Награда Стил Даниэла
Гаэль размышляла над этим месяц, а тем временем они продолжали влачить унылое существование, успеваемость Доминики снижалась, но школьный психолог считала, что это в порядке вещей.
Как-то в январе, в один из уик-эндов, Гаэль попался на глаза туристический журнал, в котором среди множества предложений имелось объявление о сдаче дома в Париже. Логотип компании был ей хорошо знаком — она специализировалась на аренде и продаже элитных домов в самых престижных районах, в основном в Седьмом и Шестнадцатом округах. Она долго просматривала объявления, прежде чем отложить журнал в сторону. Нужно что-то делать. Под стать их настроению была и погода: стояли ужасные холода, трижды шел снег, и Нью-Йорк выглядел унылым, как никогда.
Гаэль больше из любопытства на следующее утро позвонила в парижское бюро туристической компании и поинтересовалась, нельзя ли снять такой дом, как был указан в объявлении, на полгода.
— У нас их несколько, — надменно ответила риелтор и спросила, что именно она имеет в виду.
Гаэль пояснила, что хотелось бы что-то светлое и солнечное, для нее и дочери.
— Да, кое-что есть, — протянула риелтор, — но этот дом, наверное, слишком велик для вас. Это дуплекс на солнечной стороне авеню Фош, в двух кварталах от Триумфальной арки.
Гаэль хорошо знала эту улицу, застроенную старинными особняками времен Османской империи и Наполеоновских войн, с просторными комнатами и высокими потолками, изящной лепниной и мраморными каминами. Ей приходилось бывать в таких, когда работала моделью у Диора. Жили в этом престижном районе в основном иностранцы — дипломаты и сотрудники посольств.
— Владельцы особняка — американцы. Супруги никогда там не жили, но дом обставлен, имеются горничная и экономка, которые содержат его в порядке. В перспективе особняк будет выставлен на продажу.
Она назвала цену аренды, весьма впечатляющую, но Гаэль ничуть не удивилась. Деньги не проблема. Главное — обрести после смерти Роберта душевное равновесие.
— Мне хотелось бы посмотреть дом, — неожиданно для себя сказала Гаэль и пообещала перезвонить.
Не откладывая дела в долгий ящик, она связалась с американской школой в Париже и договорилась с директором о встрече через неделю. Принятое решение лететь в Париж побудило в ней жажду деятельности, и ей сразу стало легче. Доминику пока нет смысла беспокоить. Сначала она сама осмотрит дом, поговорит с директором школы, а уж потом будет видно. На мгновение эта идея показалась ей безумной, но, может статься, именно в чем-то таком они сейчас и нуждаются. Пока сама она ни в чем не уверена, но провести полгода в Париже не самое плохое, что может быть на свете.
В следующий уик-энд Гаэль оставила Доминику на попечение домоправительницы и улетела в Париж. Остановилась в «Ритце», первым делом она посетила особняк и осталась очень довольна, а потом — школу. Школа оказалась большой — с начальных классов по двенадцатый, в американском стиле, со множеством кружков и спортивных секций. Гаэль познакомилась кое с кем из учителей и учащихся, и ей понравился их энергичный настрой. Доминика, конечно, взбесится, когда узнает о ее решении ехать в Париж, но, как сказала психолог, они всегда могут вернуться, если что-то пойдет не так. Гаэль наконец-то решилась проявить характер и противопоставить озлобленности пятнадцатилетней девчонки спокойствие и волю.
Вернувшись в Нью-Йорк, она отправила предоплату за дом, заручилась поддержкой директора школы, где училась Доминика, и переслала ее документы в Париж.
Доминике о своем решении она сказала через день после возвращения домой. Отъезд намечен через две недели.
Гаэль чувствовала себя немного безумной, когда рассказывала обо всем дочери. Для них это огромный шаг, но ей казалось правильным хотя бы попытаться научиться жить по-другому. Она так и объяснила Доминике.
— Значит, теперь, когда папа умер, ты собралась жить во Франции? — сердито буркнула дочь.
— Мы никуда не переезжаем, это всего на полгода. Здесь нам обеим плохо. Почему бы не пожить в Париже? Если так уж не понравится, вернемся раньше.
— Я не хочу прозябать в Париже одна, с тобой, — процедила Доминика. — Как насчет моих друзей?
— Они могут приехать на весенние каникулы, ну или мы сами вернемся сюда. Париж не приговор. А вдруг нам будет там хорошо? И до летних каникул останется всего четыре месяца, а это не вся жизнь.
Доминика так не думала, однако Гаэль стояла на своем — сейчас необходимо именно волевое решение — и надеялась, что им обеим это поможет. Кроме того, для дочери это шанс расширить кругозор и обрести новых друзей.
В самолете Доминика сидела с таким видом, словно ее везут в тюрьму или в ссылку, но Гаэль слышала, как она звонила друзьям и обещала, что прилетит в марте, на весенние каникулы, а кроме того, призналась, что школа вроде бы крутая, не забыв перечислить все преимущества, о которых слышала от матери. Для Гаэль эти слова были прямо как бальзам на душу.
Особняк встретил их полным света и воздуха. Экономка повсюду расставила цветы. Для Доминики была приготовлена комната, отделанная розовым шелком, тут и там стояли разные забавные вещицы, явно антикварные, а в центре возвышалась большая кровать под балдахином. У Гаэль тоже была прекрасная спальня, прямо-таки королевская. И горничная, и экономка оказались славными, содержали дом в идеальном порядке.
Гаэль наняла машину с водителем, чтобы возил Доминику в школу, а в конце дня забрала ее сама. Дочь выглядела совершенно счастливой, хоть и не пожелала этого признать.
К добру или к худу, но это произошло: впереди полгода в Париже, новая школа и шикарный дом. И Гаэль была полна решимости воспользоваться представившимся шансом, нравится это дочери или нет.
Но больше всего поразило Гаэль другое: она чувствовала себя совершенно счастливой, словно после долгого отсутствия снова оказалась дома. Как хорошо вернуться во Францию!
Глава 13
К концу их первой недели в Париже Гаэль окончательно утвердилась в мысли, что поступила правильно. Доминика демонстративно хмурилась каждый раз при виде матери и откровенно капризничала, но по телефону говорила с друзьями бодро и весело: вступила в киноклуб, записалась в лыжную и теннисную секции; дом — отпад, — и тут же пригласила кого-то в гости на весенние каникулы. Признаваться матери, что ей здесь весело, дочь по-прежнему не желала, по уик-эндам Доминика ходила на вечеринки к подругам или приглашала их к себе на Елисейские Поля смотреть американские фильмы. Гаэль понимала, что девочке всегда будет не хватать отца, но пройдет время — и боль утихнет, она оправится от шока. Гаэль тоже понемногу привыкала к новой жизни после семнадцати лет отсутствия, но до сих пор удивлялась, что ей очень нравится во Франции.
Теперь ей часто вспоминались первые годы жизни в Париже, первая работа. Она подумывала навестить Дом моды Диора, но никого не знала там. Мадам Сесиль давно ушла на покой, связь с девушками-моделями, которые жили с ней в одной квартире, Гаэль потеряла. С тех пор как она последний раз была в Париже, прошла целая жизнь, яркая, счастливая, наполненная самыми разными событиями.
Она гуляла по Парижу, заходила в любимые музеи, записалась даже на курсы истории искусства в Лувре. Гаэль была абсолютно ненасытна во всем, что касалось ее увлечения.
От давно забытой французской еды: свиной кровяной колбасы с жиром и сливками, пирожков с почками — она была в совершеннейшем восторге и от всей души наслаждалась вкусом. Даже слышать французскую речь казалось ей счастьем. Роберт дал ей покой, стабильность и безмятежность: ничего этого в Париже у нее не было, — но теперь ее тянуло к корням. Нет, не туда, где выросла и перенесла так много потерь и унижений, а сюда, в Париж. Ей казалось, что Роберт бы понял: он всегда гордился, что его жена — француженка. В Америке ей было хорошо, но ее дом по-прежнему Франция. Она в ее генах, сердце и душе, как друг, которого давно не видел, но встретил вновь. Это часть ее самой. И Гаэль просто необходимо было приехать домой, на родную землю, чтобы пережить потерю мужа. Она пыталась вновь обрести себя, ту, которой была когда-то. В ее жизни в Нью-Йорке всегда присутствовала нереальность происходящего, сознание, что другие так не живут. Ей повезло с мужем, который превратил ее жизнь в сказку и позаботился о том, чтобы она ни в чем не нуждалась, но Гаэль всегда существовала в его мире, не в своем. Все их друзья были из мира Роберта. Она никогда не тешила себя мыслью, что имеет право на какие-то привилегии — просто удачно вышла замуж. Ее семья, провинциальные аристократы, не шла ни в какое сравнение по социальному положению с семьей банкиров в нескольких поколениях.
Они с Робертом часто обсуждали, когда следует рассказать Доминике о наследстве, но по совету психолога и поверенного решили не торопиться. Девочке пока еще нет шестнадцати, и ей ни к чему знать, наследницей какого огромного состояния она стала. Со временем ей все станет известно. Но вот что странно: даже не зная деталей, Доминика всегда осознавала свое положение. Каким-то образом Роберт сумел внушить ей, что она особенная, необыкновенная, непохожая на других. Гаэль считала, что так неправильно, и очень надеялась, что в Париже дочь будет наслаждаться простыми радостями в компании обычных подростков, своих сверстников. Ее состояние и все, что к нему прилагалось, могло стать когда-нибудь огромным бременем и изолировать ее от остального мира, поэтому Гаэль казалось, что у Доминики появилась прекрасная возможность побыть просто ребенком в этом удивительном городе.
Гаэль очень нравились курсы в Лувре. Ей часто вспоминалось, как они с Робертом бродили по галереям в поисках когда-то спасенных ею картин. Это тоже было частью той жизни. Однажды кто-то из сокурсников упомянул музей, о котором Гаэль раньше не слышала, — Ниссима де Камондо[4]. Ей стало интересно, и в свободный день, когда Доминика после уроков играла в американский футбол, она его посетила.
Музей оказался очень небольшим и находился близ парка Монсо в Восьмом округе. Здание, в котором он располагался, когда-то принадлежало очень богатым турецким евреям, филантропам и банкирам. Дом, и сам представлявший огромную ценность, был полон роскошного антиквариата. Здание отреставрировали, а родственники первых владельцев, группа неравнодушных парижан и друзья семьи в 1935 году заменили мебель и решили открыть здесь музей и этим увековечить память о Ниссиме де Камондо, погибшем во время Первой мировой войны. Остальные члены семьи позже были депортированы немцами и погибли в концлагерях.
Слушая экскурсовода, Гаэль вспомнила о Ребекке, остальных Фельдманах, особняке, в котором они жили и который у них отобрали. Сейчас о них уже наверняка никто не помнит в их провинциальном городке. Гаэль жалела, что не может, так же как потомки Камондо, восстановить ее дом. И дело вовсе не в деньгах — просто очень многие, подобно Камондо, исчезли с лица земли.
Гаэль с тихой грустью обходила комнату за комнатой, восхищаясь предметами искусства и антиквариатом. Хозяева погибли в Освенциме, как Ребекка и ее семья, но даже через столько лет о них помнят благодаря следам, которые они оставили в истории Франции.
В глубокой задумчивости Гаэль вышла из музея и отправилась домой, на авеню Фош.
Вечером ей впервые удалось поговорить с Доминикой, и она рассказала о Ребекке. Дочь слушала молча: мать никогда раньше не беседовала с ней серьезно, — а потом не выдержала:
— Не понимаю! Почему их никто не остановил? И почему эти Фельдманы подчинились немцам и не отказались покидать свой дом?
Очень трудно объяснить девочке-подростку, которая не знала, что такое оккупация, которую никто никогда не преследовал, каким образом целую нацию можно загнать в лагеря и просто уничтожить, причем при попустительстве соотечественников.
— У них не было выбора, как и у многих других. Таких, кто пытался сопротивляться, убивали на месте. Наверное, им следовало бежать раньше, но было некуда. И потом, никто не знал, что это коснется именно его.
— Даже маленьких детей отправляли в лагеря?
Гаэль кивнула, думая о Лотте и детях, которых прятала в сарае и в велосипедной корзине перевозила в безопасное место, но об этом пока не стала говорить дочери.
Доминика занялась домашними заданиями, потом поболтала с друзьями по телефону — все вроде как обычно, но Гаэль казалось, что смотрит она на нее немного иначе. Может, все-таки что-то изменится? Доминика уже, казалось, ожила, с тех пор как они приехали в Париж, меньше злилась и язвила.
Как только они немного освоились, появились новые друзья. Гаэль познакомилась кое с кем из родителей одноклассников Доминики, с коллегами — слушателями в Лувре. Посещать шумные мероприятия, конечно, она еще не была готова и не знала, решится ли когда-нибудь, но иногда проводила приятные вечера у новых друзей или приглашала кого-то к себе. Многие находили весьма интригующим то обстоятельство, что после шестнадцати лет жизни в Нью-Йорке Гаэль вернулась домой. Одна из женщин вспомнила, что когда-то Гаэль была известной моделью, и с восхищением добавила, что и сейчас она очень красива и выглядит гораздо моложе своих лет.
Весна в Париже всегда прекрасна, и вскоре мать и дочь почувствовали, что понемногу стали исцеляться.
На летние каникулы приехала лучшая подруга Доминики из Нью-Йорка и просто влюбилась в ее новую школу. Гаэль активно участвовала в школьной жизни: ходила на собрания, обзванивала по просьбе классной руководительницы родителей, дежурила на школьных мероприятиях, старалась чаще разговаривать с дочерью. Пусть они и не стали близки так, как ей бы хотелось, но Доминика понемногу оттаивала и, по крайней мере, не обвиняла мать в смерти отца. Она так рано его лишилась, что никак не могла с этим смириться. И Гаэль ее понимала, как никто: она сама была всего на два года старше, когда расстреляли отца, и тоже не могла похвастаться близостью с матерью. Каким-то странным образом история повторилась.
Аренда парижского дома заканчивалась в начале августа. В июне владельцы предложили продлить срок до конца года, потому что еще не решили, будут ли продавать его, но Гаэль не была к этому готова. Доминика хотела провести лето в Саутгемптоне, с друзьями, и Гаэль ей это пообещала.
Она долго гуляла по улицам, размышляя, что предпринять, и когда вернулась домой, уже знала, чего хочет. Гаэль не была уверена, что поступает справедливо по отношению к дочери, но все равно решила продлить аренду. В Париж она наметила вернуться в конце лета, к началу очередного триместра на курсах в Лувре. Так или иначе, Доминика все равно закончит школу и уедет в колледж, так почему бы им с Гаэль не провести этот год в Париже? В конце они собирались объездить лучшие колледжи, хотя сама девушка остановила выбор на Рэдклифф-колледже, чтобы поступить потом в Гарвардскую бизнес-школу, поскольку туда недавно стали принимать женщин. Доминика твердо решила идти по стопам отца и собралась заняться банковским делом.
Гаэль дождалась дочь из школы и спросила, не против ли она вернуться осенью в Париж, и непроизвольно съежилась в ожидании взрыва, но его так и не последовало.
— Зачем спрашивать? — усмехнулась Доминика. — Ты все равно принимаешь решения сама.
Ответ вполне типичен для ее дочери, но хорошо, что яростных возражений не было!
Позже Гаэль случайно услышала, как Доминика говорила по телефону подруге, что заканчивать школу будет в Париже, и совершенно не выглядела при этом расстроенной. Очевидно, такой уж у нее характер: что бы ни предложила мать, все принимать в штыки.
Они уже готовы были лететь в Штаты, чтобы успеть к 4 июля в Саутгемптон, когда Гаэль позвонили с интересным предложением. После посещения музея Ниссима де Камондо она часто беседовала с его хранителем. Он знал, что у нее степень магистра истории искусств, и решил предложить ей должность хранителя в подобном музее, который должен открыться на левом берегу Сены. Основали его люди, желавшие почтить погибших родственников.
Гаэль с радостью согласилась: о такой работе можно только мечтать. Он объяснил, с кем нужно связаться. На следующее утро она позвонила одному из основателей музея, и ей назначили собеседование.
Она пришла по указанному адресу. Дом хоть и требовал ремонта, но выглядел роскошно. Двадцать лет им владели другие люди, купив его за гроши, когда хозяева были депортированы, а теперь его приобрели американские родственники и решили реставрировать и превратить в мемориал в честь погибших членов семьи. Им требовался специалист, чтобы руководить работами, а также давать экспертную оценку при закупке антиквариата и предметов искусства, аналогичных тем, что были в доме первоначально. У наследников сохранились альбомы с фотографиями интерьеров, с которыми ей предстояло работать. Кроме того, когда-то здесь была прекрасная коллекция живописи, но все полотна бесследно исчезли, так что восстановить утраченное будет непросто, да и недешево, но у семьи деньги были.
Проект показался Гаэль весьма привлекательным, поэтому она оставила свое резюме и сообщила, когда вернется, а также адрес и телефон, по которому с ней можно связаться в Штатах.
Доминика досадливо поморщилась, когда Гаэль вечером ей обо всем рассказала, и раздраженно прошипела:
— Значит, все-таки остаешься здесь. И работу уже нашла…
— Пока не знаю, — не стала разуверять ее Гаэль. — Через год ты поступишь в колледж, а я останусь одна в нью-йоркской квартире.
Ей и без того было ужасно одиноко. После того как не стало Роберта, Гаэль ощущала себя гостьей во всех этих домах, хоть они принадлежали им с дочерью. Зная, что вся недвижимость когда-нибудь перейдет Доминике, Гаэль чувствовала себя бездомной. Она думала об этом с самой смерти Роберта.
— Но зачем тебе вообще работа? Ты вполне обеспечена, насколько я знаю. — Доминика окинула ее критическим взглядом, как всегда, хотя в последнее время это случалось реже.
— Мне будет нечем заняться, когда ты уедешь в колледж, — напомнила Гаэль. — Человеку просто необходимо что-то делать. Я не могу вечно учиться, а для модели слишком стара. Этот проект мне очень интересен. Потомки Камондо намерены увековечить память о погибших: нельзя, чтобы люди забыли о них, вообще об ужасах войны.
Доминике трудно было понять Гаэль, как и любому другому ребенку, выросшему в США.
— Почему бы тебе просто не заняться благотворительностью?
— Это не так интересно, как музей. Впрочем, меня, может, еще и не возьмут: я не совсем тот хранитель, в котором они нуждаются.
Доминика кивнула и, потеряв всякий интерес к теме, отправилась складывать вещи. Гаэль последовала ее примеру, но даже в самолете думала о музее. Это будет счастье, если ее возьмут! Она сможет наконец отвлечься от своего горя.
По прибытии в Нью-Йорк на Гаэль навалилось столько дел, что она забыла обо всем. В пентхаусе день и ночь толклись друзья Доминики, и от шума и гама можно было сойти с ума.
Лето началось как обычно, если не считать, что с ними не было Роберта. В честь 4 июля они устроили традиционный праздник. Гаэль хоть и чувствовала себя как-то странно без Роберта, все же была рада видеть их общих друзей. Оказывается, они скучали по ней. Больше всего, конечно, всех удивило, что они с Доминикой намерены вернуться в Париж и там девочка будет заканчивать школу.
За последний год изменилась не только жизнь Гаэль, но и она сама. Все в один голос утверждали, что теперь она больше походит на француженку. Она смеялась, но втайне была довольна, потому что и чувствовала себя больше француженкой, чем американкой.
В конце августа Гаэль и Доминика поехали осматривать колледжы. Эту поездку они тщательно спланировали еще весной в Париже, объехать предстояло много колледжей, так что график был напряженным. Начали с Рэдклифф-колледжа, потом были Вассар, Уэллсли, Смит и Барнард. К удивлению Гаэль, Доминика объявила, что не хочет учиться в Нью-Йорке. После того как они посетили несколько колледжей в Калифорнии, она немного поколебалась, но все же решила, что это слишком далеко от дома, не говоря уже о Европе, чем очень порадовала Гаэль.
— Если хочешь, когда вернемся, можно посетить Парижский американский университет.
Доминика тут же возразила:
— Что бы ты ни решила по поводу себя, я буду учиться в Штатах, там мой дом.
Гаэль ничего не ответила: для нее домом стал Париж.
Доминике понравились многие колледжи, но Рэдклифф-колледж по-прежнему оставался на первом месте, и она отправила резюме туда. Оценки у нее были прекрасные, поэтому она надеялась, что ее примут.
Что касается Гарварда, Роберт всегда был щедрым спонсором своей альма-матер. Дед Доминики тоже учился в Гарварде, так что и внучке туда прямой путь после Рэдклифф-колледжа. Осталось дождаться декабря, чтобы узнать о решении совета колледжа.
Они вернулись в Париж за два дня до начала занятий, что дало Доминике возможность встретиться и обменяться новостями с подругами. Многие провели лето в Штатах, но были и такие, кто отдыхал в Бретани и на юге Франции, в Испании, в Португалии и даже Италии.
Уже прошло две недели занятий в Лувре, когда ей позвонил директор будущего музея и поинтересовался, не передумала ли она занять должность хранителя.
— Разумеется, нет! — ответила Гаэль с энтузиазмом. — Я думала, вы забыли обо мне или нашли кого-то другого.
— Вовсе нет. Просто весь персонал в июле — августе разъезжается на каникулы. Как насчет встречи? Например, завтра?
На следующий день, сразу после лекций, Гаэль отправилась в будущий музей. Там ее ждали архитектор, подрядчик, патронесса и спонсоры. После беседы, к удивлению Гаэль, ее спросили, где она жила во время войны.
— Здесь, во Франции, — ответила она спокойно, хотя похолодела от страха: вдруг до них дошли слухи о ее якобы предательстве.
Правда, тут же сообразила Гаэль, они не могли знать ее девичью фамилию, так что это невозможно.
— Я участвовала в Сопротивлении с сорок третьего года до конца оккупации, — неожиданно для себя выпалила Гаэль.
Ей показалось правильным все рассказать этим людям. Она заметила, как патронесса, приятная, энергичная, довольно молодая женщина, окинула ее одобрительным взглядом.
— Чем именно занимались? — спросил директор.
Члены семьи были явно удивлены, но в то же время довольны своим выбором. Эта женщина предана начатому делу.
— Спасала еврейских детей вместе с другими членами ОСИ: перевозила в безопасные места.
— Сколько вам самой тогда было дет?
— Девятнадцать. Мою близкую подругу депортировали вместе с семьей. Они пробыли пятнадцать месяцев в лагере для интернированных в Шамбаране, а потом погибли в Освенциме.
— Всю нашу семью — Штраус — уничтожили в Бухенвальде, поэтому музей будет носить это имя в память о погибших.
Похоже, Гаэль им понравилась, поскольку назавтра ей позвонили и предложили приступить к работе уже на следующей неделе. Это означало, что придется оставить занятия в Лувре, но Гаэль не расстраивалась: на курсы она записалась только для того, чтобы как-то убить время. Конечно, жалованье предложили мизерное, но для нее это не важно: благодаря Роберту она может заниматься любимым делом, не беспокоясь о хлебе насущном.
Позже ей позвонила еще и патронесса и пригласила на ленч. Договорились встретиться в ресторане «Фуке» в начале следующей недели.
Так началась многолетняя дружба между Гаэль и Луизой.
Вечером Гаэль попыталась поделиться своей радостью с дочерью, но та отмахнулась от нее как от назойливой мухи, что-то буркнув невпопад.
Не удалось поговорить по душам и потом. Каждый день Гаэль теперь был расписан по минутам: обсуждение подрядчиком планов реставрации, походы по антикварным магазинам и аукционам в поисках подходящей мебели, решение организационных вопросов… И ее это совершенно не угнетало, напротив: это было так волнующе, если удавалось найти очередной предмет, похожий на те, что были изображены на снимках: все равно что подбирать в пазле кусочек к кусочку!
Гаэль как раз выходила из аукционного зала в отеле «Друо» с небольшой картиной под мышкой, чувствуя себя победительницей, хотя заплатила немалую цену, когда заметила необычное скопление что-то оживленно обсуждавших людей. Похоже, что-то случилось.
Гаэль быстро прошла к своему «пежо», который купила и научилась водить сама, и включила радио. Эфир взорвался страшной вестью: убит Джон Кеннеди!
Гаэль долго сидела не шевелясь, совершенно потрясенная, не в силах поверить услышанному, потом медленно поехала в школу за Доминикой. Очередная игра в американский футбол уже закончилась, и дочь, должно быть, все знает.
Возле школы группками стояли ученики, многие плакали, Гаэль вышла из машины и спросила, как найти дочь. Та в общем зале вместе с другими смотрела телевизор, где показывали отснятые нынешним утром в Далласе сюжеты. Гаэль привлекла к себе всхлипывавшую Доминику. Девочка, да и все вокруг восприняли случившееся как личное горе, а Джеки была кумиром Доминики. На экране как раз возникла Джеки в залитом кровью костюме, и Гаэль тоже заплакала. Ужасная трагедия…
Гаэль сознавала, что стала свидетельницей исторического момента, когда все врезается в память: что ты делала, кто в чем был, кто оказался с тобой рядом, что почувствовала, услышав новость. Ситуация напомнила ей тот день, когда они с Ребеккой услышали, что Франция сдалась немцам, Париж пал…
Несколько одноклассников Доминики захотели поехать с ними, так что маленькая машина была набита битком, а те, кто не уместился, подошли позже. Гаэль накормила всех обедом и, пока они ели, не отрывали глаз от телеэкрана. Ребята просидели у них до ночи, а кое-кто даже остался ночевать: им не хотелось расставаться, общее горе сплотило детей.
Последующие дни прошли как в тумане. Занятия отменили. Школа объявила трехдневный траур, и учащиеся и учителя не отходили от телевизоров. Новости невозможно было слушать и смотреть без слез.
Тридцать девятый день рождения Гаэль наступил и прошел, но она даже не вспомнила о нем: плакала каждый раз при виде первой леди с детьми. У всех было такое чувство, будто потеряли кого-то из близких.
Только в понедельник ученики с трудом вернулись к занятиям.
Настал День благодарения[5]. Гаэль пригласила две семьи одноклассников Доминики и Луизу на традиционный обед с индейкой. Все блюда она готовила сама, привлекая и Доминику, хоть та и ворчала. Атмосфера за столом была такой теплой и дружеской, что Гаэль не могла нарадоваться. Они настолько сблизились с Луизой, что та привела с собой сына и дочь, оба моложе Доминики. Оказалось, что новая подруга тоже недавно овдовела, да и вообще, как выяснилось, у них много общего. Луиза также потеряла друзей и близких во время войны и вот теперь помогала основать музей.
После обеда, когда гости разошлись, она осталась помочь Гаэль прибраться и вымыть посуду, и они славно поболтали.
К Рождеству Гаэль и Доминика вернулись в Штаты, решив провести две недели в Нью-Йорке и неделю на Палм-Бич. Для обеих это оказалось испытанием, они по-прежнему тосковали без Роберта.
По возвращении в Париж на столе в прихожей их ждало письмо, которое Доминика так отчаянно мечтала получить. Девушка вскрыла конверт дрожащими руками, быстро пробежала текст глазами и вдруг испустила такой вопль, что даже индейцам на тропе войны он показался бы оглушающим.
— Ура-а! Приняли! Меня приняли!
Ее досрочно зачислили в Рэдклифф-колледж, а через четыре года она поступит в вожделенный Гарвард.
Доминика побежала к себе звонить друзьям, а Гаэль смотрела ей вслед, и по щекам у нее текли слезы. Очередной этап ее жизни вот-вот закончится. Доминика уедет в колледж. Их сосуществование было постоянно менявшимся пейзажем, и на душе у Гаэль стало легче от сознания, что она верно поступила, оставшись в Париже. В нью-йоркском пентхаусе было бы невыносимо одиноко без дочери, а здесь, в Париже, у нее есть работа. Доминика же пойдет по стопам отца и займется банковским делом. Гаэль была рада за дочь и счастлива.
Для них обеих началась светлая полоса.
Наконец.
Глава 14
Эйфория по поводу досрочного зачисления Доминики в Рэдклифф-колледж немного спала, и обе погрузились в парижскую рутину: одна — в школьные занятия, другая — в работу. Доминике нужно было закончить последний семестр, а Гаэль с головой ушла в свои новые обязанности: по-прежнему посещала аукционные дома и галереи, чтобы закончить меблировку дома. Подрядчик и архитектор как могли торопили работы в надежде, что все будет готово к концу следующего года, что казалось достаточно сложной задачей…
Каждый вечер Гаэль согласовывала с ними планы на следующий день и составляла списки вещей, которые предстояло приобрести. Кроме того, ее занимали и маркетинговые идеи: как оповестить парижан, туристов и авторов путеводителей по стране о новом музее.
Они с Луизой часто это обсуждали, и, как правило, за обедом или ленчем: так они лучше узнавали друг друга.
Теперь Гаэль покупала ковры и обставляла детские комнаты, и это разрывало ей сердце: сразу всплывали воспоминания о других детях. Она столько времени провела за рассматриванием фотографий хозяев и интерьера дома, что дети Штраусов: четверо сыновей и дочь, так и не достигшие двенадцатилетнего возраста, — стали ей почти родными. Гаэль знала их имена, характер и привычки, какие книги они читали, во что любили играть. Все это она узнала из писем их матери, Номи Штраус, которые сохранились у родных.
Теперь вся эта семья стала частью жизни Гаэль, и это приносило ей не только боль, когда открывались новые трагические факты, но и исцеление: Штраусы всегда напоминали ей о Ребекке.
После трех недель в Нью-Йорке архитектор музея Андре Шевалье пригласил ее на семейный ужин. Они с женой Женевьевой жили на Монмартре в доме без лифта. Доминика осталась выполнять домашние задания, и Гаэль отправилась на ужин одна, пообещав вернуться пораньше, поскольку на следующий день у нее была назначена встреча с коллекционерами винтажных игрушек. Воссоздать детские комнаты оказалось куда сложнее, чем помещение взрослых.
— Желаю хорошо провести время, — пробормотала Доминика, не оборачиваясь и не поднимая головы от учебников.
В предвкушении приятного общения за домашним ужином Гаэль поехала на Монмартр, прихватив с собой бутылку красного вина. Андре сказал, что будут только свои, поэтому оделась она просто: слаксы и свитер.
Пока поднималась по скользким ступенькам древнего здания, Гаэль едва не задохнулась. Андре, как только открыл дверь и увидел ее измученное лицо, принес свои глубочайшие извинения. Впрочем, другим гостям пришлось не легче.
— Ну зачем же утруждать себя и этим? — смутился Андре, когда она протянула ему бутылку вина. В гостиной дым стоял столбом: семеро гостей курили, пили, болтали. Продолжилась оживленная беседа и за ужином. Гаэль сидела между дамой-архитектором, деловым партнером Андре, с которой они встречались в музее, и скрипачом, другом Женевьевы, которая преподавала в консерватории. Напротив сидел мужчина, которого Андре представил как Кристофера Паскуа, композитора, который писал музыку для кино и телевидения. Он оказался замечательным собеседником и вскоре вовлек Гаэль в их общий разговор.
До возвращения во Францию Гаэль и не подозревала, как соскучилась по таким вот разговорам за ужином, в кругу друзей, интеллектуальным дискуссиям и политическим спорам. Люди часами не выходили из-за стола — только бы поговорить.
Угощение оказалось выше всех похвал. Женевьева подала восхитительный пастуший пирог и утку конфи, а перед этим салат с крабами.
— Как это вас уговорили заняться грандиозным проектом Андре? — с интересом спросил Гаэль Кристофер.
— Она большой знаток истории искусства и к тому же обладает добрым сердцем, — ответил за нее Андре, и Гаэль рассмеялась:
— Меня буквально захватила эта идея. В прошлом году мне посчастливилось посетить музей Ниссим де Камондо, и я была растрогана до глубины души. Такие маленькие частные музеи необходимы, чтобы люди не черствели, чтобы помнили.
Разговор зашел на другие темы, и Кристофер поинтересовался, откуда у француженки такая странная фамилия — Бартлет, и Гаэль пояснила, что была замужем за американцем.
— И вы, как женщина разумная, развелись с ним и вернулись?
Гаэль не поддержала шутку и вежливо возразила:
— Нет, я вдова.
Кристофер, сконфузившись, уставился на нее и признался, что совершенно не умеет вести себя в обществе, поэтому никто, кроме Андре, его не приглашает в гости. Они вместе учились, так что Андре хорошо его знает и всегда прощает. Кроме того, он вечно обо всем забывает.
Гаэль от души рассмеялась: было ясно, что он несколько утрирует, описывая свои недостатки, — и невольно им залюбовалась: ярко-синие глаза, светлые волосы, высок и строен, лет сорока с небольшим.
Чтобы как-то сгладить неловкость, она спросила, есть ли у него дети. Кристофер покачал головой и, вздохнув, спокойно констатировал:
— Откуда? Я и женат-то никогда не был. Никому я не нужен.
— Что верно, то верно, — подтвердил Андре. — Он трудоголик, ему некогда: вместо женщин у него ноты.
— Ну не надо утрировать, — парировал Кристофер. — Я ведь еще не вышел в тираж.
Беседа текла легко и свободно, и он поинтересовался, чем Гаэль занималась раньше. Услышав, что она в молодости была моделью у Диора, он почему-то не удивился. Гаэль по-прежнему оставалась стройной и даже в такой простой одежде выглядела шикарной. Заинтересовавшись широким золотым браслетом на ее руке, он вдруг заметил, что она по-прежнему носит обручальное кольцо.
— Как-то странно, из моделей в хранители музея… — заметил Кристофер.
— У меня степень магистра истории искусств, — просто объяснила Гаэль.
— И она чертовски хороша во всем, за что бы ни бралась, — вступился Андре.
— Не сомневаюсь, — улыбнулся Кристофер.
Женевьева внесла яблочный пирог, который испекла сама, и предложила гостям кофе.
— А ваши дети?..
Гаэль вскользь упоминала о дочери, но ему хотелось знать, есть ли другие.
— У меня только дочь. Осенью уезжает в колледж.
— В Штаты?
Она кивнула.
— Но это как-то… нехорошо. Я имею в виду, что она уедет от вас?
У французов было не принято уезжать на учебу в другие города, а тем более страны. Гаэль было это знакомо, хотя брат ее учился в Париже.
— Ей это полезно, а мне, конечно, будет очень одиноко без нее. Я вроде как вынудила ее переехать в Париж после смерти отца, чтобы немного сменить обстановку, и потом хотела вернуться домой. За семнадцать лет я привыкла к Нью-Йорку и только после смерти мужа поняла, как тоскую по Парижу.
— Я не мог бы жить нигде, кроме Парижа, — страстно прошептал Кристофер и вонзил вилку в яблочный пирог Женевьевы. — Вы парижанка?
— Нет, из небольшого городка близ Лиона, а в Париже я работала после освобождения.
Гаэль уже знала, что великий кутюрье Кристиан Диор открыл свой Дом моды, но шесть лет назад умер, и теперь главным дизайнером стал его молодой помощник Ив Сен-Лоран.
— Мир гламура, — заметил Кристофер. — Париж, Нью-Йорк, кутюрье…
Она говорила обо всем этом совершенно спокойно, без пафоса или бахвальства. Похоже, Гаэль не только умная и образованная, но и скромная.
— Ваша дочь не пожелала поступать в здешний колледж?
— Она истинная американка и всегда мечтала именно об этом колледже.
— Кем она собирается стать?
— Банкиром, как ее отец, — улыбнулась Гаэль.
Кристофер изумленно вскинул брови: странный выбор карьеры для девушки.
Гаэль это тоже казалось странным, но Доминика была словно одержима разными котировками и инвестициями.
— Я уверена, что она будет прекрасным специалистом. Доминика очень способная, увлекается экономикой и математикой — всем тем, в чем я ничего не понимаю.
— Сколько ей лет? — поинтересовался Кристофер. Гаэль выглядела на тридцать, но, должно быть, ей больше, если дочь поступает в колледж.
— Почти семнадцать, самая младшая в классе.
Он отпустил какой-то комплимент, но ее отвлекли гости, сидевшие на другом конце стола, и с Кристофером не удалось поговорить, пока не оказалось, что они собрались уходить одновременно. Было уже начало второго, но до тех пор разговоры за столом были такими интересными и оживленными, что она искренне наслаждалась вечером.
— Помочь вам спуститься по гибельным ступенькам Андре? Обычно я скатываюсь на целый пролет, после того как основательно выпью за обедом. Я пойду первым, так что, если упадете, сможете приземлиться на меня.
Гаэль рассмеялась, но была благодарна за помощь: лестница и в самом деле была смертоубийственной, и она очень боялась спускаться в своих балетках с очень скользкими подошвами.
Судорожно цепляясь за перила, пару раз она едва не поскользнулась. Датчик освещения то и дело выключался, и она была рада, что Кристофер рядом, поскольку приходилось каждые несколько минут шарить по стене в поисках выключателя.
Оба с облегчением вздохнули, когда добрались до подножия лестницы, ни разу не упав.
— Надеюсь, когда-нибудь Андре заработает достаточно, чтобы переехать в здание с лифтом и нормальным освещением. На этой лестнице можно в два счета сломать шею, — заметил Кристофер.
Он проводил ее до машины, признался, что наслаждался ее обществом, и пожелал удачи. Гаэль поблагодарила его, они распрощались, и она уехала.
На следующий день Андре сказал, что она произвела на Кристофера огромное впечатление и он попросил номер ее телефона.
— Так дать ему телефон или посоветовать, чтобы ни на что не претендовал?
Она рассмеялась, явно смущенная.
— Мне он тоже показался славным, но после смерти мужа я даже не смотрела на мужчин… Не думаю, что стоит начинать.
Андре был с ней вполне согласен, но все же решил уточнить:
— Скажу, чтобы забыл о тебе. Так или иначе, от него одни неприятности: его ничто не заботит, кроме своей работы.
Гаэль подумала, что именно это ее и привлекало в Кристофере. Он ей понравился, но долгая дружба с Андре говорила сама за себя.
— Полагаю, телефон дать можно, нет ничего плохого в том, чтобы встретиться с друзьями, — бросила она небрежно.
— Да он все равно не позвонит. Засядет за фортепьяно сочинять музыку и забудет обо всем на свете. Я удивился, что он вообще пришел: может, просто хотел нормально поесть.
— Да, ваша жена просто гений кулинарии. Я дважды брала добавку пастушьего пирога и съела огромный кусок яблочного.
— Вам это не повредит, — заверил Андре, явно не одобряя ее худобу, казавшуюся ему чрезмерной.
Несмотря на предсказания коллеги, Кристофер позвонил ей в тот же вечер.
Трубку подняла Доминика, буркнула «тебя» и исчезла в своей комнате.
— Я просто в восторге от нашей встречи, — поздоровавшись, сказал Кристофер. — И Андре прав: я обычно работаю по ночам и никуда не выхожу, так что поесть нормально выпадает редко.
Гаэль рассмеялась:
— Андре так и сказал, что вы пришли только поэтому. Вы над чем-то работаете?
— Пытаюсь. Сроки поджимают, а написана только половина.
— Это, должно быть, очень интересно.
— Иногда, хотя мне нравится все, что я делаю, меня всегда увлекает процесс.
— Я такая же: мне очень нравится в музее.
Встреча с коллекционерами сегодня прошла очень удачно — ей удалось купить винтажные игрушки по сходной цене, так что детские комнаты постепенно обретали нужный вид.
— Вы вкладываете в этот проект душу, — протянул он задумчиво. — У вас есть какой-то личный интерес?
Ему почему-то казалось, что так и есть: жалованье в музее чисто символическое, а она это делает, значит, по велению сердца.
— Вы правы. В концлагере погибла вся семья моей лучшей подруги.
— У каждого из нас кто-то погиб, — серьезно сказал Кристофер. — За тот кошмар кому-то больно, а кому-то стыдно.
Читать бесплатно другие книги:
