Награда Стил Даниэла
У моделей такое не редкость, потому что постоянно приходится ограничивать себя в еде, чтобы сохранить форму.
Оба были счастливы, хотя Роберт шутливо пожаловался, что ребенок, пожалуй, будет звать его дедушкой, а не отцом, ведь ему скоро исполнится пятьдесят.
— Что по поводу работы? — уже серьезно спросил муж: его очень беспокоило, что Гаэль слишком много работает, а съемки зачастую длились допоздна.
— Доктор сказал, что ограничений нет. Главное — не переутомляться и не совершать безумных поступков вроде прогулок верхом или катания на лыжах. Думаю, живота до декабря не будет видно, но все же придется сказать моему агенту.
— Ты могла бы взять отпуск, а потом вернуться, если захочешь.
Он был всегда очень справедлив, если речь шла о ее карьере.
— Не знаю. Вдруг я растолстею после родов? Да и, скорее всего, до Нового года я не доработаю. Ладно, будет видно.
Конечно, сейчас ее карьера на взлете и для нее беременность стала полной неожиданностью, но работать, тем более так интенсивно, необходимости не было — в деньгах она не нуждалась. Благодаря Роберту, конечно.
— А не хочешь пожить в безделье и роскоши? — улыбнулся он, снова целуя жену.
— Боюсь, умру от скуки и превращусь в толстую тетку.
Роберт расхохотался. Пусть ему и нравилась мысль, что Гаэль всегда будет дома, а потом и с их ребенком, но пусть решает сама. Он не хотел, чтобы она тосковала или страдала оттого, что ее принуждают сидеть дома.
В начале ноября Геллль сказала о своей беременности в агентстве. Никто даже не подозревал, что она ждет ребенка, и коллеги расстроились, услышав новость. Нет, все были рады, но теперь они останутся без самой успешной модели в их агентстве, которая была загружена работой куда больше остальных. Но все согласились с Гаэль, что к январю, когда беременность станет заметна, она не сможет выходить на подиум.
Но до этого срока еще далеко, и Гаэль по-прежнему много работала. Чувствовала себя она хорошо, никаких проблем с беременностью не возникало, несмотря на едва скрываемую тревогу Роберта. Супруги были на седьмом небе от счастья в ожидании ребенка и часами перебирали имена. Гаэль предпочитала французские, и он соглашался, что они больше подходят для девочки, но если родится мальчик, следует назвать его одним из традиционных для его семьи имен.
В последний раз Гаэль снялась для «Вог» за несколько дней до Рождества — живот действительно стал заметен. Праздники они провели дома, сидя в обнимку перед телевизором, иногда ходили в кино, а следующие три месяца Гаэль вела совершенно праздный образ жизни: встречалась где-нибудь в кафе с подругами-моделями, ходила в музеи и на выставки, много читала и обустраивала детскую. Под ее руководством маляры выкрасили стены и потолок в белый цвет, Роберт заказал белую мебель, поскольку они не знали, девочка родится или мальчик, хотя он признался, что надеется на дочь. Он уже представлял восхитительную малышку, похожую на Гаэль, беспричинно переживал по поводу состояния здоровья Гаэль и ребенка, зная, что не вынесет, если что-то случится с кем-то из них. Для него не было худшего кошмара, хотя он и пытался скрывать от жены свои страхи.
— Разве ты не хочешь, как все мужчины, мальчика, который продолжил бы род, наследника?
Они уже обсуждали возможность иметь двоих детей, и, учитывая свой возраст, Роберт считал, что и одного будет достаточно. Гаэль с ним соглашалась.
— Вовсе нет.
Вспомнив, сколько неприятностей он доставил своим родителям, пока рос, Роберт считал, что с девочками легче. И если им суждено иметь второго ребенка, то пусть это будет девочка!
Но больше всего его радовало, что беременность Гаэль переносит легко. Несмотря на ее худобу, ребенок развивался нормально, и оба скоро стали смеяться над тем, какой огромной она стала в конце беременности. Теперь Гаэль быстро уставала, стала неуклюжей и медлительной, не хотела порой выходить из дома, и Роберт наслаждался их спокойными совместными вечерами, когда можно было просто посидеть рядом и поговорить.
Чтобы совсем не облениться, Гаэль записалась на курс лекций об искусстве Ренессанса в музее Метрополитен. Дни ее беременности проходили быстро.
Перед родами они решили съездить на побережье, в пляжный домик. Взявшись за руки, гуляли по берегу, а вечером, довольные и усталые, вернулись в Нью-Йорк, вместе приготовили ужин, поскольку у кухарки по воскресеньям был выходной. Гаэль иногда чувствовала себя некомфортно из-за того, что в доме все делает прислуга, но Роберт привык к такой жизни. Он совершенно не был снобом и не старался выставить свое богатство напоказ, просто наслаждался всеми преимуществами своего положения и был счастлив разделить все это с женой. Гаэль медленно привыкала к новой жизни, привычкам мужа и была благодарна ему за все, что ей дал. Будучи весьма состоятельным, Роберт много жертвовал на благотворительность.
Структура его финансовых предприятий, существовавших на протяжении нескольких поколений, была весьма непростой. Он уже пытался объяснить Гаэль, что намерен основать большой трастовый фонд для ребенка, но финансовые вопросы были ей совершенно непонятны, так что она предоставила заниматься ими мужу. Деньги, полученные за поместье, вместе с теми, что она заработала, он инвестировал, и они уже приносили прибыль. Гаэль в шутку называла эти деньги своим приданым, но втайне была рада иметь собственные средства. Кроме того, муж ни в чем ей не отказывал и постоянно баловал, но ей нравилось чувствовать себя независимой.
Спать они легли рано. Гаэль от усталости почти сразу заснула, когда Роберт растирал ей спину. Он был невероятно нежен с ней, то и дело прикладывал то руку, то ухо к животу, когда ребенок толкался.
