралась провести август на юге Франции: Кристофер заслужил спокойный отдых после месяца пребывания под одной крышей с Доминикой.

Гаэль основательно раздалась, но нисколько не переживала по этому поводу. Счастливые и загорелые, супруги сели на самолет до Парижа. Доминика пообещала приехать на Рождество, хотя это ничего не значило. Это уже на ее усмотрение. В любом случае они прилететь в Нью-Йорк с новорожденным не смогут.

— Малыш родится в самом начале декабря. Я буду очень рада, если ты сможешь приехать, — тепло сказала Гаэль дочери на прощание.

Неделю они провели в парижском особняке — разбирали почту, занимались накопившимися делами; потом на три недели отправились навестить друзей в Сен-Тропе, где было куда спокойнее, чем в Саутгемптоне с Доминикой. К концу лета заканчивался всего лишь шестой месяц беременности Гаэль, но живот казался огромным, она жаловалась, что стала похожа на слониху, и утверждала, что с Доминикой не была такой неповоротливой. До родов еще целых три месяца, и они были уверены, что такой живот — верный признак, что родится мальчик, хотя доктор говорил, что иногда и девочки тоже бывают крупными. Доминика ведь весила девять фунтов.

Кристофер буквально сдувал с Гаэль пылинки, опасаясь чего-нибудь непредвиденного. Гаэль же была куда спокойнее — могла часами лежать в постели, прислушиваться к происходящим в ней изменениям и разговаривать с ребенком. Кристофер радовался, когда ощущал толчки, и буквально считал дни, сгорая от нетерпения увидеть малыша.

С началом осени Доминика почти исчезла из их жизни, хотя Гаэль звонила в кампус и оставляла ей сообщения. Доминика если и перезванивала, то лишь через несколько дней, говорила сквозь зубы и никогда не спрашивала о ребенке, которого считала очередным свидетельством предательства матери.

Одну из гостевых спален особняка было решено переоборудовать в детскую. Гаэль намеревалась уже в ноябре оставить работу, а после родов еще месяца три самостоятельно ухаживать за ребенком. Кристофер заверял, что станет помогать. Они уже были любящими родителями, хотя ребенок еще не появился.

К ноябрю, когда состоялась премьера фильма с музыкой Кристофера, Гаэль уже едва двигалась, но была счастлива за мужа. По радио постоянно звучала композиция и песня из фильма, друзья их поздравляли, критики превозносили музыку до небес.

Сорок один год ей исполнился в уик-энд.

— Я уродливая, жирная и старая, — в отчаянии заявила Гаэль, едва проснувшись тем утром.

Ее страшно расстраивало, что на этот раз она сильно прибавила в весе — гораздо больше, чем с Доминикой. Кто-то в музее даже пошутил, не носит ли она близнецов.

Потом Гаэль долго плакала.

Кристофер хотел сводить жену в лучший ресторан, чтобы отпраздновать ее день рождения, но Гаэль сказала, что ей только и не хватало, что наесться, так что они отправились в кино на Елисейские Поля, вернулись рано и легли спать. Лежа рядом с мужем, она чувствовала себя китом, к тому же ощущала дискомфорт: не очень болезненно, но неприятно потягивало живот.

Ее тело вело себя совсем не так, как девятнадцать лет назад, когда ей было двадцать два года. Гаэль быстро уставала, постоянно хотела спать или лежать, была неловкой и неуклюжей, на что постоянно жаловалась доктору. Только тот, похоже, считал это вполне нормальным.

Шел 1965 год. Теперь врачи даже рекомендовали будущим отцам присутствовать при родах. Беременные женщины посещали курсы дыхательной гимнастики и учились справляться с болью, смотреть фильмы, где был запечатлен весь процесс родов, вплоть до появления на свет ребенка. Кристоферу после таких сеансов было плохо: все это казалось ожившим кошмаром. Но Гаэль очень хотела видеть его рядом, и он терпел, стиснув зубы.

— Когда я рожала Доминику, персонал не позволял Роберту находиться рядом, но он оставался со мной до тех пор, пока не родилась малышка. Акушерки были в шоке, считали, что это недопустимо. Но я не хотела, чтобы Роберт уходил. А теперь это стало нормой.

Гаэль улыбнулась, а Кристофер признался, что хочет помочь ей пройти через испытание, но ужасно нервничает.

Она не очень понимала, как вынесет такую боль без медикаментов, но врачи, ратовавшие за естественные роды, стояли на своем: для ребенка лучше, если мать не принимает обезболивающие. И если в Америке в отдельных случаях они были более снисходительны, то французских эскулапов не переубедить.

Гаэль собиралась рожать в частной клинике и там же провести неделю. Клиника не столь роскошная, как нью-йоркская, с огромными палатами, но зато о ней очень хорошо отзывались. Кристофер ходил вместе с Гаэль на занятия, учился ухаживать за ребенком. Она собиралась сама кормить малыша сколько сможет и только потом нанять няню и вернуться к работе. Когда родилась Доминика, грудное кормление считалось анахронизмом, но теперь у него становилось все больше сторонников. К тому же сестра сказала Кристоферу, что грудное молоко очень полезно: малыш не будет болеть, — так что он полностью поддерживал жену.

Они вместе посетили последнюю лекцию по дыхательной гимнастике за три дня до назначенной даты родов. Гаэль пожаловалась на периодические тянущие боли, но ничего общего в сравнении с настоящими схватками они не имели. Она еще помнила ту разрывающую боль.

Ее сумка со всем необходимым была уложена и ждала своего часа, а они ждали, когда начнутся роды. Прошла уже неделя после назначенного срока, но ничего не происходило. Врачи поговаривали о стимуляции, если до следующей недели она не родит: ждать дольше было опасно. Но Гаэль была уверена, что родит сама. Кристофер совсем изнервничался и старался чаще оставаться дома. Гаэль же отсылала его в студию и говорила, что так ей легче.

Как-то ночью он засиделся в студии допоздна: сочинял музыку для нового фильма. Гаэль одна смотрела телевизор, когда почувствовала, что отошли воды, и поспешила в ванную. Тут же ее скрутила схватка. Никакого постепенного нарастания силы. Схватки шли одна за другой, так что она едва могла дышать или говорить.

Гаэль позвонила Кристоферу в студию, но он не брал трубку. Пришлось звонить в клинику, и ей велели приехать, причем срочно. Кристофер на звонок опять не ответил, вероятно, закончил работу и едет домой.

Она надела пальто и села на стул в прихожей, подложив под себя полотенце, чтобы сразу ехать, как только он войдет.

Через двадцать минут, так и не дождавшись Кристофера и не дозвонившись в студию, Гаэль сообразила, что он, должно быть, надел наушники, поэтому ничего не слышит. Боль была ужасная, и с каждой схваткой она ощущала невероятное давление.

Гаэль вызвала такси, чтобы поехать в клинику, но не хотела оставаться там одна, без мужа. Оба мечтали пережить этот процесс вместе. А теперь что, он все пропустит?

Она спустилась, согнувшись от боли, волоча за собой сумку, и попросила водителя отвезти ее в студию, хотя это было довольно далеко от клиники.

— Это что, больница? — настороженно осведомился водитель, когда Гаэль назвала адрес: было видно, что ей плохо.

— Нет, это студия мужа, — процедила Гаэль сквозь зубы.

Он немедленно нажал на газ.

— Надеюсь, вы не родите прямо сейчас, в моем такси?

— Нет, если не будете болтать, а поторопитесь.

Гаэль пообещала большие чаевые за скорость, но когда они добрались до студии, выйти не смогла, поэтому дала водителю ключи от студии и попросила найти Кристофера.

Через пять минут оба пулей вылетели из здания, и муж белый как полотно с паническим видом влез в машину. Водитель сказал, что она рожает, и похоже, так оно и было. Гаэль старалась дышать так, как научили на курсах, когда боль становилась невыносимой, а Кристофер держал ее за руку, тоже как учили.

— Почему ты не позвонила?

— Я звонила… ты не ответил, — выдохнула Гаэль в мгновение между схватками.

— Ах да, наушники… — признался он виновато.

— Я так и подумала. Уже скоро… Может, прямо сейчас, — с мукой в голосе пробормотала Гаэль.

Такси подъехало к клинике. Давление тем временем стремительно нарастало.

Кристофер дал водителю щедрые чаевые и помчался за сестрой или доктором, за кем угодно, лишь бы получить помощь.

— Подожди, я сейчас вернусь! — крикнул он на ходу, словно она могла куда-то уйти.

Через минуту из здания выскочили два санитара с носилками и медсестра. Гаэль сжимала руку мужа, пока ее поднимали на носилки и спешно ввозили внутрь. Менее чем через две минуты она уже была в смотровой, а после санобработки — в родильном зале. Гаэль кричала, умоляла дать обезболивающее, твердила, что не вынесет эти муки.

— Ради вашего ребенка, потерпите, — пыталась успокоить ее акушерка.

— Нет! Я не могу… Это дурацкое дыхание не помогает!

Потуги были пыткой. На ее гигантский живот поставили монитор, который удерживала на месте широкая эластичная лента, но она тут же его сбросила.

— Я и так не могу дышать! А вы еще с этой штукой!..

Кристофер снова впал в панику, но прежде чем доктор успел хоть что-то сказать, раздался крик, а за ним — радостный голос акушерки:

— Это девочка!

Малышка оказалась очень крупной. Как только были закончены необходимые манипуляции, девочку запеленали и положили на грудь роженицы. Мать и отец плакали от радости, а дочка смотрела на них удивленными глазенками и молча то открывала, то закрывала ротик.

— Она похожа на тебя, — совершенно потрясенный, выдавил Кристофер.

— Скорее на нас обоих.

Девочка родилась светловолосой и голубоглазой, как они. Гаэль осторожно поднесла ее к груди, и Кристофер восхищенно наблюдал, как она в первый раз кормит ребенка. Все было так просто и естественно.

Скоро объявили, что ребенок весит больше десяти фунтов.

— Она даже больше Доминики, — пробормотала Гаэль, с трудом удерживая глаза открытыми. — Нужно позвонить ей.

Как только ее отвезли в палату: Кристофер толкал перед собой колыбельку на колесиках, в которой лежала его дочь, — Гаэль позвонила Доминике и без предисловий объявила:

— У тебя есть сестра. Она тоже красавица, как и ты, только светленькая. Мне бы очень хотелось, чтобы ты на нее посмотрела.

Ей очень хотелось, чтобы Доминика почувствовала себя частью семьи. Гаэль хоть и устала, но была счастлива. Роды были недолгими, но тяжелыми и прошли даже быстрее, чем первые. Только никаких эмоций от Доминики она так и не дождалась.

— С тобой все в порядке? — холодно и отчужденно спросила Доминика. Гаэль расслышала в ее словах волнение и впервые почувствовала надежду на примирение.

— Все хорошо. Правда, спать хочется. Я люблю тебя. Скоро увидимся.

Гаэль задремала, и Кристофер положил на рычаг трубку, но через минуту она открыла глаза и улыбнулась мужу:

— Спасибо за чудесного ребенка.

— Спасибо тебе! — Кристофер наклонился ее поцеловать.

Он никогда не забудет те мгновения, которые они только что разделили.

— Как ее назовем?

Еще до рождения ребенка они решили, что, если будет девочка, ей дадут имя Дафна, которое нравилось обоим, а вторым именем будет Ребекка, в честь любимой подруги Гаэль.

Ему поставили раскладушку рядом с кроватью Гаэль, а малышку пока отправили в детскую. Кристофер смотрел на жену с такой любовью, какую едва ли ощущал к кому-либо еще на свете. Гаэль так и заснула с улыбкой на устах, и он подумал, что она сейчас похожа на Мадонну. На глазах его снова выступили слезы.

Глава 19

В тот вечер, когда Доминика должна была прилететь из Нью-Йорка, Гаэль нарядила малышку в белую фланелевую рубашечку и крошечную розовую кофточку и положила в колыбельку. Крошка выглядела как маленький ангел. Дафне исполнилось две недели, и уже неделю они были дома. Гаэль все еще не до конца оправилась, но с дочуркой все было хорошо. Кристофер помогал как мог, старался как можно больше находиться с женой и дочерью и смотрел на обоих влюбленными глазами.

Ей очень хотелось показать Дафну Доминике, обнять старшую дочь. Она мечтала, что Рождество они встретят все вместе, хотя распорядок их жизни немного изменился из-за ребенка. Кристофер поставил елку, а Гаэль помогла ее нарядить.

Доминика долго смотрела на малышку в колыбельке, прежде чем осторожно коснуться пальцем щечки. У Дафны были голубые глазки, бархатистая кожа и ротик, как розовый бутончик. Прелестный ребенок.

— Она очень красивая, — произнесла Доминика словно о ком-то постороннем.

Гаэль с болью видела, что старшая дочь не чувствует с Дафной родственной связи.

Выглядела Доминика шикарно: стала настоящей красавицей, повзрослела — ни за что не скажешь, что ей всего восемнадцать. Гаэль вдруг осознала, как это волнующе — с рождением ребенка все начать сначала. Доминика совсем взрослая, со своей жизнью и со своими планами на будущее. Дафна же еще долго будет рядом с ними, хотя Гаэль знала, как быстро летит время.

— Хочешь подержать ее? — с надеждой спросила Гаэль.

— Я устала. Пожалуй, пойду спать, — покачала головой Доминика.

Она быстро покинула детскую и нашла убежище в своей спальне. Кристофер дождался ухода Доминики, прежде чем появиться в комнате, и спросил:

— Ну и как она?

Он знал, как важно для Гаэль помириться с дочерью, стать к ней ближе.

— Думаю, пока ей тяжеловато, — вздохнула Гаэль.

Она-то считала, что вряд ли кто может устоять перед новорожденным младенцем, особенно таким чудесным, как Дафна. Они с Кристофером были готовы часами наблюдать за малышкой. Она не сомневалась, что и Доминика влюбится в сестру.

— Она брала Дафну на руки?

— Пока нет, но до щечки дотронулась, — улыбнулась Гаэль, явно посчитав это многообещающим знаком.

Только Кристофер не был в этом убежден.

Наутро Доминика уехала навестить старых друзей, а когда вернулась, Гаэль как раз кормила малышку. Розовое кашемировое одеяльце деликатно прикрывало грудь, но Доминика все равно пулей вылетела из детской и снова пришла только через час. Не обратив никакого внимания на спящую сестру, она села и заговорила на отвлеченные темы: как ей нравится Рэдклифф-колледж, как она рада, что там учится и что все ее надежды оправдались. Еще упомянула, что во время летних каникул поедет к подруге в Аргентину. Париж явно был вычеркнут из списка мест для отдыха на каникулах, и она постоянно строила другие планы. Гаэль знала, что у Доминики было больше возможностей путешествовать, чем у ее друзей. Денег ей хватало. Похоже, она окончательно покинула гнездо и вылетела в большой мир. Гаэль была благодарна дочери за то, что приехала на Рождество, но, слушая ее, понимала, что увидит снова только летом. В этом году они собирались ехать с малышкой, но Доминике это было безразлично. Гаэль очень расстроилась, что теперь сможет видеть дочь только дважды в год: на Рождество и в июле.

На этот раз с Кристофером она была вежлива, но не более того. Вела себя как гостья, а когда видела их троих вместе, выходила из комнаты, словно смотреть на это было выше ее сил, несмотря на все усилия матери включить ее в семейный круг и заставить почувствовать себя любимой. К сестре она больше не подходила.

— Ты ведь знаешь, что я очень тебя люблю, — мягко сказала Гаэль, когда Доминика в очередной раз хотела уйти во время кормления ребенка. — В моем сердце хватит места для всех вас.

Дочь кивнула и молча вышла. Ничего не изменилось. Она еще больше отстранилась от матери и по-прежнему относилась к ней как к врагу. Новорожденную она воспринимала как нежелательное вторжение в ее жизнь. Никаких всплесков эмоций на этот раз не было. Только лед. И что бы Гаэль ни сказала и ни сделала, Доминика оставалась подчеркнуто безразличной, не желая быть членом семьи. Она предпочитала быть лишней.

Доминика уехала через неделю — отправилась кататься с друзьями в Валь-д’Изер. Ей в голову не пришло спросить разрешения у матери, узнать, не возражает ли. Отныне она сама принимала решения и имела возможность осуществлять свои желания. Гаэль очень расстроилась, когда она уехала. Встреча прошла не так тепло, как ей бы хотелось. Доминика не пыталась облегчить матери задачу и сказала, что из Женевы полетит прямо в Нью-Йорк. Неделя пролетела, мать она на прощание поцеловала, но Кристоферу ничего не сказала и к малышке не подошла. Он ничего не сказал, но видел, как опечалена Гаэль, да что там — раздавлена. Их ребенок не только не сблизил ее с дочерью, но и больше развел.

— Она не хочет быть частью нашей семьи, — сказала Гаэль мужу.

Доминика признавала ее как свою мать, но с ее мужем и их ребенком не желала иметь ничего общего. Гаэль подарила ей на Рождество красивый браслет, а Доминика — шелковый шарф от «Эрме», почти такой же, какой Гаэль подарила своей секретарше. Она ни разу не спросила мать о музее — эта работа казалась ей анахронизмом: кому нужно копаться во всем этом. Зачем восстанавливать дом и быт людей, которые вот уже двадцать лет как мертвы. Она не задумывалась, с какой целью они старались увековечить память семьи Штраус и других, им подобных. Война ничего не значила для Доминики, как и второй муж и ребенок ее матери. Она относилась к ним как к существам низшего порядка. У Доминики больше не было привязанностей ни к кому в этом мире. Единственный, кто был достоин ее внимания, — это она сама. И Гаэль она это наглядно продемонстрировала. Ей становилось все труднее и труднее оправдывать поступки дочери. Доминика просто ненавидела саму мысль, что можно с кем-то сблизиться. У нее не было желания кого-то к себе подпускать.

Гаэль вернулась на работу в феврале. К этому времени она почти восстановилась после родов, хотя немного пополнела. Кристофер считал, что это ей идет. Малышку она брала с собой на работу и там кормила. Если Гаэль нужно было поговорить по телефону, она передавала девочку помощнице, а если проводила собеседование, Дафна спала в корзинке в уголке.

В марте они съездили на уик-энд с друзьями Кристофера, семейной парой. Друг его, известный кинопродюсер, предложил обсудить новый совместный с американской компанией проект. Кристофер был очень популярен во Франции, а за прошедший год удостоился престижной музыкальной премии. Гаэль очень гордилась мужем. От выгодных предложений у него не было отбоя.

Они по-прежнему жили в том же особняке: владельцы согласились продлить аренду, так что причин куда-то перебираться у них не было. Здесь было достаточно места, в каждой комнате лежали игрушки Дафны, стояли колыбельки, коляски, корзинки. Для них это был счастливый дом. Гаэль наконец наняла няню, чтобы иметь возможность работать полный день и не брать дочку с собой. Малышка спала уже меньше и требовала внимания.

В апреле они узнали новость, которой никак не ожидали. Гаэль снова была беременна. Ребенок должен был родиться в ноябре, сразу после ее сорок второго дня рождения. Это был для них огромный подарок, дар Небес.

— Я буду самой старой мамашей у них в школе, — посетовала Гаэль, в то время как Кристофер был на седьмом небе от счастья.

Несколько дней спустя они крестили Дафну. Крестной матерью стала Амандин. Оба ее гораздых на проделки мальчугана очень обрадовались новой кузине и то и дело рвались схватить ее на руки. Теперь Гаэль почувствовала себя полноправным членом семьи Кристофера. С его сестрой они успели очень сблизиться, даже иногда говорили о Доминике, и Гаэль очень переживала по поводу холодности дочери и отсутствия между ними отношений.

— Она всегда поглощена собой и крайне неэмоциональна, — пыталась объяснить Гаэль золовке. — По мере взросления характер ее только ухудшается.

— Уверена, что все гораздо проще. Она ревнует тебя к Дафне, новому мужу, считает, что ее отвергли, — возразила мудрая Амандин.

— Она сама себя отвергает, — вздохнула Гаэль с сожалением. — Считает, что я замужеством предала ее отца. Думаю, Роберт не хотел бы, чтобы остаток жизни я провела в одиночестве.