Награда Стил Даниэла

Глава 20

Малыши-погодки приносили куда больше беспокойства, чем ожидали родители. Кристофер разрывался между работой в студии, которой теперь было выше крыши, и необходимостью помогать Гаэль. Та тоже была занята и в музее, и с малышами. Ее жизнь теперь напоминала эстафетную гонку, она всюду опаздывала, но в то же время была счастлива. Лучшего в ее жизни ничего не было, так говорила сама Гаэль.

Так проходили день за днем, складывались в недели и месяцы. Скоро пошел и Пьер. В июле они смогли все вместе отправиться в Саутгемптон, но Доминики там не было. Не приехала она и на Рождество — провела каникулы на острове Сан-Бартоломео. Гаэль и Кристофер встретили Рождество с детьми и Луизой в парижском доме. Хоть Гаэль и скучала по старшей дочери, но пыталась не показывать виду.

Время летело незаметно, и для Гаэль стало потрясением известие о том, что скоро состоится выпускной в Рэдклифф-колледже. Они с Кристофером решили поехать на церемонию всей семьей, тем более что дети уже подросли: Дафне было три с половиной года, а Пьеру — два с половиной. Но оба сидели в двойной коляске.

Луиза считала, что Гаэль не следовало брать с собой младших детей, но та хотела собрать всех вместе, пусть и ненадолго. Доминика почти не видела брата и сестру, и Гаэль заверила Луизу, что вместе с Кристофером они справятся с малышами во время церемонии.

Гаэль запаслась снеками и фруктовыми соками, чтобы дети не капризничали, а кроме того, в огромную сумку уложила все необходимое: детское питание, подгузники, одежду… Кристофер занимал малышей, пока Гаэль фотографировала Доминику на память в шапочке и мантии. Потом Кристофер снял вместе с Доминикой Гаэль. Они хотели все вместе отправиться обедать в ресторан «У Элси», недалеко от Гарвард-сквер, но Доминика предпочла уйти с друзьями. Вечером они все-таки уговорили ее поужинать в ресторане «Генрих IV», да и то лишь потому, что на следующий день она отправлялась на летнюю практику в Сан-Франциско, в фирму венчурного капитала, а потом сразу начинала занятия в Гарварде. Она так прилежно трудилась каждое лето в фирме отца, что для нее сделали исключение и разрешили работать без необходимого опыта.

Никто не скрывал облегчения, когда Доминика на следующее утро улетела в Сан-Франциско. Накануне у нее не было времени еще раз повидаться с семьей после ужина, и девушка тихо радовалась, что у матери и отчима хватило ума оставить малышей в отеле с няней и за столом были только взрослые.

В этом году они не собирались в Саутгемптон, потому что Доминика работала в Сан-Франциско, и решили провести два месяца в Сен-Жан-Кап-Ферра. Доминика же надеялась, что не увидит их до Рождества, и молила бога, что бы они перестали рожать детей. Она и так считала, что они с трудом справляются с этими двумя, которые вечно вопили, носились, хотели то есть, то пить, пачкали подгузники, шлепались и набивали синяки и шишки. Она не понимала, как можно вынести все это. Глядя на них, Доминика все больше утверждалась в своем решении никогда не выходить замуж и не иметь детей.

По дороге в аэропорт Гаэль высказала мужу опасение, что у Доминики вряд ли когда-нибудь будут дети: на брата и сестру она едва смотрела, когда сталкивалась с ними, и, кроме раздражения, никаких эмоций они у нее не вызывали.

— Думаю, моя дочь просто карьеристка, — вздохнула она грустно и, нагнувшись, поцеловала Дафну.

Гаэль была счастлива: у нее прекрасные дети! Она любила Доминику, но наконец поняла, что, как бы ни пыталась, они никогда не будут близки. Оставалось надеяться, что, когда Доминика станет старше и, возможно, обзаведется семьей, они смогут быть друзьями. Трудно смириться с тем, что она не всегда понимает собственную дочь, не может достучаться до нее, потому что Доминика не позволяет. Временами они терпеть не могли друг друга. Гаэль больше не пыталась делать вид, что все хорошо. Доминика часто была слишком резка, и этим отличалась от матери.

Сама Гаэль не уставала благодарить Господа за то, что у нее есть дети и Кристофер. Каждая минута и каждый день ее жизни были разными. И в свои сорок четыре она ничего не хотела менять. Ее жизнь в Нью-Йорке казалась далеким сном, Роберт — добрым волшебником из прошлого, а Доминика — фантомом, за которым, сколько ни гоняйся, не успеешь.

Это лето на Кап-Ферра они провели замечательно. Здесь не было той напряженности, что в Саутгемптоне. Они полюбили этот арендованный дом, куда могли приезжать их парижские друзья. Он был большой и роскошный, с бассейном. Им нравилось гулять по берегу, ужинать в ресторанчиках на открытом воздухе, пока Дафна и Пьер спали в коляске, а потом допоздна беседовали с друзьями. Это было типично французское лето.

Уже год как особняк на авеню Фош стал их собственностью. В доме сделали ремонт, поменяли обстановку.

Гаэль несколько раз звонила Доминике в Сан-Франциско. Дочь сообщала, что ей нравится и летняя работа, и сам город. Она обрела там новых друзей, тоже недавних выпускников, которые собирались продолжить учиться в бизнес-школе Стэнфордского университета. Сама же Доминика по-прежнему стремилась в Гарвард.

В конце августа Гаэль и Кристофер с детьми вернулись в Париж. Дафна в этом году должна была пойти в начальную школу. Пока она была на занятиях, с Пьером оставалась няня, которую Гаэль наняла сразу по возвращении. Каждый день она водила его на прогулку в парк, а вечера и уик-энды с детьми проводили родители.

Гаэль подумывала купить домик в Нормандии, куда можно было бы съездить на выходные, и собиралась начать поиски, но случилось непредвиденное.

В конце сентября у Пьера неожиданно поднялась температура. Среди ночи его плач разбудил ее. Гаэль заподозрила, что у него болит ухо. У ребенка была температура сорок градусов. Промучившись до пяти утра, она позвонила доктору, и ей предложили привезти ребенка в больницу. Гаэль дала малышу две таблетки детского аспирина и, пока не заснул, ходила с ним по комнате. Утром, едва Пьер проснулся, она завернула его в одеяло и повезла в больницу. Кристофер остался дома с Дафной, пока не придут няня и домоправительница. К тому времени как Гаэль добралась до больницы, ярко-синие глаза Пьера словно заволокло пеленой, а полчаса спустя он впал в кому.

В отделении скорой помощи ей сказали, что у ребенка менингит. Гаэль в истерике позвонила Кристоферу. К полудню, когда она стояла одна в коридоре детской больницы «Неккер», все было кончено. Пьер так и не пришел в сознание. Ей объяснили, что такое случается: дети очень быстро сгорают от болезни. Она словно в бреду вышла на автостоянку в ожидании Кристофера. Он оставил Дафну с няней, как только та пришла, и примчался в больницу. Гаэль была вне себя от горя, что-то несвязно бормотала, а потом они с Кристофером стояли и плакали вместе, в отчаянии цепляясь друг за друга.

Похороны состоялись через два дня. Они положили сына в землю в крошечном белом гробике, расписанном голубыми цветами. Случившееся не поддавалось осознанию, а Дафна была еще слишком мала, чтобы что-то понять. Она все время спрашивала, где Пьер, потом нарисовала, как он взлетает на небеса, но у Гаэль не было сил взглянуть на рисунок. Она сидела, застыв от скорби; не в лучшем состоянии был и Кристофер.

Гаэль, рыдая, позвонила Доминике и попросила прилететь на похороны. Последовало короткое молчание. Голос был сочувственным, а решение — недвусмысленным.

— Не могу, мама. Только что начались занятия, и выходные брать нельзя, тем более несколько дней.

— Даже на похороны брата? — выкрикнула мать.

Доминика не сказала, что не считает Пьера братом. Это просто дурацкая ошибка матери. Как и Дафна. Ей было жаль их обоих: мать и Кристофера, — но она давно решила, что все они не ее семья, а семья матери. И отпрашиваться в самом начале семестра из-за них она не может.

Доминика так и не приехала. Гаэль хоть и любила ее, теперь отчетливо понимала, что никогда не простит.

Долгие месяцы после этого Гаэль жила как в тумане, в безмолвном ледяном мире. И она, и Кристофер понимали, что жизнь больше никогда не будет прежней. Они потеряли ребенка, сына.

Только весной Гаэль смогла наконец говорить о Пьере без слез, хотя эту потерю ей никогда не забыть.

Доминике она звонила крайне редко, говорила ледяным тоном, больше не пытаясь сблизиться с дочерью.

Как-то они с Кристофером гуляли в парке, присели у озера передохнуть, и она ни с того ни с сего вспомнила про Ребекку. Кристофер знал эту историю: ведь именно из-за потери лучшей подруги Гаэль согласилась стать хранителем музея. Сегодня она впервые рассказала о Жакобе, который вылез из окна и скрывался за трубами канализации, как она прятала его в сарае, а потом отвезла в безопасное место. Муж слушал ее молча, совершенно потрясенный. Она поделилась с ним этой историей только после потери Пьера, и он был глубоко тронут.

— Ты никогда не пыталась узнать, как сложилась его судьба?

Если он выжил, то теперь это взрослый мужчина.

— Нет, — тихо ответила Гаэль. — Но были и другие, много…

Она вспомнила о девятилетней Изабель, которую везла на тракторе, о младенцах, других детях, которым грозила смерть.

— Я никогда не могла понять, как это возможно — отдавать детей в чужие руки, но другого способа их спасти не было.

Она рассказывала о смельчаках из Шамбон-сюр-Линьона, о протестантских пасторах, о членах ОСИ.

— Я работала с ними до самого конца оккупации. И делала это в память о Ребекке: ни ее саму, ни Лотту, ни ее братьев или родителей я спасти не сумела.

Для Кристофера это оказалось открытием. Гаэль не любила вспоминать о войне — слишком тяжело и болезненно, особенно о ложном обвинении в сотрудничестве с немцами.

— Мы все работали тайно, а друг друга не знали. После освобождения все вернулись к своим занятиям. Даже тех, кого знала, я больше не видела. Мы сделали все, что могли, но так и остались безымянными. У всех были свои причины. Для меня такой причиной стала Ребекка.

— Почему ты раньше никогда не говорила о детях? — спросил Кристофер, совершенно ошеломленный тем, что услышал. О картинах, которые она спасла, он знал, но не о детях.

— Не знаю. Просто не могу говорить о войне. Для меня это слишком…

Гаэль осеклась, не в силах подобрать нужное слово.

Кристофер обнял жену, прижал к груди, и она снова заплакала.

— Я так долго спасала чужих детей, а своего не смогла…

— В этом нет твоей вины. Ты же слышала, что сказали доктора: дети с менингитом в таком возрасте редко выживают.

— Дети погибали и в войну, но кого-то мы сумели спасти.

Он кивнул, в который раз подумав, что его жена совершенно необыкновенная.

Потом Гаэль рассказала и о том, каким гонениям ее подвергали, ложно обвинив в предательстве, а она ничего не могла опровергнуть, потому что главным было — спасти детей. О собственной репутации думать не приходилось.

Они еще долго сидели в парке, и Гаэль все рассказывала и рассказывала, словно не могла остановиться.

Вечером, когда они вернулись домой, Кристофер уже в который раз возблагодарил бога за то, что у них есть дочь, хотя и сознавал, что всю жизнь, каждое мгновение каждого дня будет тосковать по Пьеру.

Из материнского долга, а также по велению сердца Гаэль отправилась на церемонию окончания Доминикой Гарвардской бизнес-школы.

Она не взяла с собой Дафну, Кристофер ехать отказался: так и не сумел простить Доминику за то, что не приехала на похороны Пьера. По его мнению, она перешла все границы. В Саутгемптон они больше не ездили. Гаэль несколько раз в году летала в Бостон повидаться с дочерью, когда та позволяла, но теперь даже День благодарения Доминика праздновала со своими друзьями и под любым предлогом отказывалась приезжать в Париж на Рождество. Она ненавидела хаос, создаваемый в доме Дафной, а для Гаэль и Кристофера в этом был смысл Рождества. Доминика с друзьями из бизнес-школы предпочитала ездить в Аспен кататься на лыжах.

Теперь она получала степень магистра — это огромное достижение. И Гаэль очень гордилась дочерью. А когда увидела Доминику среди других дипломантов, даже заплакала.

Доминика была довольна, что мать приехала, тем более одна. Выходные они провели вдвоем, а накануне возвращения Гаэль в Париж вместе поужинали. Доминика строила грандиозные планы и была полна решимости выполнить данные отцу обещания. Она хотела быть такой же, как он, но Гаэль знала, насколько они разные. Роберт был добр и великодушен, сострадателен и щедр. Их дочь совсем не такая. Она словно вся состояла из острых углов. Блестящий ум, острый как бритва язык, холодная, эгоистичная натура.

Но мать всегда остается матерью для любого ребенка, хорошего или плохого.

И сила ее заключалась в том, что она никогда не верила в собственную значимость. Она знала, что Доминика по-прежнему не понимает, в чем суть жизни: воображает, что всего способна достигнуть в одиночку, но это еще никому не удавалось.

Доминика покидала Гарвард в полной уверенности, что скоро станет звездой Уолл-стрит, и Гаэль надеялась, что она когда-нибудь осуществит свои мечты и найдет людей, которые помогут ей в этом. Пока же ей было грустно за дочь. Приносить в жертву тех, кого любишь, не поддерживать в час беды — означает выбрать дорогу одиночества и неверный способ начинать жизненный путь. Если Доминике суждено быть счастливой, то ей придется пройти длинную дорогу и многому научиться: понять, что нужно не только брать, но и отдавать, а не просто украшать мир своим присутствием. Только вот в чем проблема: никто не убедит ее стать такой, какой она быть не хочет.

Гаэль уехала на следующий день, сказав дочери на прощание, как гордился бы ею отец, и это было правдой. Она поцеловала Доминику и пообещала приехать в Нью-Йорк осенью. В Париж Гаэль ее больше не приглашала — все равно не прилетит.

В самолете она думала о Доминике. В то, что они будут когда-нибудь близки, она потеряла веру. Гаэль приехала на церемонию, потому что Доминика ее дочь. Отныне все — ее работа закончена. Теперь только от самой Доминики зависит, кем она станет.

В тридцать, через шесть лет после получения степени магистра, Доминика была уже важной фигурой на Уолл-стрит, и ее мечты сбывались, или казалось, что сбывались, по крайней мере с точки зрения профессии. Мать была счастлива за нее, хотя подозревала, что характер у дочери не изменился и жизни она по-прежнему не знает.

Десять лет спустя, в сорок, Доминика достигла почти всего, о чем мечтала, но мать опасалась, что за ее победами кроется пустота. Она не вышла замуж, не родила детей, даже постоянного партнера не имела. Правда, два года назад, во время одного из приездов Гаэль в Нью-Йорк, Доминика призналась, что двенадцать лет у нее был любовник, женатый, который все это время обещал, но так и не бросил жену.

Доминика двенадцать лет провела в зале ожидания жизни и хотя еще не поняла этого, но обрекла себя на поражение по всем фронтам.

Она стала гордостью отцовской фирмы, но по глазам дочери Гаэль видела, как ей одиноко и она по-прежнему понятия не имеет, что в жизни главное. Все ее мысли были только о бизнесе и сделках. В ней не было отцовской доброты и материнского тепла. И Гаэль было больно видеть, как несчастна дочь, была несчастна всегда, хотя думала только о себе.

К тому времени как Доминика отпраздновала сорокалетний юбилей, Дафне исполнилось двадцать два и она училась на медицинском факультете. Сестры не виделись девятнадцать лет.

Дафна была радостью родителей. В двадцать три она вышла замуж за однокурсника, а еще через год у них родилась дочь Дельфина. Гаэль было уже шестьдесят пять. Увидев впервые малышку, через несколько минут после ее появления на свет, она поняла, что это необыкновенный ребенок. Кристофер тоже обожал внучку, любил проводить с ней время, брал в зоопарк и был убежден, что подобные дети появляются раз в сто лет.

Кристофер безумно любил и близнецов, родившихся два года спустя. Внуки были счастьем его жизни, как и Дафна, и проживший так недолго Пьер.

Дельфине было четыре года, когда дед заболел. Каждый раз, когда позволяла мать, девочка навещала его. Целый год Кристофер боролся с болезнью, но она победила. В час его смерти Дафна и Гаэль были рядом. Он прошептал жене, что любит ее, закрыл глаза, заснул и больше не проснулся.

Дафна позвонила Доминике. На удивление, она прилетела на похороны, хотя и остановилась в отеле. За двадцать пять лет сестры увиделись впервые. Дафне было двадцать девять, Доминике — сорок семь. Гаэль уже исполнилось семьдесят. Доминика пробыла в Париже всего два дня, да и приехала-то на похороны только из уважения к матери. Выглядела она очень скованной: очевидно, ей было неловко в присутствии семьи, которую она избегала бльшую часть жизни. Ее одежда и драгоценности говорили о достигнутых успехах и власти, но счастья все это ей не прибавило.

Доминика летела в Нью-Йорк и думала о сестре. Оказывается, она не только красива, но и умна: Дафна как раз заканчивала интернатуру. Ей это было удивительно: муж, куча детей…

На прощание Доминика обняла мать и пообещала скоро приехать, хотя была уверена, что в Париже ей делать нечего.

Жизнь без Кристофера резко изменилась. Гаэль пришлось снова учиться жить одной. Она не хотела становиться бременем для Дафны и была счастлива, что у нее сохранилась работа в музее, имелась подруга Луиза и оставалась память о счастливо прожитых годах.

Время летело все так же незаметно. Дафна открыла свою практику. Дельфина и ее братья росли. Гаэль продолжала работать в музее и часто виделась с дочерью и ее семьей. Они с Дафной всегда были очень близки, а после смерти Кристофера сблизились еще больше. Несмотря на чуть потеплевшие после похорон отношения, Доминик в Париж не возвращалась. Была слишком занята бизнесом, зато Гаэль летала к ней в Нью-Йорк, хотя и не так часто. У нее была своя, занятая делами жизнь.

После смерти Кристофера одним из самых больших удовольствий для Гаэль стали поездки с Дельфиной. Бабушка и внучка прекрасно проводили время вдвоем. В то лето, когда девушке исполнилось семнадцать, они были в Довиле, и там Гаэль рассказала ей о Ребекке.

— Именно потому ты и работаешь в музее Штрауса? — догадалась Дельфина. Ее всегда восхищала бабушка силой духа, мудростью и энергией.

— Да, чтобы помнили ее и таких, как она.

Дельфина была первой, кому она показала лоскуток голубой ленты, который лежал у нее в ящике комода, и рассказала о тех детях, что перевозила и прятала, и людях, рисковавших своей жизнью, чтобы их спасти.

— Каждый человек должен быть готов прийти на помощь. Запомни это, Дельфина. Есть люди, которые без тебя не справятся.

— Когда-нибудь я напишу о тебе книгу, — серьезно сказала девушка. — Французы должны знать своих героев.

— Таких, как я, было немало. Одна я бы ничего не сделала, но вместе мы все сумели.

Вот оно, истинное единство…

— Тебя хоть как-то за это отблагодарили? — спросила Дельфина.

— Нет…

Настало время рассказать внучке, как ее обвинили в сотрудничестве с немцами.

Гаэль стала частью живой истории страны, и, слушая, как она сохранила картины, украденные нацистами, Дельфина еще больше укрепилась в решимости воздать должное бабушке и поведать людям ее историю. Она казалась ей совершенно необыкновенной, одной на миллион.

Тогда Гаэль было уже восемьдесят два года, но в ней по-прежнему бурлили энергия и жажда жизни, она все еще работала в музее.

Вернувшись домой, Дельфина рассказала матери о том, что узнала от бабушки. Дафна кое-что смутно помнила из рассказов матери о войне, но всех подробностей до сих пор не знала.

— Она не любит говорить об этом, но отец мне кое-что рассказывал, когда я была маленькой, — добавила Дафна с сожалением.

Гаэль крайне редко упоминала о прошлом и только с внучкой была откровенна.

Дельфина написала в Большую канцелярию Почетного легиона, детально изложив историю бабушки. Ей ответили, что Гаэль де Барбе Паскуа обвиняли в коллаборационизме, никаких опровержений не поступало, поэтому наград она никогда не получала.

Ответ был сухой, деловитый и почти слово в слово повторял факты, что Дельфина слышала от бабушки.

Она снова написала в канцелярию пять лет спустя, когда Гаэль в свои восемьдесят семь оставила работу в музее, и опять попросила заняться ее делом, но получила тот же ответ. Дельфина как раз заканчивала Сорбонну, где изучала литературу и историю. Она упорно продолжала заниматься биографией бабушки, и Гаэль даже по ее просьбе назвала имена немцев, что жили в их доме, и того, что передавал ей картины и просил вернуть их в Лувр. Дельфину она предупредила, что особого значения это не имеет: ей награды ни к чему. Главное — это спасенные детские жизни.

Дельфина через Интернет нашла семью немецкого офицера. Оказалось, что сам он давно умер, но родным была известна история с картинами. Она попросила их написать в канцелярию и подробно рассказать обо всем, что знают. Ей твердо пообещали и, похоже, обещание свое выполнили.

Дельфина выложила эту историю в Интернет, чем шокировала и смутила Гаэль. Зато Луиза, которой девушка намекнула, что одержима идеей вернуть бабушке доброе имя, несмотря на то что прошло столько лет, пришла в восторг:

— Какая ты молодец! Может, что-нибудь и удастся сделать.

Потом стали приходить электронные письма от тех самых детей, которых она спасла, теперь уже бабушек и дедушек. Имени своей спасительницы они не знали и называли ее Мари-Анж. Дельфине пришло двадцать четыре письма, и она переслала их в канцелярию.

Тринадцать лет продолжалась эта осада канцелярии, но все было безуспешно. Однако Дельфина твердо знала, что должна написать книгу о бабушке независимо от того, дадут ей награду или нет. Эта история слишком важна, чтобы позволить о ней забыть. И бабушка заслуживала, чтобы с ее репутации стерли клеймо предательницы, пусть она и уверяет, что это не имеет значения. Главное — дети, которые остались живы, и картины, возвращенные Франции. Больше ей ничего не нужно. Письма приходили ей со всех концов земли, она была очень тронута, все это благодаря Дельфине. Подумать только!

И все-таки внчка победила. Ее имя внесли в список награжденных орденом Почетного легиона. Сколько лет прошло с тех пор, как Дельфина поклялась восстановить доброе имя Гаэль де Барбе Паскуа!

Только вечером Дельфина дозвонилась до бабушки и спросила взволнованно:

— Ну что, видела?

— Что именно? — уточнила Гаэль, делая вид, будто ни о чем понятия не имеет.

Но Дельфина хорошо знала свою бабушку.

— Твое имя в списке!

Гаэль рассмеялась и гордо сказала:

— Ты упрямая девчонка! Я всегда говорила твоей матери, что ты необыкновенная!

— Но не такая, как ты, бабуля. Я не спасала детей, не прятала картин.

— Да просто все мы делали то, что были должны.

— Вот и я тоже! — весело откликнулась Дельфина. — Когда церемония награждения?

— Полагаю, рано или поздно мне сообщат. Уж если ждала до девяноста пяти лет, то подожду еще немного.

Ее в свое время поспешили заклеймить как предательницу, но назвать героиней никто не торопился, кроме внучки.

— Мы узнаем, когда это произойдет, — пообещала Дельфина. — Это будет и в газетах, и в Интернете.

Только через месяц ей сообщили дату награждения. Церемония будет проходить в Елисейском дворце, а вручит ордена сам президент.

На этот раз первой новость узнала Дафна и немедленно позвонила в Нью-Йорк сестре. Они не общались с похорон Кристофера, то есть двадцать пять лет.

Доминика ответила и поначалу очень удивилась звонку: подумала, что мать умерла, но Дафна ее успокоила и сообщила:

— Нашу мать наградили орденом Почетного легиона.

— Впечатляет! — восхищенно воскликнула Доминика.

— Ты должна быть здесь, — настойчиво потребовала Дафна. — Не можешь же ты ее подвести.

Из газет она знала, что ее сестра по-прежнему значительная фигура на Уолл-стрит, на покой до сих пор не ушла, хотя ей уже семьдесят три. Бизнес — это все, что у нее было.

— Мне недавно заменили коленный сустав, так что, возможно, запретят лететь.

Дафна поняла, что Доминика вовсе не желает никуда ехать и, как всегда, думает только о себе, поэтому отрезала:

— Ей девяносто пять лет! Все важные события в ее жизни ты уже пропустила! Это, возможно, последнее: ничего более грандиозного на ее веку больше не случится.

Она знала, что испытанное оружие сестры — отчуждение. Доминика не стремилась быть рядом с матерью в трудную минуту. Гаэль никогда не жаловалась, Дафна могла догадываться, как больно матери, как она каждый раз расстраивается.

— Моя дочь тринадцать лет упорно добивалась, чтобы ее бабушка получила заслуженную награду. Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это приехать на церемонию. Не так уж много я прошу. Доминика несколько секунд молчала, потом устало произнесла:

— Хорошо. Я постараюсь.

Дафна хорошо знала, что значат эти слова в устах сестры: она не приедет.

Впрочем, Дафна и не обольщалась на этот счет. Если уже мать давно сдалась… До недавнего времени Гаэль еще звонила дочери, даже летала к ней, но больше и этого не было. Доминика же всегда занята, чтобы летать в Париж.

— Можешь с нами не общаться. Сделай это для нее, — произнесла Дафна почти зло, что было ей совершенно несвойственно. Но как иначе достучаться до этой железной леди?

— Это она просила позвонить?

— Нет, — коротко ответила Дафна и положила трубку.

И Доминика вдруг поняла, что на сей раз должна ехать, как бы тяжело и больно ей ни было. Ей не оставили выбора. Гаэль ее мать, хоть в ее сердце никогда не было не будет к ней тепла. Доминика даже не пыталась ее полюбить. Слишком поздно она осознала, что так сильно и преданно любила отца, что для матери ничего не осталось. И Дафна права: это ее последний шанс, последняя попытка протянуть руку и исцелить нанесенные ею раны.

Утро выдалось ясным и солнечным. Дафна купила матери орден из темно-синей с белым эмали, с зелеными листьями, большой белой эмалевой и золотым кружком в центре. Он свисал с алой ленты, которую можно прикрепить к костюму или платью. После церемонии награждения Гаэль будет носить на лацкане скромный знак отличия — алую ленточку, а в торжественных случаях — миниатюрную копию ордена.

Дельфина заехала за бабушкой в своей крохотной машине, и энергичная старая дама в свои годы села в нее без труда. Жорж пообещал приехать прямо с работы.

Дафна с мужем приедут на своей машине, а внуки Гаэль — на мотоциклах. Луизу привезет водитель. Новый директор музея Штрауса тоже пообещал быть вместе с прежним директором и представителем семьи Штраус. Андре, близкий друг Кристофера, придет один: Женевьевы нет уже десять лет.

Из Лувра, куда Дельфина тоже позвонила, прислали своего представителя на церемонию.

Когда они вошли в вестибюль Елисейского дворца, где собирались приглашенные и играл оркестр, Дельфина заметила группу людей, посылавших ей электронные письма. Пятьдесят лет назад они основали ассоциацию «Выжившие», куда входили те, кого спасли Гаэль и другие члены ОСИ. Тогда это были дети и даже младенцы, теперь же их встречали старики. Они приехали отдать дань уважения Гаэль, поблагодарить за мужество, с которым она наперекор всему увозила еврейских детей от грозившей им опасности, когда они были слишком малы, чтобы понимать происходящее.

Дельфина объяснила бабушке, кто эти люди, и Гаэль стала пожимать всем руки и благодарить за приезд. Многие плакали, выражая ей свою признательность за спасение. Изабель, та самая маленькая девочка, которую Гаэль везла на тракторе, тоже была там, вместе с двадцатью другими спасенными.

Многие привезли с собой внуков и правнуков, которые тоже благодарили Гаэль. И тут, пока она пожимала руки приглашенным, Дафна и Дельфина увидели Доминику. Высокая и худая, она очень мало изменилась с похорон Кристофера, просто выглядела немного старше в черном костюме от «Шанель», с короткими седыми волосами. Она вошла, опираясь на трость, но вскоре повесила ее на руку. Они заметили, что она совершенно не похожа на мать, хотя так же элегантна, с гордой осанкой.

Доминика сразу же узнала Дафну, подошла к ней, и тут ее увидела Гаэль:

— И ты здесь?

Гаэль не звонила дочери в полной уверенности, что та все равно не приедет.

— Узнала, что тебя сегодня награждают, вот и прилетела, — серьезно пояснила Доминика и, глядя в глаза матери, заметила то, чего не видела раньше.

Сострадание и способность прощать позволили ей вынести ужасы войны, найти собственную судьбу и прожить прекрасную жизнь. Ее мать не таила зла от пережитых предательств.

Доминика вдруг ощутила угрызения совести. Так долго и так часто она осуждала мать: за смерть отца, за то, что родила Дафну и Пьера, вышла за Кристофера, даже за деньги, которые унаследовала. Бльшую часть жизни она была уверена, что во всем виновата мать. Для нее это было тяжким бременем, не оставившим в сердце места ни для чего доброго и светлого. И все это было написано на ее лице. Она казалась разочарованной и уставшей и выглядела старше матери, все еще полной жизни, позитивной и радостной.

— Рада видеть тебя, — тихо произнесла Гаэль. — Спасибо, что приехала.

Они обнялись, и знакомые руки матери, обхватившие ее плечи, вызвали слезы у Доминики. Она вдруг поняла, сколько боли причинила матери за столь долгую жизнь, а мать нашла в себе силы ее простить.

— Я не могла пропустить это событие, — взволнованно добавила Доминика.

Она действительно была рада, что прилетела, и признательно улыбнулась Дафне за то, что позвонила и убедила приехать. Доминика познакомилась с Дельфиной, которую видела, когда той было всего пять лет, и поблагодарила за настойчивость и упорство в достижении цели.

Двери открылись, и собравшиеся перешли в зал, где должна была состояться церемония. Дельфина взяла бабушку за руку, и Гаэль пошутила:

— Это чтобы не упасть? Кому — мне или тебе? Я, похоже, самая старая особа в этом зале.