Утром Гаэль проснулась от резкой боли. Сев в постели, включила свет и немного подождала, пытаясь определить, схватки ли это. Роберт открыл глаза и сонно спросил:
— Все в порядке?
— Думаю, начинается, — ответила Гаэль осторожно, чтобы его не испугать, и поморщилась от боли.
Роберт тут же вскочил и нервно пробормотал:
— Позвоню доктору!
— Слишком рано. Давай подождем.
Ей пока не хотелось в больницу, лучше дома.
— Нет, — возразил Роберт твердо, — ждать не будем!
Он хотел, чтобы она благополучно оказалась в больнице, в руках профессионалов, чтобы не случилось беды. Он не собирался рисковать женой и ребенком. Роберт заранее связался с госпиталем и забронировал самую дорогую палату с гостиной, где можно было бы находиться ему, пока все не закончится, и договорился, что роды будет принимать самый лучший акушер-гинеколог. Гаэль предстояло оставаться в госпитале неделю, и Роберт мог все это время быть с ней. Родильное отделение поражало роскошью и походило скорее на пятизвездочный отель, чем на медицинское учреждение, но оборудование и врачи были выше всяких похвал. Роберт не хотел, чтобы ребенок родился во второразрядной больнице, поэтому все проверил. Пациенток сюда принимали далеко не простых. Хотя Гаэль была уверена, что такие предосторожности излишни: беременность протекала прекрасно.
Пообещав позвонить доктору, если схватки не прекратятся, она отправилась в душ. Но как только шагнула из душевой кабинки, отошли воды. Она сразу же сообщила Роберту, хотя тот уже успел одеться и позвонить доктору, на всякий случай.
— Думаю, это роды, — пробормотала Гаэль и испуганно уставилась на мужа со слезами на глазах. — Роберт, я боюсь. Что, если что-то случится со мной или с ребенком? А вдруг он умрет… или я…
Гаэль стояла в одном полотенце, и он чувствовал, как она дрожит. Роберт сознавал: случиться может все что угодно, — но Гаэль этого не сказал, она и так нервничает.
— Все будет хорошо, вот увидишь, — как можно спокойнее заверил он, хотя тоже волновался.
Он помог Гаэль одеться, не забывая отмечать время между схватками. Было уже шесть утра, и когда Роберт снова позвонил доктору, тот велел им ехать в госпиталь. Там роженицу осмотрят и подготовят, а сам он подъедет позже, потому что первые роды обычно продолжаются довольно долго. Гаэль понятия не имела, чего ожидать, поскольку никто никогда не рассказывал ей об этом. У нее не было ни теток, ни сестер, а мать не сочла нужным просветить дочь в этом вопросе. Она очень надеялась, что все пройдет хорошо, тем более что с ней будут опытные врачи, но все равно боялась.
Роберт очень хотел присутствовать при родах, и Гаэль была не против, но в госпитале это не позволялось: такое было против правил и считалось непристойным. Мужчины не должны видеть роды, и доктор заверил, что ей будет куда спокойнее в окружении акушерок, а Роберт может подождать в гостиной. Бледный как полотно муж нашел в себе силы пошутить, что придет, когда ей сделают прическу, маникюр и макияж.
Гаэль вообще хотела рожать дома, но доктор посчитал это варварством: только крестьянки рожают дома в присутствии мужа, — и объяснил, что мужья часто падают в обморок, когда наблюдают сам процесс. Мужчины к такому не готовы, поэтому могут потом изменить отношение к жене, даже разлюбить. В общем, у него нашлась масса аргументов против того, чтобы Роберт оставался в родильном зале, но она, в свою очередь, приводила доводы «за», хотя и безуспешно. Однако ей пообещали, что Роберт, когда малыш родится, будет рядом.
Швейцар уже вызвал такси, и Гаэль всю дорогу до госпиталя держалась за руку Роберта как за спасательный круг.
В огромных глазах на бледном лице плескалась тревога. Слабой улыбкой Гаэль пыталась успокоить мужа, но тут началась схватка, и она стиснула руку Роберта так, что он зашипел от боли. Благодарение богу, до госпиталя уже недалеко.
В приемном покое Гаэль осторожно перенесли на каталку и отвезли в сопровождении Роберта в палату. В нос им ударил запах дезинфекции, но в остальном апартаменты были выше всяких похвал, особенно примыкавшая к палате для роженицы гостиная. Здесь с комфортом можно было отдохнуть, принять гостей и сюда же вынести показать им ребенка. В договоре было указано, что в госпитале прекрасное обслуживание и отличная кухня. Именно в этом заведении рожали все богатые нью-йоркские дамы.
В смотровой после обследования акушерка заверила Гаэль, что до родов еще далеко, так что доктору приезжать пока нет смысла. Гаэль спросила, нельзя ли в таком случае вернуться домой, но ей решительно отказали: раз уж приехала, должна оставаться здесь, под наблюдением.
— Я хочу домой, — пожаловалась Гаэль Роберту после осмотра. — Зачем торчать в больнице чуть ли не сутки? Все равно ничего не происходит. Прямо тюрьма, а не больница!
— Ради моего спокойствия, прошу тебя: останься, — мягко возразил Роберт. — Вдруг начнешь рожать в машине, а тут пробка…
— Женщины даже в поле рожают, и ничего… — буркнула Гаэль.
Роберт рассмеялся и шутливо погрозил пальцем:
— Будь хорошей девочкой, не ворчи!
Тем временем схватки усиливались, и через час Гаэль уже не просилась домой и почти не могла говорить — только стонала от боли.
— Хотите, чтобы ваш муж ушел? — спросила акушерка, снова осмотрев ее и заверив, что еще рано.
Господи, какая боль! Гаэль казалось, что ее вот-вот разорвет. Акушерка почему-то злила ее, словно по ее вине на долю Гаэль выпали такие страдания.
— Не хочу! — рявкнула она в ответ. — Он не уйдет, пока меня не увезут в родильный зал! Я хочу, чтобы он был рядом!
Акушерка кивнула, никак не отреагировав на ее истерические вопли, и совершенно невозмутимо покинула палату. За годы работы она и не такого насмотрелась. Неуравновешенная моделька, к тому же француженка, набралась где-то бредовых идей рожать при муже! Возись с ним потом, когда при виде крови грохнется в обморок. То ли дело американцы: проводят дамочку до двери и отправляются восвояси. Ну а как их известят, что все закончилось, приезжают с цветами да подарками.
К ее удивлению, старшая акушерка, с которой она поделилась этими соображениями, возразила:
— Женщинам следовало бы позволить рожать в присутствии мужа, если они того хотят. Такие роды пройдут лучше, когда оба родителя будут вместе.
Акушерка с ужасом посмотрела на нее и вышла, а старшая акушерка решила сама проверить, как чувствует себя роженица.
Гаэль вся покрылась потом, была бледна, ее сотрясала дрожь: очевидно, боль была слишком сильна, — но от предложенного обезболивания отказалась. Она знала, что, как только примет лекарство, Роберта заставят уйти, и была полна решимости стоически выносить все мучения.
— Все хорошо, — с улыбкой произнесла акушерка встревоженному Роберту.
— И что, такие боли — нормальное явление?
— Абсолютно нормальное, особенно при первых родах, — заверила его акушерка, решив не говорить, что это только начало. — У вас крупный ребенок, но ваша жена прекрасно справляется.
После ее ухода Гаэль скрутила очередная схватка, и Роберт, с болью глядя на жену и проклиная себя за то, что не в силах ей помочь, прошептал:
— Почему ты не хочешь, чтобы ввели обезболивающее?
Ему были невыносимы ее страдания.
— Я хочу, чтобы ты оставался со мной, — вцепившись в его руку, не отвечая на вопрос, взмолилась Гаэль. — Ты мне нужен.
— Я здесь, дорогая. И никуда не уйду.
Она сражалась со схватками еще час, потом приехал наконец доктор. Роберт совершенно извелся, глядя на ее страдания. Это бесчеловечно! Он не понимал, почему до сих пор ее не увезли в родильный зал, не дали наркоз, но акушерка сказала, что рано, а кроме того, Гоэль хотела оставаться в полном сознании. Для Роберта это прозвучало чудовищно. Больше он никогда не подвергнет ее ничему подобному, как бы ни любил, какой бы молодой, здоровой и готовой рожать еще она ни была.
Схватки становились такими сильными и частыми, что слились в одну непрерывную боль. Гаэль уже не могла говорить, только плакала и кричала. Облегчения не было. Он то и дело порывался послать за акушеркой, чтобы позвала доктора, но Гаэль, вцепившись в него, не позволяла:
— Они тебя прогонят!
— Мне все равно. Пусть сделают хоть что-нибудь. Это же невыносимо…
Его последние слова потонули в диком крике. Лицо Гаэль исказила судорога, глаза едва не выкатились из орбит.
Акушерка, вбежавшая в палату, принялась кричать на Гаэль:
— Немедленно прекратите! Дышите глубже, не тужьтесь, иначе придется накладывать швы! Своим поведением вы только вредите себе!
Но Гаэль ее не слушала, и акушерка предложила Роберту уйти.
— Нет, я никуда не уйду, — твердо заявил Роберт, не сводя глаз с лица вопившей что есть сил Гаэль. Вдруг бедняжка с пронзительным криком выгнулась дугой, и у нее между ног под простыней что-то шевельнулось. Тут же раздался крик, и акушерка откинула простыню. Там, весь в крови, возился младенец и, широко открывая крошечный ротик, плакал. Роберт смотрел на него, и по щекам его струились слезы. Девочка. Их дочь.
Немного придя в себя, Роберт поцеловал жену: он в жизни не любил никого так, как любил Гаэль, особенно в этот момент.
— Все-таки вышло по-вашему, — процедила акушерка обвиняющим тоном, и Гаэль улыбнулась.
— Именно! И в обморок я не упал! — с гордостью воскликнул Роберт.
Его упрямая жена добилась своего: он присутствовал при родах.
Акушерка позвала дежурного врача, и тот таким тоном, словно присутствующие устроили пьяный дебош и разгромили палату, спросил:
— Что здесь произошло?
Роберт и Гаэль дружно расхохотались.
— Я знала, что ребенок вот-вот появится, но акушерка твердила, что еще рано.
— Иногда ситуация может измениться очень быстро, но, как правило, не во время первых родов, — пробурчал доктор, пытаясь оправдать действия акушерки.
— Я так счастлива, что ты здесь, — сказала Гаэль мужу.
— И я! — радуясь как мальчишка, объявил Роберт, глядя на измученное, но счастливое лицо жены.
— Вы умудрились ввергнуть в хаос весь госпиталь, — язвительно заметил доктор. — Где это видано, чтобы роды проходили без специально обученного персонала, да еще в присутствии будущего отца, да без обезболивания!
В палату вошла старшая акушерка и, взглянув на роженицу, улыбнулась:
— Ну и молодец! Может, придет время, и мы изменим правила. Ведь как это здорово, когда первый крик новорожденного слышат оба родителя.
Роберт и Гаэль ни за что не хотели расставаться с дочкой, но ее унесли. Акушерка привела Гаэль в порядок, помогла расчесать волосы и предложила помочь с макияжем, но роженица отказалась: ей было абсолютно все равно, как она выглядит, — главное, что муж рядом. Нет, француженки определенно ненормальные!
Наконец новорожденную принесли обратно. Девочка весила ровно девять фунтов и была настоящей красавицей, точной копией Роберта: с такими же темными волосами и глазами, ничего похожего на светловолосую и голубоглазую Гаэль.
Они решили назвать ее Доминикой, посчитав, что это имя очень подойдет девочке. Роберт был на седьмом небе от счастья, что она похожа на него, и называл Гаэль самой удивительной женщиной в мире. Жена спокойно лежала и выглядела так, словно ничего особенного не произошло, словно не было нечеловеческих страданий последних часов. Она была просто счастлива, а когда ей дали на руки дочь, и вовсе стала похожа на Мадонну. Итак, на свет появилась Доминика Давенпорт Бартлет. Давенпорт была девичья фамилия матери Роберта, и Гаэль согласилась, что это звучит красиво. Ей хотелось бы, чтобы вторым именем дочери было Ребекка, но если для него это важно, пусть будет так. Она не собиралась нарушать фамильные традиции и хотела, чтобы муж был счастлив, хотя бы потому, что столько сделал для нее. Теперь у нее есть все: дом — полная чаша, прекрасная работа, любимый и любящий муж и красавица-дочь, — прямо как в волшебной сказке.
Глава 11
Роберт так опасался за малышку, что привез детского кардиолога, чтобы проверить, не родилась ли она с пороком сердца, но Доминика оказалась совершенно здоровой.
После недели в госпитале Гаэль с новорожденной наконец-то вернулись домой. Роберт уже успел нанять квалифицированную няню. Гаэль предпочла бы сама ухаживать за ребенком, но Роберт хотел проводить больше времени с женой, вместе путешествовать, так что помощь няни не будет лишней.
В результате у Гаэль образовалось столько свободного времени, что она не знала, что с ним делать. Правда, приходилось кормить малышку по часам, но это такое удовольствие!
Они с Робертом обсуждали возможность ее возвращения на работу, но Гаэль вдруг поняла, что с рождением дочери что-то в ней поменялось. Будет трудно ограничить рамки обязанностей, а модельные агентства немедленно завалят ее заявками на показы, фотосессии и съемки рекламных роликов. Гаэль опасалась, что у нее не будет хватать времени на мужа и ребенка. Кроме того, оказалось, что она привязана к малышке больше, чем ожидала, поэтому через два месяца после рождения Доминики приняла решение уволиться из агентства. Гаэль очень нравилась ее работа, было в ней много волнующего и интересного, тем более сразу после войны, это словно дар с небес, но теперь у нее семья и хлопоты по дому. Она не жалела, что отказалась от карьеры. И пусть ей всего двадцать два года, но сейчас начался другой этап ее жизни. Гаэль понимала, насколько ей повезло, и ничего не принимала как должное.
Временами она тосковала по матери: жаль, что она не дожила до рождения внучки, — и было грустно, что у девочки нет ни бабушек, ни дедушек, да и вообще никаких родственников. Роберт словно чувствовал ее тоску и старался заменить ей всех. Он обожал дочь до самозабвения, заботился о ее здоровье лучше всякого доктора, она сделала его жизнь радостной, придала ей дополнительный смысл. Едва появившись дома, он брал ее на руки и, как ни протестовала Гаэль, не желал отпускать: сам укладывал по вечерам в постель и даже пел колыбельные. Когда дочурка немного подросла, любящий папаша стал читать ей книжки, рассказывать сказки. Гаэль тоже любила заниматься с дочкой и горячо ее любила, но настоящей страстью и величайшим сокровищем Доминика стала для Роберта.
По мере того как девочка взрослела, становилось ясно, что в его глазах она само совершенство. Он был слеп к ее проделкам, и когда Гаэль журила проказницу, отменял любые наказания, даже самые символические. Девочка была его маленькой принцессой и заправляла всем в доме, чего Гаэль не одобряла. Родители привили Гаэль более традиционные европейские принципы воспитания и всегда были с ней строги. Роберт ничего не хотел слышать и на ее замечания никак не реагировал.
— Как я могу заставить Доминику вести себя прилично, если ты постоянно ее балуешь и все ей прощаешь? — не раз возмущалась Гаэль, но все ее слова улетали в пустоту.
Роберт не хотел, чтобы дочь наказывали, читали ей нотации, призывали к порядку или даже делали замечания. Гаэль понимала: муж боится, что с Доминикой может что-нибудь случится. Но дочь росла крепкой и здоровой. И все равно он не мог избавиться от навязчивых мыслей обо всяких ужасах, ожидавших девочку, мало того, даже не пытался: был просто одержим ее безопасностью и счастьем. Дальше — больше: Роберт нанял лично для нее телохранителя, который должен был дежурить у бассейна в Саутгемптоне, чтобы, упаси бог, ничего не случилось.
Гаэль считала это совершенно излишним, но, поскольку любила мужа, не хотела спорить, чтобы не волновать. А он даже на секунду не желал расстраивать Доминику.
Гаэль знала, что с Робертом родители были не просто строги, а жестоки, и это тоже стало причиной его безграничной снисходительности к дочери. Он был воплощением доброго, заботливого, беспокойного немолодого родителя, в то время как Гаэль безуспешно пыталась внести в их отношения с ребенком уравновешенность, рассудительность, здравый смысл и установить определенные границы. Отвратительное поведение Доминики часто приводило к спорам между родителями и даже ссорам.
Гаэль неприятно поражало, как быстро дочь становится неуправляемой и избалованной. Доминика с самого раннего детства часто закатывала истерики, каталась по полу и визжала, если не могла добиться своего. Гаэль совсем это не нравилось, но каждый раз, когда она пыталась пресечь очередную выходку или заставить дочь вести себя прилично, та бежала к отцу. Роберт немедленно вмешивался и просил жену отменить наказание, а если она возражала, делал это сам. Его доброе сердце и безмерная любовь сослужили дочери плохую службу, но убедить его в этом было невозможно. Гаэль приходилось сдерживаться и молчать, чтобы не расстраивать Роберта.
Когда Доминика стала старше, выяснилось, что она несдержанна на язык, и этим качеством она напоминала Гаэль мать: даже до войны та была скандалисткой и брюзгой. Гаэль все больше утверждалась во мнении, что вечное попустительство Роберта не будет способствовать счастью Доминики. Для нее не существовало ни запретов, ни правил, ни ограничений. В присутствии отца ей позволялось все. Она знала, как подольститься к нему, и ловко им манипулировала: мать же ни во что не ставила и часто беспричинно злилась, соревнуясь с ней за любовь отца, хотя Роберт любил и жену, и дочь. Доминика же хотела владеть отцом безраздельно и, похоже, видела в матери соперницу. Никакие попытки убедить ее в абсурдности подобных мыслей этого не изменили.
Роберт после жалоб Доминики увольнял одну за другой ее нянь, считая их слишком строгими. Гаэль чувствовала себя эквилибристом, балансировавшим между желанием успокоить и сделать счастливым Роберта и заставить Доминику вести себя прилично. Это было единственной причиной их разногласий, но она так и не смогла убедить мужа в необходимости приструнить дочь. Во всех отношениях их брак был бы идеальным, если бы Доминика не создавала между ними напряженности. Ей ничего не стоило солгать, чтобы чего-то добиться или обвинить в чем-нибудь мать. В присутствии отца Доминика немного сдерживалась, но с другими была груба до наглости, особенно с матерью. Гаэль это крайне расстраивало, она пыталась наладить теплые, близкие отношения с дочерью, но ничего не выходило. Когда-то она сама очень страдала без материнской нежности и внимания. В раннем детстве Доминика еще позволяла Гаэль обнять или поцеловать ее, приласкать, но теперь центром ее мира, ее защитником стал отец. Она обращалась с матерью как с самозванкой, обманом пробравшейся в их дом, отчего Гаэль ужасно расстраивалась.
Кроме того, Доминика открыто ее ревновала. У нее развивался классический комплекс Электры, который Роберт поощрял, сам того не сознавая. Дочь бессовестно дурачила отца, желая получать все его внимание и любовь, и считала мать заклятой соперницей. Когда Гаэль старалась донести это до Роберта, он все яростно отрицал и настаивал, что дочь любит их обоих одинаково.
Годы шли, и ситуация только ухудшалась. Доминика росла чрезвычайно способной, ее страстью был бизнес, и она мечтала, как отец, работать на Уолл-стрит. С самого детства она с удовольствием обсуждала вопросы бизнеса, инвестиций, состояния рынка акций. Роберт объяснял, а для нее это был еще один способ исключить мать из круга общения.
Несмотря на то что Доминика создавала некую напряженность, отношения Роберта и Гаэль оставались крепкими, и это еще больше злило дочь.
Роберт всегда был очень щедр. Когда Доминике исполнилось три месяца, он вызвал поверенного и в присутствии Гаэль подробно рассказал ему о финансовых планах в отношении дочери, а именно об основании огромного трастового фонда и своем намерении оставить ей все состояние, а также передать во владение недвижимость, собственность и инвестиции. Деньги должны были поступать на ее счет постоянно, а суммы — увеличиваться. Гаэль могла пользоваться всей недвижимостью пожизненно, но ни подарить, ни завещать не имела права: все позже получит Доминика, по причинам не только эмоциональным, но и связанным с налогами. Гаэль также получит и финансовое содержание, но основное состояние перейдет опять же к Доминике. В завещании Роберт оговорил все условия: Гаэль до конца жизни ни в чем не будет нуждаться и сможет жить где захочет. Это казалось Гаэль более чем великодушным, и она была глубоко благодарна мужу и то, что львиная доля достанется дочери, считала правильным. У нее и в мыслях не было оспаривать финансовые вопросы или состязаться с дочерью за любовь Роберта.
Хоть они ничего и не говорили дочери о завещании, она словно почувствовала причину визита адвоката и с тех пор вела себя как избалованная наследница огромного состояния. Как-то она даже заявила матери, что ждет не дождется, когда вырастет и станет здесь хозяйкой, чтобы уволить всех слуг, которые ей не нравились или смели противоречить. Полное отсутствие в дочери сострадания или сочувствия к окружающим шокировало. Гаэль презирала подобное отношение к людям, потому что оно противоречило всему, что она ценила, особенно скромности и доброте. Ни она сама, ни Роберт такое себе никогда не позволяли.
Заносчивая и избалованная, своей постоянной угрюмостью и недовольством Доминика напоминала Гаэль мать: та тоже никогда ничему не радовалась. Гаэль впервые с ужасом задумалась о том, как будет общаться с дочерью после того, как та вступит в наследство. Оставалось надеяться, что это случится не скоро.
Гаэль больше не возвращалась в модельный бизнес, о чем совершенно не жалела. После лекций по Ренессансу, куда ходила во время беременности, чтобы не умереть от скуки, она всерьез увлеклась историей искусства и теперь посещала соответствующие факультеты в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах. Она понятия не имела, чем будет заниматься дальше, но наслаждалась каждой лекцией и расширяла знания об искусстве, и без того уже немалые. Сначала Гаэль подумывала защитить диссертацию, но потом решила, что достаточно степени бакалавра истории искусств от Барнард-колледжа и степени магистра от Нью-Йоркского университета, которыми очень гордилась.
Когда Доминике исполнилось шесть лет, Гаэль и Роберт полетели в Париж. Шел 1953 год, и шрамы войны были уже не столь очевидны. Для Гаэль эта встреча с родиной, несмотря на первоначальные сомнения и колебания, оказалась великолепной, и они прекрасно провели время. Как-то они ходили по Лувру, и Гаэль рассказывала мужу о картинах, причем в таких подробностях, о которых он даже не догадывался, хотя и сам неплохо разбирался в искусстве.
Роберт поглядывал на жену с восхищением и уважением, но она внезапно замолчала и, остановившись перед картиной, пристально в нее всмотрелась. Сомнений не было: это одно из тех полотен, что после оккупации она вернула в Лувр. Сразу возникли воспоминания…
— С этой картиной связано что-то личное? — участливо спросил Роберт.
Гаэль покачала головой.
Она не рассказывала ему подробностей этой истории, но теперь вдруг почувствовала, что настало время. В общих чертах ему было известно о картинах, а вот об их дальнейшей судьбе — нет.
— К моменту ухода оккупантов у меня в сарае хранилось сорок девять полотен, и я упаковала их в чемодан, закрыла дом и отправилась в Париж. В Лувре не сразу поверили, что это оригиналы, даже приняли меня за мошенницу, но эксперт подтвердил их подлинность. Именно та женщина-хранительница, которая их приняла, и дала мне адрес Дома Лелонга, где я и получила свою первую работу.
Теперь все это лишь воспоминания. Прошли годы, ей уже двадцать восемь, она замужем семь лет.
Роберта удивила лаконичность, с которой Гаэль поведала о, по его мнению, национальном подвиге: с риском для жизни спрятать, а потом еще и везти самой, без охраны, сорок девять бесценных шедевров французского искусства.
— Это же должно быть официально признано! — воскликнул он. — Тебя хотя бы поблагодарили?
— Нет. Кто я для них? Девчонка, провинциальное ничтожество… — вздохнула Гаэль.
Роберт слышал от нее эту историю по пути в Санкт-Мориц, но сейчас видел, что ей по-прежнему больно вспоминать о военных годах.
— Почему ты никому не рассказала правду?
— Мне бы не поверили, — коротко ответила Гаэль. — Я просто вернула картины, и на этом конец. Лувр даже не подумал потом связаться со мной, хотя я оставила им адрес.
Следующие два часа они бродили по галереям Лувра в поисках других картин. Нашли еще четыре, и она улыбалась при виде каждой, словно встретила старых друзей. Роберт вдруг понял, что Гаэль даже сейчас, после многих лет брака, оставалась для него тайной… Она всегда была очень скрытной и скромной, не любила хвалиться или говорить о своих заслугах.
— Какие еще истории ты от меня утаила? — спросил он, когда они после Лувра зашли в ближайшее кафе выпить по бокалу вина.
Гаэль так много не рассказала ему — умолчала о большей части своей жизни во время войны. Она не чувствовала себя готовой к откровенности, пока после глотка вина не успокоилась.
— Моей лучшей подругой детства и юности была Ребекка. Мы были ровесницы. Она росла в еврейской семье, с двумя младшими братьями и малышкой-сестрой. Ее отец был банкиром в нашем городке, так что семья ни в чем не нуждалась. Я любила ее как сестру. Однажды их посадили в грузовик и увезли в лагерь для интернированных в двух часах езды, а потом они исчезли. Я всегда верила, что Ребекка жива и мы снова встретимся. Приехав в Париж, я немедленно отправилась в Красный Крест, и они выяснили, что вся ее семья погибла в Освенциме за два года до освобождения.
Ее голос дрогнул, и у Роберта встал в горле ком размером с кулак. Он не знал, что ответить ей, как утешить, поэтому просто обнял и прижал к себе. А Гаэль долго плакала навзрыд. Прошло больше одиннадцати лет с тех пор, когда она в последний раз видела подругу, но казалось, это было вчера. Рассказать о еврейских детях, которых спасала, у нее не хватило сил. Довольно с нее. Пусть прошлое останется в прошлом…
В отель они возвращались в полном молчании, Роберту и не нужны были слова. Он и так знал, что его жена женщина необыкновенная, удивительно стойкая и отважная, и за это он ее и любит. Каждый день он благодарил Бога за то, что послал ему такую жену, за то, что она одарила его величайшим сокровищем, которое он обожал.
Глава 12
Доминика взрослела, но ситуация нисколько не улучшалась, скорее напротив: к ревности прибавилась злоба, едва ли не ненависть к матери.
Роберт твердил, что не только она, но и все девочки-подростки доставляют матерям немало неприятностей, но Доминика доводила все до крайности: постоянно грубила и спорила с Гаэль, вела себя омерзительно. Гаэль несколько раз пробовала поговорить с Робертом насчет дочери в надежде, что он ее урезонит, но тот всегда находил оправдание поведению Доминики: то у нее тяжелый день, то в школе проблемы, то простуда, то голова болит, то кто-то ее расстроил… Гаэль наконец поняла всю бесплодность своих попыток заставить мужа увидеть, во что превратилась их дочь. В его глазах Доминика оставалась едва ли не божеством.
К пятнадцати годам Доминика совсем отбилась от рук, но педагоги считали это вполне нормальным. Гаэль перечитала кучу специальной литературы о работе с такими детьми, но ничего не выходило: Доминика наглухо закрывалась и продолжала ненавидеть мать. Ничего не изменилось, только ее оружие стало более мощным и ранило сильнее. Теперь она открыто презирала мать за то, что та француженка. Если кто-то случайно упоминал об этом, Доминика тут же выпускала иголки и заявляла, что она американка, а не наполовину француженка. Когда мать пыталась говорить с ней по-французски, она неизменно отвечала на английском, хотя знала язык. Девушка реагировала только на отца и демонстративно игнорировала мать. У Гаэль в конце концов опустились руки, она почти отказалась от надежды наладить отношения с дочерью. Доминика не желала иметь с ней ничего общего, и оставалось только надеяться, что, когда дочь повзрослеет, все изменится.
За год до окончания школы Доминика заявила, что намерена поступать в колледж или школу бизнеса и работать с отцом на Уолл-стрит. К тому, что так занимало Гаэль: история, искусство или мода, — она не питала никакого интереса, а модельный бизнес и вовсе презирала.
В последние школьные каникулы они отправились в путешествие: Франция, Италия, Англия. Доминика постоянно твердила, как ненавидит Францию, хотя славно провела там время, пусть и не желала этого признавать, тем самым ясно давая понять, что не выносит все то, что связано с матерью.
Вернувшись из Европы, они решили до начала занятий в школе пожить в Саутгемптоне. Роберт отправился на теннисный корт, а Гаэль говорила по телефону с кейтерером насчет ужина, который они хотели дать в сентябре. Доминика сидела с книгой у бассейна, рядом надрывался радиоприемник. Стол уже был накрыт на троих, и ждали только главу семейства.
Как раз в этот момент кто-то вошел в дом, и Гаэль повесила трубку. Но это был не Роберт, а мертвенно-бледный Мэтью, с которым он играл в теннис. Увидев его, Гаэль мгновенно поняла, что случилось нечто ужасное, и бросилась навстречу.
— Мэтью, что стряслось?
— Роберт… — выдавил он, едва сдерживая слезы. — Мы играли… он смеялся… выигрывал партию… и вдруг упал на бетон… Я пытался привести его в чувство. Делал искусственное дыхание. Луиза вызвала «Скорую», и они приехали минут через пять… С полчаса пытались что-то сделать, но он уже умер.
Мэтью больше не мог сдерживаться и разрыдался. Гаэль едва удержалась на ногах и, припав к нему, заплакала. Это невозможно! Такого просто не могло случиться…
Но это случилось.
Она полюбила Роберта с первой встречи! А теперь его больше нет. Какая несправедливость!
Опустошенные, не размыкая рук, они сели за кухонный стол и долго молчали. Наконец она поднялась, чтобы принести воды. Только сейчас Гаэль осознала, что стала вдовой. Как сказать об этом Доминике? Он был центром ее мира, а она — смыслом его жизни.
Вскоре Мэтью ушел, пообещав зайти днем.
Тело Роберта отвезли в морг ближайшей больницы, и теперь ей надлежало заняться похоронами, но сначала нужно как-то сообщить о случившемся дочери… Гаэль понятия не имела как, и помочь ей теперь никто не мог, впервые за шестнадцать лет. Волшебная сказка оборвалась на теннисном корте, и больше не жить им вместе в счастье и радости.
Она медленно подошла к бассейну и села рядом с Доминикой, чем вызвала недовольство дочери.
Отложив книгу, та уставилась на мать:
— Чего надо?
— Мне нужно сказать тебе нечто ужасное, — пробормотала Гаэль и потянулась было ее обнять. Но Доминика мгновенно напряглась, решив, что мать хочет отменить какие-то ее планы.
— Что еще? Не тяни!
— Это папа, — выдавила Гаэль, пытаясь проглотить ком в горле. — Они с Мэтью играли в теннис…
Доминика вскочила и, зажав ладонями уши, закричала:
— Нет! Молчи! Не говори! Не желаю слышать…
Разразившись слезами, она дернулась было бежать, но ноги не держали. Обеим оставалось только признать жестокую истину, какой бы жуткой она ни была.
— Сердечный приступ, — едва слышно пробормотала Гаэль.
— «Скорую» вызвали? Все обошлось?
В глазах дочери стыло отчаяние, лицо было белым как полотно.
Гаэль покачала головой:
— Нет, детка, было поздно… Отца больше нет.
— Неправда! — завопила Доминика, явно не желая принимать очевидное, и с этим ничего не поделаешь.
Гаэль попыталась обнять ее, но Доминика с силой оттолкнула мать и с рыданиями бросилась в дом. Гаэль, выждав немного, пошла следом и поднялась в спальню дочери. Та лежала на кровати, громко всхлипывая, почти обезумев от скорби. Гаэль целый час просидела у ее постели, стараясь утешить, но Доминика велела ей убираться из комнаты. Вынести это было невозможно. Они обе не были готовы к такому. Кто мог ожидать, что Роберт уйдет так внезапно? Он никогда не жаловался на здоровье, был энергичен и полон жизни, а еще очень добр к жене и дочери. И вот теперь его нет. Для них это страшный удар, а для Доминики — катастрофа.
Гаэль пошла позвонить в больницу, куда увезли Роберта, в нью-йоркское похоронное бюро и его секретарше, чтобы попросить о помощи. Женщину буквально потрясло известие. Роберта все любили, и вот теперь приходилось думать о похоронах.
Сделав все необходимые звонки, Гаэль вернулась к Доминике, намереваясь хоть как-то облегчить ее страдания, но та не пожелала ее видеть. Она позвонила подружкам, которыми успела обзавестись, и сидела с ними, заливаясь слезами.
Все казалось каким-то нереальным. Следующие несколько дней прошли как во сне. Перед глазами мелькали сцена за сценой: подготовка к похоронам; звонки туда, звонки сюда; заупокойная служба; люди, которые к ней то и дело подходили; музыка и цветы; Доминика словно после контузии…
В церкви она метала в сторону матери злые взгляды, в глазах ее полыхали боль и ненависть. Доминика словно обвиняла Гаэль за то, что та выжила, а он — нет.
С самой войны Гаэль не чувствовала себя такой несчастной и обездоленной, убитой горем. Роберт убаюкал ее заверениями в том, что жизнь только начинается, все еще впереди, а сам бросил ее на произвол судьбы после шестнадцати чудесных лет брака. Она тоже чувствовала себя покинутой и растерянной, но приходилось быть сильной. Ради дочери.
Через неделю после похорон она встретилась с адвокатом. Все оказалось так, как планировал Роберт: и трастовый фонд для Доминики, и завещание, — так что никакие сюрпризы ее не ожидали. Гаэль в мгновение ока превратилась в очень богатую вдову: Роберт оставил ей гораздо больше, чем когда-нибудь потребуется, — всю недвижимость, которой она может владеть пожизненно. Только что ей деньги и дома, если нет Роберта…
Доминика пребывала в жесточайшей депрессии и отказывалась ходить в школу. Гаэль не настаивала, да и директор позволила лучшей ученице взять отпуск на месяц при условии, что позже она пройдет тестирование по всем предметам. Доминике было слишком тяжело, чтобы сосредоточиться, и руководство школы вошло в ее положение, передав свои соболезнования и Гаэль.
В начале октября Доминика наконец смогла вернуться в школу, но каждый день приходила домой совершенно без сил. Гаэль чувствовала себя не лучше. Неожиданно все, что у них было, что они делали, все места, куда ездили, дома, в которых жили, люди, с которыми встречались, потеряло смысл. И Гаэль, к собственному изумлению, ощутила тоску по дому и Франции впервые с тех пор как перебралась в Нью-Йорк. Она скучала по своей стране, родному языку, знакомым местам. Она даже себе не могла объяснить причину — все это не имело никакого смысла. В Нью-Йорке все было связано с Робертом и их совместной жизнью. Она вышла за него замуж через несколько месяцев после того, как впервые приехала сюда. Тогда она ненавидела Францию, которую покинула, и воспоминания об ужасах войны были еще так свежи.
Она не могла сказать Доминике, что тоскует по Роберту так же сильно, как и по Франции. Она отреклась от страны, в которой родилась, после того как эта страна ее предала, но теперь жаждала вернуться домой, хотя бы ненадолго, пусть только на лето.
К Рождеству она укрепилась в уверенности, что поедет. Доминика была в ужасном состоянии и ненавидела школу. Если бы можно было сразу поступить в колледж! Но впереди оставался год занятий в школе.
На Рождество они отправились в Палм-Бич, где едва не умерли от тоски. Гаэль не хотела ни с кем видеться, и когда-то любимый праздник обернулся сущим кошмаром. Ни друзей, ни знакомых видеть не хотелось — слишком тяжело: она не могла вынести жалость в их глазах.
— Я тут подумала… — начала Гаэль, после того как они поужинали и в гробовом молчании сидели за столом, как двое выживших в кораблекрушении и выброшенных на берег. Жизнь без Роберта стала кошмаром для обеих, каждый день без него был мукой. Гаэль приходилось не лучше, чем Доминике, успеваемость которой резко ухудшилась. Прошло три месяца после его смерти, а они так и не пришли в себя. Да и придут ли? — Может, нам уехать на время куда-нибудь… в другую страну?
Смерть Роберта еще больше развела их в разные стороны, и ей теперь казалось, что она никогда не сможет дотянуться до Доминики. Но пытаться нужно, даже если дочь отвергает ее снова и снова. Гаэль не собиралась сдаваться и день за днем пробовала навести мосты между ними. Возможно, смена обстановки поможет обеим.
— То есть как это, «в другую страну»?
— Вот так, взять и уехать.
Девушка с откровенной ненавистью уставилась на мать, которая теперь стала ее злейшим врагом, потому что жива и она вынуждена жить с ней.
— У меня просто ужасное ощущение, словно мы сидим здесь и ждем, что он вернется… — растерянно проговорила Гаэль.
Похоже, и Доминика чувствовала себя не лучше.
— Я не хочу, чтобы ты продавала дом!
— Я и не собираюсь ничего продавать, — спокойно сказала Гаэль. — Тем более что он и твой тоже и завещан тебе. И потом, мы же можем уехать не навсегда, а на несколько месяцев или на лето.
— Куда именно?
— Может, во Францию…
— Ненавижу Францию! — будто выплюнула Доминика.
Гаэль сжалась от ужаса, услышав в этом злобном плевке «ненавижу тебя!». Поскольку она связывала мать с Францией и всем французским, ненависть к ней распространялась и на страну.
— Но здесь нам обеим плохо, — еще раз попыталась Гаэль.
Любой их дом казался могилой без Роберта, будь то Нью-Йорк, Саутгемптон или Палм-Бич… Гаэль вовсе не хотела глобальных перемен, но очень надеялась, что короткое путешествие вернет им обеим желание жить.
— Можно снять на лето дом во Франции или, если тебе позволят, даже доучиться весенний семестр в Париже: там есть хорошая американская школа.
Друзья Роберта провели в Париже год и влюбились в этот город, о чем знала Доминика.
Гаэль поняла, что любые ее предложения будут встречены в штыки. Дочь не хотела принимать действительность такой, как она есть, но вернуть ей отца, а Гаэль мужа невозможно. Роберт был мостом между матерью и дочерью, и теперь они окончательно стали чужими людьми.
— Почему бы тебе просто не подумать об этом? — мягко продолжила Гаэль.
Доминика в ответ резко поднялась и едва ли не бегом покинула столовую, захлопнув за собой дверь.
— Вот тебе и Франция, — вздохнула Гаэль, укладывая тарелки в посудомоечную машину.
Через неделю она поговорила с психологом, но та ее не обнадежила: Доминике, возможно, понадобится время, чтобы пережить стресс после смерти отца, так что любые предложения матери она будет отвергать. Гаэль придется принять решение самой, основываясь на том, что, по ее мнению, будет лучше для них обеих.
— Сейчас нужно принять волевое решение. Если вы считаете, что смена обстановки окажет благотворное влияние на ситуацию, значит, так тому и быть. Ну а если ничего не получится, вы всегда можете вернуться. В любом случае хуже не будет, верно? Что касается Доминики, то, к сожалению, ей пока нужен объект, на ком можно выместить боль, растерянность, досаду. И этот объект — вы.
— Она обозлилась на весь мир, а меня так просто ненавидит. С младенчества она считала, что только ей должна принадлежать отцовская любовь, и ревновала меня. Он был ее кумиром, центром ее вселенной. Теперь его нет, и она вынуждена оставаться со мной. По ее мнению, хуже этого быть не может.
— Должно пройти время. Вам обеим нужно свыкнуться с мыслью, что его больше нет, и тогда вы, вполне вероятно, станете ближе друг к другу, — обнадежила психолог.
Ее слова казались правильными, но Гаэль не верила, что их отношения с дочерью когда-нибудь наладятся. Доминика потеряла единственного любимого человека и сейчас чувствовала себя так, будто ее обокрали. Гаэль понимала, как ей трудно, пыталась найти способ помочь, но все ее усилия были напрасны. Она чувствовала себя девочкой для битья, которая принимала на себя всю горечь и ярость Доминики.
Читать бесплатно другие книги:
