Жизнь взаймы у смерти Болдова Марина

Глава 21

«Как же это страшно, смотреть, как уходит жизнь из матери, потерявшей ребенка! Ее словно обескровили, вырвали огромный кусок плоти, отобрали душу и оставили высохшее за несколько часов тело двигаться, что-то говорить, отвечать на вопросы. А понимает ли она смысл того, о чем спрашивают? Где она? На этом ли свете или уже там, со своим ребенком?» – Шведов смотрел на Полину, сгорбившуюся на стуле перед столом следователя, а жалость и ярость смешивались в его душе, образуя горький ком, застрявший в горле. Он пытался сглатывать его, не спуская глаз с сестры, чтобы быть наготове, когда та вновь начнет терять сознание, заваливаясь набок. А они со следователем Самохиным, молодым крепким мужиком, вновь вдвоем ее уложат на узкий диванчик, вновь вбежит медичка со шприцем, сделает укол. А Полина, очнувшись, снова будет требовать от Самохина, чтобы рассказывал дальше об этом уроде Давыдове, убившем ее дочь. Все-все рассказывал, обо всех его преступлениях, чтобы понять – как?! Как она, мать, не смогла почувствовать, просчитать его, убийцу, не подпускать к дочери, запретить быть рядом с ним любой ценой, к черту пресловутую свободу выбора!

Шведов боялся, что Полина доживать будет теперь, не жить. А рядом с ней так же маяться будут муж, сын Лешка и он, ее брат. «До чего же все «справедливо» устроено создателем: получил подарок, любимую женщину, получи и удар вслед. И мучайся, вместо того чтобы радоваться жизни. Ладно я… Полина чем заслужила? Она же почти святая…» – он не сразу понял смысл заданного следователем вопроса: «Вы в курсе, зачем Давыдову понадобилось так срочно жениться?»

– Что значит – понадобилось? Влюбился… Полина, разве не так? – Виктор удивленно посмотрел на сестру.

– Что Ларочка полюбила, было видно. А он… смотрел на нее – да, с восхищением. Да она же всем нравилась, красавица! Подарки дорогие дарил, охапки цветов. Наверное, любил? – она беспомощно посмотрела на Самохина.

– Возможно. Но главная причина, думаю, не в этом. Вы в курсе, что Давыдов сразу после свадьбы назначил генеральным директором агрохолдинга, владельцем которого является, вашу дочь? Уверен, нет. Она подписывала все документы по продаже холдинга третьим лицам, средства аккумулировались на ее личном счете в банке. Правом первой подписи обладал и сам Давыдов. Сегодня утром со счета была переведена практически вся сумма на счет некоей фирмы в офшоре.

– Ничего не понимаю… они собирались уехать за границу? Почему Лариса мне об этом ничего не сказала?

– Не уверен, что Давыдов планировал взять с собой вашу дочь. Минуточку, – Самохин взял зазвонивший мобильный. – Я понял. Хорошо.

– Взяли? – догадался Шведов.

– Давыдов задержан в аэропорту Шереметьево с поддельным паспортом. Его опознали по фото. Вы можете вернуться в гостиницу, Полине Петровне нужен отдых.

– Хорошо. Поля, пойдем, – он вывел ее из кабинета. – Подожди минуту, я сейчас.

– Когда мы можем забрать тело Ларисы? – вернувшись обратно, он плотно закрыл за собой дверь.

– Завтра после одиннадцати жду вас здесь…

Он заставил Полину съесть несколько ложек бульона с гренками в гостиничном ресторане и, купив минералки и фруктов, отвел в номер. Страшно захотелось увидеть Алену, положить голову ей на колени, расслабиться и плакать. Лить слезы, не смущаясь, не боясь быть осмеянным. Скопившееся напряжение этих суток, ответственность за сестру, бессилие что-либо изменить, давили на него. Он готов был взять билет и вылететь ближайшим рейсом домой, но не хотел оставлять Полину одну. И не только в благодарность за то, что та была рядом с ним в самые трудные моменты его жизни.

…В девятом классе он напился впервые. День рождения одноклассника отмечали на даче (предки Сашки работали за границей), бар в гостиной был полон крепких напитков. Сашка жил «на доверии» у бабушки с дедом, так что тем в голову не могло прийти, что их внук-отличник, скромный, даже стеснительный, нарушит хотя бы один из пунктов списка запретов, выставленных ими в ответ на его просьбу разрешить праздновать день рождения в дачном доме. Но Сашка оказался слаб духом, по крайней мере, два пункта были нарушены в первые же минуты пребывания там: девчонки сразу побежали осматривать второй этаж и мансарду, где находилась мастерская деда Сашки, известного художника Семена Садальского (запрет номер два – посещение второго этажа). Номером первым определялось единственное место курения – площадка мангала, а парни закурили прямо на веранде, сидя в плетеных креслах и стряхивая пепел в горшки с цветами. Сам Шведов пытался как-то помочь Сашке навести порядок, попенял парням и высмеял любопытных девчонок, но кто б его послушал? Кто нашел спиртное и как оно оказалось в фужерах с лимонадом, он узнал лишь на вечере встречи одноклассников через три года после окончания школы. А тогда, поутру после попойки, дед Сашки так и не смог выяснить, кто из восьмерых парней, включая внука, осмелился сотворить убийственный коктейль – девчонки остались вне подозрений, так как были трезвы! Не дознавшись, он собрал родителей, выговорил им за воспитание отпрысков, те организовали уборку дачного дома и участка, на этом конфликт был бы исчерпан. Но бабушка Сашки обнаружила пропажу старинных бус из шкатулки с комода ее дачной спальни. Вновь на квартиру Садальских были приглашены родители вместе с участниками попойки, учинено дознание. Со Шведовым пришла Полина, отец с матерью в тот день были в отъезде. Все без исключения предки угрозами принуждали своих детей сознаться, не доводить до милиции, которой грозили Садальские в случае отказа. И лишь Полина смело заявила, что ее брат, то есть он, Виктор Шведов, не мог взять чужого по определению – мол, так воспитан! Какую гордость за сестру и благодарность ей он испытал тогда, как победно смотрел на остальных, униженных недоверием самыми родными людьми! Молчание после ее слов было минутным, но красноречивым. Прервала его Олеся Кравчук, веселая хохотушка, заводила на любом мероприятии класса, почему ее и приглашали на дни рождения и пикники. Она созналась, что примеряла бусы, но положила ли их обратно в шкатулку или в другое место, не помнит…

Бусы нашлись в ящичке комода, она машинально кинула их туда. Неприятный осадок от происшествия остался – вроде и не украла, но больше в компании Олесю никто не звал. И почти никто не удивился, когда через три года именно Кравчук, хорошо подвыпив, заявила, что виски в лимонад на той вечеринке добавила тоже она…

Виктор посмотрел на заснувшую Полину, вышел в другую комнату гостиничного номера-люкс, включил телевизор. Он так и провалился в сон, сидя в кресле с пультом в руках. Очнулся, словно от толчка, с колотящимся сердцем и болью в висках. Долго соображал, где он. За окном было темно, он бросил взгляд на светящиеся в темноте цифры на часах – одиннадцать тридцать две, почти полночь. Неясная тревога направила его в спальню. Он приоткрыл дверь – Полина лежала в той же позе на спине, но левая рука ее, ранее закинутая за голову, упала на низкую тумбочку. Он подошел, чтобы прикрыть сестру пледом, становилось прохладно, и уложить руку удобнее. Взял ее за запястье чуть выше ремешка часов и тут заметил, что циферблат весь в трещинах. «Как это она умудрилась их разбить?» – удивился он, переводя взгляд на лицо Полины. В свете ночника, что он включил, она показалась ему совсем бледной. Он дотронулся до ее щеки…

В протоколе позже так и записали: «Смерть наступила в период от одиннадцати пятнадцати до одиннадцати тридцати пяти двадцать пятого апреля две тысячи девятнадцатого года». А он точно знал время – сердце Полины остановилось ровно в тридцать две минуты двенадцатого, когда он очнулся от забытья возле потухшего экрана телевизора. И это же время показывали остановившиеся от удара о поверхность тумбочки стрелки старых маминых часов, любимых Полиной.

Глава 22

Макс попытался заснуть или хотя бы подремать в кресле самолета, но ему так и не удалось отключиться – рядом громко храпел Шульц, а прямо за ним в следующем ряду сидел маленький ребенок, капризы которого достали, похоже, даже мать – та выговаривала ему раздраженно, даже назвала пару раз идиотом. Семья была русской, он заметил их еще в аэропорту, малыш и там вел себя неадекватно, то кидаясь на пол в истерике, то плача навзрыд. Спокойным оставался лишь отец мальчика – Макс тогда удивился, насколько безразличен тот к выходкам ребенка.

Макс подумал, что сам он не готов иметь детей, да и возникнет ли у него желание завести потомство хоть когда-нибудь? Его вполне устраивали необременительные отношения с помощницей в галерее Марией, они жили в одной квартире уже два года, ни в чем не ущемляя интересов друг друга.

Он не понимал, зачем Шульц напросился в эту поездку в Россию. В отличие от него, свободно владеющего несколькими иностранными языками, в том числе и русским, Петер, кроме родного, изъяснялся лишь на плохом английском. Смутные подозрения, что поверенный Марты знает больше, чем говорит, подтвердила матушка, поставив, как он заметил, Шульца своими вопросами в тупик: тот отводил взгляд в сторону и нервно вздыхал. Но так ничего вразумительного ей и не ответил.

Странно, но будучи наполовину русским, Максимилиан никогда не стремился познакомиться с Россией. Возможно потому, что мама неохотно вспоминала о жизни там, рассказывая с теплотой лишь о своем балетном прошлом, о первом педагоге, волей случая оказавшейся в ее поселке. Всегда подчеркивая, что лишь благодаря ей она вырвалась из «этой дыры», как матушка называла свою малую родину, она добавляла, что дальнейшую судьбу себе построила сама. А Макс, наблюдая за ее жизнью с отцом, не мог понять, что же такого замечательного приобрела она взамен любви близких? Отец едва замечал ее, да и Макса тоже. Он не скупился, давая деньги на его образование, брал с собой в путешествия, правда, с ними ездила и няня, но никогда – мать. Макс не помнил, чтобы она выезжала куда-нибудь и одна. Однажды попытался расспросить ее о родителях, но получил ответ, что благодарить мать она может лишь за то, что та не сделала аборт, позволив родиться на свет. «Забудь, что ты русский! Ты Эрбах. Обещай, что никогда не будешь искать своих родственников в России!» – попросила она его, и Макс обещал. Да, он знал, где родилась матушка, выписал из ее свидетельства о рождении, которое как-то обнаружил забытым на письменном столе, даже посмотрел на карте в интернете, где этот поселок, но желания туда ехать не испытывал никогда.

Если бы не этот странный разговор с тетушкой после похорон отца, он не стал бы интересоваться и историей их рода. Да, льстило, что фамилия древняя и некогда значимая. Но кроме обветшалого замка, в котором жила тетя Марта, у них ничего не было. Он знал, что дед был суров с его отцом, когда тот женился на русской танцовщице без его разрешения. Знал, что они практически не общались. Да и сама тетушка не баловала вниманием брата и племянника. К его матери она относилась равнодушно, даже с легким презрением, но подарки к Рождеству и дням рождения присылала всем троим.

На похоронах отца тетушка была спокойна, ничем не выдавая горе от потери. А было ли оно, горе, подумалось ему тогда. Сам он тоже скорби не ощущал. О матери и говорить нечего – когда закрылась дверь семейного склепа, она не смогла скрыть облегченного вздоха. А он поймал неожиданно злобный взгляд, брошенный на нее тетей Мартой. Но каково было его удивление, когда позже, проходя мимо ее спальни, он услышал приглушенный дубовыми дверями плач. Он постучал, через минуту дверь приоткрылась, и тетушка пригласила его войти. Он был здесь впервые за двадцать пять лет своей жизни, поэтому замешкался у порога, осматривая помещение с интересом. Казалось, он попал в спальню жены родоначальника фон Эрбах: не было ни одного предмета мебели, ковра или светильника, которые могли бы напомнить, что на дворе двадцать первый век. «Что, ищешь компьютерный стол или телевизор?» – усмехнулась она, усаживаясь в обитое бархатом кресло и указывая ему на второе. Он не ответил. «В кабинете есть и ноутбук, и лазерная панель, ты знаешь. Правда, пользуюсь редко, предпочитаю читать книги, библиотеку, слава богу, удалось сохранить. Но интернет подключен. Дед твой последние годы, когда слег, в кровати с ноутбуком провел, все искал кого-то. Спрашивала, так и не сказал, кого. С твоим отцом как-то раз общался, просил помочь. Но тот отказал ему, знаю точно, часть разговора подслушала. Жаль, не весь! Франц вышел от него злой, даже взбешенный. И тут же уехал, – она усмехнулась. – А меня любопытство одолело, что же такое от меня отец скрывает. Послушай, Максимилиан. История нашего рода полна загадок. Я, например, так и не знаю, кто моя мать. Отец никогда не отвечал на мои вопросы о ней. Даже подлинник свидетельства о своем рождении не смогла найти в его бумагах до сих пор. Но сегодня утром обнаружила кое-что другое. Пока не могу поделиться с тобой, мне нужно проверить свои догадки. Ты – единственный настоящий наследник всего этого». Он тогда невольно проследил за круговым движением ее руки. «Но замок этот скорее обуза, чем подарок. Я даже не стала писать завещание. После моей смерти разберешься сам… А теперь слушай внимательно, Макс! Твой отец был здесь утром третьего дня, он сам попросил о встрече. Франц признался, что владеет информацией о моем рождении и о моей матери, знает даже ее имя. Он был готов назвать его, мы лишь должны были сегодня подписать соглашение о передаче замка и всего, что в нем, ему. С условием моего пожизненного проживания здесь, конечно. А вчера твой отец неожиданно скончался от сердечного приступа. Он говорил, что документов никаких нет, лишь рассказ нашего отца перед смертью», – она вдруг заплакала. «Чем я могу помочь вам, тетя Марта?» – ему стало ее жаль, хотя до конца понять, зачем ворошить прошлое, когда уже самой скоро в небытие, не мог. «Я уже сказала тебе, что кое-что обнаружила в замке, и появилась зацепка для поисков моей матери. Конечно, ее самой наверняка нет в живых, но вдруг есть родные? Мне нужно лишь время, чтобы попытаться найти их. От тебя мне требуется одно обещание – если появятся еще претенденты на наследство, ты примешь это». Он немедленно ее заверил, что с удовольствием разделит груз забот о фамильном замке с кем бы то ни было.

Он почти забыл о разговоре, посчитав просьбу тетки чудачеством. К тому же был уверен, что та никогда не найдет родственников матери, не зная ни фамилии, ни имени. Тем более, через день после похорон его отца тетя Марта слегла с воспалением легких, ее даже положили в госпиталь, где он ее навестил однажды. Но поправившись окончательно, та вдруг собралась путешествовать. Он уже подумал, что она оставила идею поиска, решив объехать Европу, но вдруг выяснилось, что билет она купила на рейс Франкфурт – Москва.

Сообщив об этом непосредственно перед отъездом, тетушка попросила найти ей в помощь московского частного детектива. Он выполнил просьбу без труда…

Макс посмотрел на наручные часы – до конца полета осталось минут сорок. Номера в отеле он забронировал, такси будет их ждать в аэропорту. Завтра с утра встреча со следователем, оформление кучи бумаг – этим займется Шульц, а он попробует разобраться с перемещениями тетушки по России. Не случайно же она оказалась в этом городе? Первым делом нужно будет связаться с поисковиком.

Лайнер слегка тряхнуло, шасси коснулись полосы, раздались аплодисменты. Макс повернулся к Шульцу.

– А вы были когда-нибудь в России, Петер? – спросил он просто так, будучи уверенным в отрицательном ответе.

– Да, – коротко ответил тот, отворачиваясь.

«Черт! Что происходит? – насторожился вдруг Макс без видимой причины. – Чувствую себя болваном, которого используют вслепую!»

Глава 23

Егор успел съесть лишь пару бутербродов, когда на кухню пришел Никита. Беркутов с удивлением посмотрел на него, затем перевел вопросительный взгляд на жену. Галина округлила глаза, мол, не знаю.

– Не переглядывайтесь, я все вижу, – проговорил Никита, укладывая на булку слоями сыр, колбасу и вновь сыр. – Мам, кофе в турке остался?

– Сейчас свежий сварю.

– Не нужно, так сойдет. Я теперь не балованный, могу и чайный пакетик по пять раз в чашке полоскать. Предваряя ваши вопросы, говорю сам. Ночую третью ночь дома, потому что расстался с Ксютой. Точка. Не спрашивайте почему, сам толком не знаю. Не ссорились, не изменял, не грубил, не бил. Просто ушел. Вещи перевезу сегодня, надеюсь, вам не помешаю.

– Болтун, – легонько заехала сыну по затылку открытой ладонью Галина, бросив торжествующий взгляд на Беркутова.

Не далее как на прошлой неделе он заявил, что Никита уже созрел для законного брака с Ксютой, на что Галина лишь насмешливо скривилась. Ксюта, по ее определению, приятная внешне девочка, но в жены никак не годится. Не нагулялась, видно сразу: с легкостью променяет вечер дома в компании с сыном на любую тусовку. Не раз Никита забирал ее из клуба за полночь в неадеквате, не высыпался сам, уходил на работу, оставляя ее спящей. Об этом Беркутов не знал, стало ему за Никиту вдруг так обидно, словно это он жил с этой Ксютой.

– Вот и хорошо, Кит. А то нам с твоей матушкой уже скучно вдвоем, – заявил он и тут же по возмущенному возгласу жены понял, какую сморозил глупость. – Ну ладно, я пошел.

Он торопливо допил кофе, вылез из-за стола, дотронулся до плеча Никиты и поцеловал Галину.

Звонок мобильного догнал его в спальне, когда он переодевался.

– Привет, Матвей! Не поверишь – одной ногой в брюках, какой сон! Что-то нашли? Здорово! Хорошо, сейчас заскочу, время позволяет. До встречи.

Он не забыл о том, что просил Роговцева напрячь коллег в Гродно, но как-то это все отодвинулось на второй план: главным было, что прилетел из Германии племянник Марты Эрбах с поверенным семьи, и Артем Кораблев сегодня должен будет доставить беглеца Огорелова и его пособницу. В чем именно та «пособляла», разбираться будет уже Артем – Беркутов был почти уверен, что начальство не откажет в передаче дела именно ему.

– Заходи! Чай, кофе? – хозяин квартиры был гол по пояс, но ничуть не смутился.

– Информацию, Матвей. Что голяком ходишь?

– Лилька отопление в квартире держит для мальцов, жарко. Я в кабинете только батарею перекрыл. Пойдем туда.

– У меня времени чуть. Родственник за телом немки прилетел вчера, к десяти будет в конторе, – он прошел вслед за хозяином сразу в его кабинет.

– Понял. Ну, я тебе скажу как журналист, если Галка роман затеяла, тема вырисовывается интересная. Начну с комплимента немецкому порядку – бумажка к бумажке! Итак, Гродно был захвачен немецкими войсками на третий день войны двадцать четвертого июня сорок первого года. Половина населения, примерно тридцать тысяч, были евреями. Немцы создали два гетто, куда их всех согнали. Перепись всего населения города была сделана дотошно, учитывали всех с четырнадцати лет с одной целью – готовилась рабочая сила для отправки в Германию. Так вот, доктором, занимавшимся проверкой здоровья рабсилы, был штабс-арцт Эрих-Эйнхард Эрбах, отец вашей убиенной. Но главная загадка – кто мать? Эрбах находился на территории Гродно с июня сорок первого. Ваша немка родилась двадцать первого апреля сорок второго, так в паспорте значится? Вывод – зачата она была в Гродно. Собственно, и письмо его другу это подтверждает. Среди немецких служащих и офицеров женщин по имени Клара нет. Скорее всего, подругой Эрбаха была местная девушка. Именно такой вывод сделал Василь Фитцев, журналист от Бога и мой друг. Он поднял в архивах документы по переписи, извлек всех Клар подходящего возраста. Их всего четырнадцать, вот список. Определенно, мать Марты Эрбах среди них. На всякий случай взял списки и евреек из обоих гетто. Крестики поставлены рядом с фамилиями расстрелянных и умерших во время оккупации, то есть до шестнадцатого июля сорок четвертого года. Но я сомневаюсь, чтобы офицер Вермахта с фамилией фон Эрбах связался с еврейкой.

– Восемь в одном и шесть в другом. И из них дожили до освобождения только две, – ужаснулся Беркутов.

– Зато в списке не евреек есть одна женщина, Клара Штурм, двадцати лет, забракованная по здоровью к отправке в Германию Эрбахом. Вот справка.

– Что это дает?

– Шпрехен зи дойч? Найн? Понятно, перевожу: причина «выбраковки» – беременность восемнадцать недель. Смотрим число – десятое декабря сорок первого.

– Кажется, подходит? – Беркутов прикинул в уме расчет от даты рождения Марты.

– Кажется… да точно она! – Роговцев отложил справку в сторону. Василь прислал сканы фотографий, немцы много снимали. Вот на этой сам Эрбах, рядом девушка. По тому, как нежно он ее обнимает, можно предположить, что это – Клара.

– Не факт.

– Согласен. Но подумай, если найдете медальон с фотографией той женщины, которую искала убиенная, можно будет сравнить. Это так, в дополнение. Подводя итоги, скажу – к Марте Эрбах каким-то образом попал медальон с фотографией женщины, где, возможно, есть имя на обороте, дата и город, где сделан снимок. Могу предположить, что это Москва, раз она туда и направилась. Сколько времени она там провела?

– Около недели.

– Видимо, ждала какие-то документы, справки. Далее след привел ее к нам в город.

– И вместо родственников здесь она нашла свою смерть, – мрачно констатировал Беркутов. – Спасибо, Матвей. И передай благодарность другу. Все это, конечно, не объясняет мотива убийства, но, как говорится, ищите, кому выгодно. А выгодно наследникам, точнее одному – племяннику, который вчера прилетел из Германии. Пошел я на встречу с ним. Теперь у меня есть, что ему показать, и понятно, в каком ключе строить беседу.

Глава 24

Лиза собралась рано, ей нужно было к первой паре. Мама спала, Лиза, осторожно взяв с тумбочки ее телефон, посмотрела – был выставлен будильник на восемь ноль-ноль. «Правильно, в контору к девяти, успеет позавтракать. Шведов ей, похоже, вчера так и не позвонил. Или, возможно, совсем поздно, после того как я легла спать», – подумала она, тихо щелкая замком входной двери.

Она даже не удивилась, увидев машину Германа, и сразу направилась к ней. После той встречи в кафе, где опрометчиво разоткровенничалась с ним, она ловко увиливала от свиданий, на которые Герман ее приглашал. Он так и спрашивал – не откажет ли в свидании, подчеркивая, что вовсе это не дружеская встреча. А она так и не могла решить – он ей кто? На друга не тянет со своими откровенными намеками на близость, а как раз близких отношений с ним Лиза не хотела.

Мать Шурки, Нелли, называла ее «динозаврихой». Обижаться на нее не имело смысла, Лиза лишь вяло отмахивалась от попыток той сосватать их с Шуркой. Попытки эти участились, когда стало ясно, что Нелли вот-вот уедет к своему немцу на ПМЖ, а сынуля останется один в квартире. Однажды заявив Лизе прямо, что, если та сама не сдвинет ситуацию, тут была выдержана многозначительная пауза, этот рохля никогда на ней не женится. «А сдвинуть – это в постель затащить?» – возмутилась тогда Лиза и тут же поймала удивленный и настороженный взгляд Нелли. «А, прости… вы что, еще не?..» – Нелли смотрела на нее с недоверием, а Лиза вдруг разозлилась: «Я вообще не… и не собираюсь в ближайшее время! Думаю, и Шурка еще… девственник!» Она выпалила это на одном дыхании, выбежала из квартиры Огореловых и, скрывшись в своей комнате, захлопнула дверь. Она позорно расплакалась, стыдясь себя, такой несовременной, нескладной, без макияжа на лице, с прической в виде пучка волос на макушке. Вскоре под дверью послышались голоса мамы и Нелли, кто-то из них постучал пару раз, но она не отозвалась. После этого случая мать Шурки оставила ее в покое и лишь накануне отъезда попросила присмотреть за ним в ее отсутствие.

Она присматривала, но, видно, не очень хорошо – дитятко вырвалось из-под ее опеки и натворило глупостей.

Нелли вчера прилетела берлинским рейсом, вечером они втроем обсудили ситуацию с Шуркой. Нелли расплакалась после второй рюмки коньяка, кляня себя, что плохая, мол, мать, бросила сынка одного в погоне за личным счастьем. Лиза оставила их с матушкой вдвоем и ушла спать, испытав чувство облегчения – не ее это дело больше, пасти Шурку Огорелова…

Лиза улыбнулась Герману, мягко отстранилась, когда тот попытался поцеловать ее в щеку. И тут же обругала себя, заметив его удивленный взгляд – ну дикарка!

– В университет? – коротко спросил тот, выезжая на дорогу.

– Да. Две пары и зачет. Но приезжать за мной не обязательно, Герман.

– Лиза… я понимаю, что мы знакомы недавно, но мне показалось, при последней встрече ты как-то…

– Много тебе рассказала, – закончила она с досадой. – Это ничего не значит, Герман, и ничего не меняет. Мне вообще сейчас не до амуров! То есть, я хотела сказать, близкие отношения с кем бы то ни было не входят в мои планы.

– Но ты мне очень нравишься!

– Давай так, – вздохнула Лиза. – Или не торопи меня, или прощаемся. Ну пойми! Столько событий в жизни, убийство это, Шурка оказался причастен, а я, дура, его покрывала как соучастница! И ни сном ни духом! Из-за этого отец отказался от ведения дела, передает молодому помощнику.

– А Шура, прости, нашелся?

– Да, вычислили его. Ты оказался прав! В соседней области, у женщины какой-то скрывался. Сегодня доставят обоих в полицию.

– Задержат? Арестуют?

– Не знаю… Сначала допросят, выяснят, почему сбежал. Где-то он врал мне! И с кулоном непонятно… кто украл? Шурка говорит, взял он. А потом спрятал в сарае вместе со своим телефоном. Идиотский поступок! А вчера выяснилось, что после того, как он якобы сховал трубку, звонил этой женщине со своего номера.

– А кулон-то где в результате?

– Вроде кто-то выкрал из сарая… Герман! Ты поворот проскочил! Теперь по шоссе до кольца придется ехать, там развернешься.

– Прости. Заслушался. Интересное дело. А не может медальон у Шуры быть?

– Зачем он ему? Он даже не золотой! Внутри женская фотография.

– И все?

– В смысле – все? А что там, в этом крошечном овале, еще может поместиться? Бриллианты? – она улыбнулась.

– Действительно, что? – он замолчал.

– Герман, высади меня лучше на остановке, я перейду по подземке на ту сторону, тут всего два квартала на маршрутке вернуться. Я опаздываю.

– Хорошо, – легко согласился тот, прижимаясь к обочине. – Пока, созвонимся.

Лиза с удивлением отметила, что, похоже, Герман не обиделся, а как-то разом потерял к ней интерес. Она задумалась. Уже дважды, после разговора о Шурке, Герман легко с ней расстается, не интересуясь планами на следующий день. А потом вдруг звонит и приглашает на свидание. Почти сутки они не виделись, был от него лишь один звонок, поговорили все в том же ключе, попросил о свидании. Лиза как раз вышла из следственного комитета. Странное такое его поведение настораживало, но гадать о причинах было некогда, подъехала маршрутка. Усевшись на высокое заднее сиденье, она бросила взгляд на ту сторону шоссе. Машина Германа стояла на месте у павильона остановки, где тот ее высадил. Герман, стоя рядом, разговаривал по мобильному. «В принципе, ничего удивительного. Должен же он когда-то и делами заниматься!» – решила она, отворачиваясь от окна. Но неясное чувство, что говорит Герман с кем-то именно о ней, не покидало.

* * *

Пожилая женщина, ожидавшая транспорт внутри павильона, с любопытством выглянула наружу. Молодой красавец мужчина в элегантном сером плаще громко и возбужденно выговаривал собеседнику, держа телефон у самого уха. Все бы ничего, но говорил он по-немецки, что и вызвало ее удивление. «Когда бы еще при советской власти в нашем закрытом городе иностранцы вот так, свободно, могли бы разгуливать по улицам?» – высказалась она вслух, призывая к вниманию старушку, сидевшую на скамье рядом. «И не говори, дочка! Сталина на них нет, на фашистов проклятых!» – согласилась та.

Глава 25

Алена проснулась от звонка будильника, словно вынырнув из бездонной глубины, где масса воды давила всей своей тяжестью на тело и голову. Она застонала, массируя виски и пытаясь сфокусировать взгляд на люстре под потолком. Вставать не торопилась, дождавшись, пока та перестанет раскачиваться и пока ясно не будут видны все три плафона.

Она вспомнила, что они с Нелли вчера допили-таки бутылку «Хеннесси», периодически предлагая друг другу остановиться, пока не поздно. Так, со словами: «Давай, по последней!» и опустошили емкость.

Уходя, Нелли унесла пустую тару с собой, чтобы ни-ни, Лизка не обнаружила.

Коньяк пился пополам со слезами, у каждой нашлось, о чем поплакать, хотя раньше жалобилась на жизнь лишь Нелли, а Алена слушала ее, сочувствовала, но не понимала. Какая такая любовь могла быть у той к изменщику и подлецу Огорелову? Но Нелли вспоминала их молодыми, влюбленными друг в друга безумно, нищими студентами, рассказывала, как отбил ее будущий муж у старосты потока (сына завкафедрой, между прочим), увез в деревню к маме, где та отпаивала худую свою будущую невестку парным молоком. Как мазал ее, дуреху, густой сметаной, когда она, дорвавшись до летнего солнца, спалила кожу, свалилась с температурой сорок и не могла самостоятельно даже перевернуться с живота на бок. Огорелов целовал оголенные плечи, шею, лопатки, губы его были прохладными и влажными, отчего ей становилось легче. Уходила боль, он незаметно перекладывал ее на другую сторону двуспальной кровати. После того, как мама быстро меняла простыни, он бережно возвращал ее, Нелли, обратно.

Нелли свекровь свою обожала, даже после развода ухаживая за той до последнего дня. Почти месяц до смерти та жила у них с Шуркой, родной сын лишь привозил лекарства матери, да ставил уколы и системы.

Алена молодого Огорелова не знала и, слушая Нелли, могла лишь удивляться.

А вчера уже она удивила подругу своими слезами. От неожиданности та не нашлась, что сказать, лишь молчала, а Алена говорила о Шведове, с которым и было-то всего раз! А вот теперь она страдает его болью, переживает за него: как он там, рядом с убитой горем сестрой. И ждет его звонка – обещал вернуться этим вечером… «Ты и влюбилась? Вот так сразу?» – не веря, спрашивала Нелли. Она лишь пожимала в ответ плечами. А как Алена могла бы ей объяснить, что нет, ни вот и ни сразу, а давно, при первой же встрече что-то произошло с ней. Тогда испугалась она частого биения сердца, подумала даже, не приступ ли, не пора валидол под язык? Но взяв себя в руки, вдруг поймала его взгляд, направленный на ее коленки, сразу же обозлилась, причислив одним махом к бабникам. А позже лишь утвердилась в своем мнении не без помощи дамочек из агентства, которые часто о нем говорили: холостой, богатый, красивый – вот бы… Какую боль она испытала в тот день, когда он привел к ним в офис Ларису, Алена помнит до сих пор. И ведь никто не знал, что девушка – его родная племянница! И в аэропорт она потащилась, стыдно вспомнить… Хотя, уже не стыдно – Виктор признался, что, увидев ее, обрадовался как ребенок и про свою машину тут же соврал. Оказывается, и коленки при первой встрече рассматривал, так как на нее глаза поднять боялся – вдруг да заметит, как растерян он, оглушен стуками своего сердца, как судорожно сжимает похолодевшие пальцы. Не срослось тогда, оба не поняли ничего, испугались… «Не время еще было, видно, Витюша…» – оправдывалась она потом. «Вот я дурак… столько потеряно!» – сокрушался он в ответ, зарываясь в ее волосах лицом и смешно тычась носом в ухо. Алене было щекотно от его горячего дыхания, она терпела, сколько могла, чтобы не рассмеяться, но не отталкивала, боясь спугнуть эту нежную близость. А вскоре уже забывала обо всем, переставая ощущать себя как самостоятельную человеческую единицу, как индивидуума, толком не понимая, что с ней происходит. Только изредка поймав затуманенный его взгляд, почувствовав пальцами влажную кожу его спины, тяжесть тела, понимала: их двое в этом общем безумии – он и она…

Алена несколько раз открыла и закрыла глаза, пошевелила ногой – колено почти не болело – и осторожно оторвала голову от подушки. Убедившись, что все предметы в комнате на своих местах, а не пляшут в хороводе, сунула ноги в тапочки и встала. В офис сегодня ехать придется к началу рабочего дня, утром в пятницу проводили планерку, подводили итоги, строили планы на следующую неделю. Приверженность к строгому порядку советского номенклатурного партийного работника, каким была в прошлом их начальница, являлась поводом для насмешек коллектива, но ослушаться ту никто не торопился.

Душ и легкий завтрак из обезжиренной сметаны с сахаром восстановили ее силы, мысли заработали четко, и первой была вновь тревожная – вечером Виктор так и не позвонил. Словно в ответ на нее телефон мелодично тренькнул, возвещая о принятом сообщении. «Аленка, не дозвонился, буду вечерним рейсом, ты мне очень нужна», – прочла она на экране, открыла список вызовов и поняла, что пропустила его звонок, который так ждала со вчерашнего вечера, когда была в ванной.

В дверь негромко постучали, Алена пошла открывать, догадавшись, что по ту сторону находится Нелли.

– Заходи, чего скребешься? Звонок работает.

– А вдруг спишь… после вчерашнего? – Нелли направилась прямиком на кухню. – Уходишь?

– Минут двадцать еще есть, кофе будешь?

– Нет, спасибо. Вот, думаю с утра к Беркутову в комитет наведаться, что скажет про Шурку?

– Ничего нового. Сегодня привезут его с этой дамой из Ульяновской области.

– Что же он натворил, паршивец? – Нелли, закурив, отошла к окну и открыла форточку. – Вот скажи, Ален, тихий омут – это про Шурку? Это я виновата, что он такой?

– Про Шурку. Но ты не виновата! Что ты себя поедом ешь? Я уверена, не так все страшно. Скорее, видел больше, чем говорит, вот и прячется.

– А баба эта? На десять лет старше! На фига она ему?

– Эй, остановись! У тебя с Морлангом разница еще больше.

– Ну да… это я так, из ревности. Я, на самом деле, вот что хотела спросить. Мне Огорелову звонить? Он отец Шурке!

– Ты себя сначала спроси – что ты от него ждешь? Участия, чтобы поохал? Оно тебе нужно? Или… подожди, ты встретиться с ним хочешь?!

– Нет. Не выдумывай, – слабо отговорилась Нелли, вновь отворачиваясь к окну и затягиваясь сигаретой.

А Алена с удивлением отметила, что вчерашнее пьяное нытье подруги, что ей так плохо в Германии с молодым богатым мужем Морлангом, что она каждый день вспоминает их старую квартиру с потолками в три с половиной метра высотой, неровными полами и газовой колонкой, вовсе не рисовка. Нелькина душа рвалась сюда, где была та любовь к Шуркиному отцу, от которой сносило голову. Она все еще любила Огорелова, со всей его кобелиной сущностью, постоянной сменой любовниц и жен. И на что-то надеялась.

– Нелька, нет! Не возвращайся к прошлому, – она подошла к ней и обняла за плечи. – Огорелов опять женился. В четвертый раз! Его не переделать…

– Знаю… А он счастлив, как думаешь?

– У него ребенок родился. А он даже Шурке не сообщил. Делай выводы! – сказала она жестко. – Все, мне пора.

– Ладно, ухожу, – Нелли закрыла форточку.

– К обеду вырвусь на часок. Сваришь что-нибудь? Лизка с учебы тоже голодная приедет…

Она совсем не ждала звонка Беркутова. Тот просил зайти в комитет по возможности раньше, и она, договорившись с арендаторами о переносе просмотра офиса на час позже, поспешила к нему.

– Познакомьтесь, Алена Юрьевна Ведерникова, риелтор. Максимилиан Эрбах, племянник Марты Эрбах. Поверенный в делах семьи Петер Шульц, – представил Беркутов поочередно каждого.

– Очень приятно, – коротко ответила она, внимательно глядя на молодого человека. Неожиданно возникло чувство узнавания, словно встречались они уже в этой жизни, и не так давно.

– Алена Юрьевна, господин Эрбах просит вас рассказать, каким образом был заключен договор найма квартиры. Действовала Марта лично или какое-то третье лицо от ее имени.

– В агентство звонил ее, как он представился, помощник Петер Шульц. То есть, получается, вы? – она повернулась к поверенному. – По сканам документов Марты Эрбах, полученным на электронную почту агентства, я оформила договор.

Она заметила, с каким удивлением обратился к Шульцу молодой Эрбах, переводя ее ответ.

А она удивилась другому. Глядя на Шульца, вдруг догадалась, что тот прекрасно понимает, о чем говорят, и без перевода.

Далее Эрбах и Беркутов обсуждали оформление документов, а она осторожно следила за выражением глаз поверенного.

– Егор, я не знаю почему, но уверена, что Шульц все понимает и, возможно, даже говорит по-русски, – сказала она Беркутову, когда тот вышел за ней из кабинета и плотно закрыл за собой дверь.

– Но на протяжении всего разговора Эрбах переводил ему каждое предложение! – с сомнением произнес Беркутов. – Но я проверю, спасибо.

– И еще… может быть, и бред, но у меня чувство, что я видела парня совсем недавно здесь, в городе.

– Это вряд ли, они оба только вчера с самолета. А днем раньше я говорил с ними по скайпу.

– Ладно, разбирайся сам. Могу и ошибаться, – добавила она, глядя на него с сомнением…

Глава 26

У Юлии теперь появилась цель – докопаться до всех тайн этого семейства, так и не признавшего ее. Конечно, с выводами о еще каких-то ценностях, якобы имеющихся у них, она поторопилась. И сказала об этом так просто, чтобы задеть Шульца. А его реакция заставила насторожиться – не попала ли в яблочко.

Замок фон Эрбах Юлию пугал своей мрачной неопрятностью, словно никто и никогда не пытался очистить каменные стены от зеленого мха, покрасить, наконец, рамы светлой краской, ободрать высохший плющ, опутавший балконы и подвесные кашпо. Юлия была в замке трижды за время брака с Францем, впервые переступив порог юной невестой. То, как приняли ее будущий свекор и Марта, она вспоминает до сих пор с ужасом. Во-первых, дальше первого зала ее не пустили, предложив присесть в глубокое кресло у камина. В другое кресло, напротив ее, опустился отец Франца. Марта смотрела на нее сбоку, издалека, от окна, и Юлии приходилось выворачивать шею, отвечая на ее вопросы. А они были отнюдь не деликатными, эти вопросы: об отношениях с матерью, материальном достатке ее семьи и женском здоровье. Последнее, что ее совсем смутило, стало утверждение Марты, что ее брата Юлия подцепила лишь ради того, чтобы не возвращаться в свой «нищий рай». Франц тут же выговорил что-то сестре, отец их встал на сторону дочери, однозначно указав сыну на дверь. Их выгнали, как догадалась она, без благословения на брак. И теперь все зависело от решения Франца. Они вернулись в дом, унаследованный им от матери, где жили уже неделю, дожидаясь разрешения на аудиенцию от старого Эрбаха.

Свадьбы как таковой не было, оформили брачный договор, завещания в пользу друг друга, и Юлия стала хозяйкой половины пусть не замка, но вполне приличного дома. Безумная любовь Франца давала надежду на счастье, но очень скоро она поняла, что нужно было бежать от него в тот день, когда ее не приняла его родня.

Второй раз в замок она попала на похороны свекра, отдыхая после долгой церемонии и не чая, как бы уехать домой. Марта даже не пыталась быть гостеприимной, оставив ее в знакомом уже зале и удалившись к себе. Она терпеливо ждала мужа, который поднялся в кабинет своего отца. Знала ли Марта, что брат там, неизвестно. Но когда они, не попрощавшись с ней, покидали замок, та стояла у окна. Открывая дверцу машины, Юлия обернулась и заметила ее тощую фигуру.

Теперь, после смерти Марты, родовой замок принадлежит ее сыну, она сможет находиться там сколько угодно, но боже упаси желать этого. И все же, чтобы отгадать семейные загадки, придется туда наведаться.

Юлия никогда не видела свекровь Гертруду Гаубе, та умерла родами Франца. Муж, показав ей портрет матери впервые, коротко сообщил, что ее семья не менее родовита, чем фон Эрбах, да к тому же богата. Но он не раз жаловался Юлии, что ему непонятно, почему часть наследства рода Гаубе, принадлежавшая его матери, состоит лишь из этого дома и картинной галереи. Не знала этого, видимо, и его двоюродная сестра, дочь Зигфрида Гаубе Эрика.

«Нужно связаться с ней в первую очередь. Наверняка ей известно что-то о Марте. Ее отец и тетка были той крестными родителями. Почему же Франц так редко общался с Эрикой? У нас с визитами она была несколько раз, возможно, он бывал у нее чаще?» – Юлия направилась в кабинет мужа, чтобы посмотреть в адресной книге ее телефон.

Быстро отыскав имя Эрика Гаубе-Арнт, набрала на мобильном ее номер.

– Эрика, добрый день. Юлия Эрбах беспокоит. Могли бы мы встретиться? Хорошо, вполне устроит. Я подъеду к половине одиннадцатого, спасибо.

Ей показалось или Эрика даже как-то обрадовалась ее звонку? Особенно теплого отношения к себе Юлия ранее не замечала…

Фамильярно вести себя с Эрикой она бы не осмелилась, хотя та была старше всего на одиннадцать лет. Поэтому, в каком тоне вести разговор, так и не решила. Эрика вполне могла указать ей на место, выговорив за интерес к истории семьи, – мол, не твое дело. Но по тому, как та радушно приветствовала ее на пороге своего дома, за руку провела в гостиную, а затем предложила вина, сделала вывод, что Эрика не так чванлива, как ее родственники.

– Юлия, приношу тебе и твоему сыну соболезнования по поводу кончины Марты. Жаль, что узнала об этом от посторонних людей, а не от тебя или Максимилиана, – все же начала с упрека она.

– Простите, Эрика, я виновата, – на самом деле Юлия никакой вины не чувствовала.

– Да бог с тобой. Это так, к слову. Ты заинтриговала меня просьбой о встрече, признаюсь. Поэтому не томи, говори сразу – чем могу помочь?

– Хорошо. Эрика, известно ли вам, кто мать Марты?

– Какой интерес к этому вопросу со всех сторон! Буквально на днях меня об этом же спрашивал один человек, с которым я знакома через покойного отца. Он историк, занимается родословными. Курт Зигель, не слышали о таком?

– Нет! – удивилась Юлия, внутренне настораживаясь.

– Могу лишь повторить то, что рассказала и ему. Но Юлия, зачем тебе это? Марты нет, наследникам эта информация ничего не даст.

– Марту убили, Эрика. И мой сын вбил себе в голову, что должен помочь русскому следствию найти убийцу. Я поначалу была даже против его поездки туда, но Максимилиан упрям так же, как и ваш кузен. В итоге, он уже в Самаре.

– Самара? Постой… Курт упомянул в разговоре о своем коллеге из этого города. Именно ему понадобились сведения о русской матери Марты.

– Все же она русская… – Юлия на миг задумалась. – Выходит, вот почему вместо путешествия по Европе, как я поначалу решила, она отправилась в Россию. И там нашла свою смерть!

– Печально! И я в недоумении. В ее возрасте такая поездка рискованна, да и бессмысленна – матери наверняка нет в живых. В конце концов, Марта могла спросить, что известно мне – все-таки, мой отец был ей крестным! После его смерти я разбирала бумаги в кабинете и нашла несколько писем от твоего свекра. Сейчас я принесу их тебе, Юлия. И расскажу все, что знаю.

Юлия, пока Эрика отсутствовала, осмотрелась. Как этот особняк отличался от мрачного замка Эрбах! Возможно, его перестраивали внутри, хотя внешне он и выглядел старым. Повсюду в антикварных вазах стояли цветы, гобеленовая обивка мягкой мебели была хотя и новой, но в стиле той эпохи, когда был построен этот дом. Немного не вписывались в обстановку лишь два предмета мебели, сделанные явно современниками: овальный сервировочный столик со стеклянной столешницей и стилизованное под старину кресло у камина.

– Вот эти письма я отсканировала и передала Курту Зигелю для его русского друга. Мне известно мало фактов, но своими догадками могу поделиться. Уж не знаю, поможет ли это в раскрытии убийства… Начну с того, что отец был близким другом Эриха фон Эрбах. Оба были убежденными нацистами, но отец носил форму СС, а Эрих был врачом. Я далека от политики, но фашизм для меня – стыд и дикость немецкой нации. Возможно, я как-то коряво выразилась, но это так. После победы русских войск он не был арестован. Его спасло от суда то, что еще в сороковом году он потерял ногу. Случайно, даже не во время боевых действий. И очень сокрушался по этому поводу всю жизнь, считая такое увечье позором для немецкого офицера. Эрих же был в составе войск, вторгшихся в вашу страну. Письма эти из города Гродно. Там он и познакомился с Кларой, как называет девушку, в которую был влюблен. К сожалению, фамилию ее не назвал. Но в одном из писем однозначно писал о большом сроке беременности. Посмотри вот это.

– Двадцать второе марта сорок второго года. «…Клара все еще помогает в госпитале, хотя ей тяжело ходить из-за большого срока беременности. Да-да, мой друг, мы ждем ребенка, и пусть тебя это не удивляет…» – прочла Юлия. – Ничего не понимаю!

– Позволь мне высказать то, что думаю. Эрих фон Эрбах влюбился в русскую девушку по имени Клара. Жениться на ней, по понятным причинам, не мог. Но, очевидно, ребенку был рад. Видимо, девочку эта Клара родила в Гродно. А позже Эрих вывез ребенка в Германию. Мой отец Зигфрид и его сестра Гертруда, впоследствии мать твоего мужа, стали ей крестными родителями.

– Нет, Эрика! В свидетельстве о рождении Марты, что я нашла в кабинете Франца, стоит Штайнхёринг. Шульц не далее как позавчера подтвердил, что Марта был рождена в приюте проекта «Лебенсборн». Мать и отец в свидетельстве не указаны.

– Какой ужас! Не могу поверить… А как же Эрих стал ей отцом?

– Удочерил, как сказал Шульц.

– Ну вот! Вся моя стройная версия рассыпалась! Хорошо, не успела поделиться с Куртом! Хотя, постой. Почему я решила, что Клара родила в Гродно? Она была там на большом сроке, да. А что, если Эриху удалось ее, беременную, переправить в Германию? И родила она… а почему именно в приюте? Почему не в замке?

– Причина как раз понятна и подтверждена Шульцем – русскую девушку не признал отец Эриха. Как меня позже не признал сам Эрих.

– Но приют? Клару не приняли бы на роды в проекте «Лебенсборн» по одной причине – рожали там чистые арийки, и только. Чистота крови матерей и отцов проверялась тщательно.

– В свидетельстве о рождении мать не указана. И фамилия у нее в документе – Миллер. Ингрид-Марта Миллер. Двадцать первое апреля сорок второго года.

– Юлия, но почему ты решила, что это свидетельство о рождении Марты Эрбах?

– Я лишь предположила. Пригласив Шульца, построила разговор с ним так, что у него не было времени обдумать ответ. Он сразу же проговорился, выдав себя, – оказывается, мой свекор давно потерял этот документ и искал его. К сожалению, другой информации из Шульца выжать не удалось, он быстро ретировался. Чем вызвал у меня лишь подозрения, что знает много больше, чем говорит.

– Думаешь, что-то конкретное?

– Уверена. Но сейчас не могу у него спросить – он улетел в Россию с моим сыном.

– Жаль, ничем не смогла помочь. И, Юлия, я хорошо знаю Петера Шульца… Поверь, этот человек тебе не расскажет ничего. Может и соврать. Он вел дела моего отца, но я отказалась от его услуг.

– Эрика, почему? Ты его в чем-то подозреваешь? – Юлия так удивилась, что перешла на «ты».

– Скажем так. Он более не вызывает у меня доверия. Не секрет, что у нас был роман. Давно, двадцать пять лет назад. Он сделал предложение, я была готова пойти против отца, не одобрившего наш брак, но Петер внезапно отказался от меня сам. Заявил, что должен жениться на какой-то женщине, у которой уже два года как растет их общий сын. Просил прощения, уверял, что любит только меня, но не может бросить родного ребенка. Я простила его. Поверенным отца Шульц остался, я старалась с ним не встречаться, а через год вышла замуж за Александра Арнта и уехала сюда, в его родовое поместье.

После смерти отца я вынуждена была встретиться с Петером по делам наследования. Он предложил остаться моим адвокатом, я согласилась. А чуть позже узнала, что его сын ему родным никогда не был. Когда он женился, они с женой взяли двухлетнего мальчика из приюта.

– Выходит, Петер обманул?

– Да. Видимо, чтобы оправдаться передо мной.

– Эрика, я думаю, здесь не обошлось без вмешательства твоего отца. Скорее всего, он угрожал ему, чтобы тот от тебя отказался!

– Это уже не столь важно! Он мог мне все объяснить, а не придумывать историю с ребенком. Мы могли уехать, у меня были собственные средства, а Петер имеет хорошую профессию. Что теперь говорить об этом? Я не могу ему доверять, и точка.

– Надо же… Я никогда не интересовалась его семьей. И не знала, что у него есть сын. А сколько ему?

– Примерно двадцать семь, по-моему. Да, точно. В девяносто четвертом, когда они его усыновили, ему было около двух лет.

Юлия почувствовала, как перехватило дыхание. Нет, с годами боль никуда не уходит. Неправильно кто-то так решил. Она прячется в тайный уголок, куда нет доступа никому. А потом вдруг выпрыгивает, словно черт из табакерки, и бьет по живому, после чего ты еще долго мучаешься вопросом: «За что так?»

Глава 27

Беркутов злился. Начальство его не поняло, просьбу о передаче дела Марты Эрбах кому бы то ни было отклонило, да еще и выговорило, что слишком медленно движется расследование. Вот такое оно, начальство, в лице друга и соседа по лестничной клетке Борина Леонида Ивановича[10], непреклонное и строгое. Пожелав присутствовать на допросе Александра Огорелова, все еще подозреваемого в причастности к убийству старой немки, Борин высказал мнение, что покопаться в истории рода фон Эрбах нужно, мол, чует он, Леонид Иванович, что без семейных тайн не обошлось и здесь. И ему ли, Беркутову, не знать о «хвостах из прошлого»… В общем, присоединившись третьим к Галине и Карташову, начальство указало путь. Извольте следовать.

Артем Кораблев отзвонился уже при подъезде к городу, сообщил, что задержанные Огорелов и Шилова смирно сидят на заднем сиденье служебной «Нивы», готовые по приезде на место рассказать все и искренне покаяться. Оставалось время на обед, но смысла идти домой не было: Галина дописывает роман, отрываться на кормежку мужа не станет, а разогревать еду самому ему лень.

Беркутов уже собрался выходить из кабинета, но позвонил дежурный – приехал Карташов. Удивившись, что старик явился без предварительного звонка, он попросил его подождать внизу, решив сразу, что отобедают они вместе в ведомственном кафе на первом этаже за приятной беседой.

– Сергей Сергеич, приветствую, – он тепло пожал ему руку.

– Здравствуйте, Егор Иванович. Спешу доложиться о новостях от моего немецкого друга. У Галочки телефон отключен, понял, что работает над книгой, по надобности был в архиве, поэтому и без предупреждения к вам, – начал оправдываться Карташов, но Беркутов уже выписал ему пропуск и сделал приглашающий жест.

«Как бы сохранить такую живость к семидесяти годам? А в придачу гибкость ума и память?» – подумал Беркутов, составляя тарелки с едой с подноса на стол.

– Егор, вы слишком много принесли съестного, мне не осилить и половины! – покачал головой Карташов, а Беркутов понял, что тот невольно ответил на его мысленный вопрос: для этого нужно меньше в себя закладывать… «съестного»! Что, не знал?

– Рассказывайте, Сергей Сергеич, – улыбнулся он.

– Хорошо. Во-первых, Курт удивил меня сообщением, что очень живо историей рождения Марты Эрбах вдруг стала интересоваться вдова ее покойного брата.

– А с чем связан столь внезапный интерес? Ее сын наследует, как я понял, за Мартой все. Поверенный утверждает, что завещания та не оставила.

– Вот именно. Курту позвонила дочь Зигфрида Гаубе Эрика. Та, что прислала ему письма отца Марты с фронта. Она сообщила, что Юлия попросила о встрече. До смерти мужа та редко общалась с ней, в последний раз они виделись на его похоронах. Конечно, Эрика согласилась ее принять. Разговор шел о Марте. Эрика показала Юлии письма, а та, в свою очередь, сообщила, что нашла в бумагах мужа свидетельство о рождении Марты! Где указаны и место рождения, и дата, и даже точное время.

– Пока ничего не вижу необычного. Данные есть и в паспорте.

– Есть нюансы, – Карташов выдержал паузу.

– Какие же? – улыбнулся Беркутов, прощая старику некую театральность.

– Во-первых, фамилия указана другая – Миллер. Имя двойное – Ингрид-Марта. Во-вторых, в графах отца и матери прочерки. А главное – после названия города, где та родилась, то есть Штайнхёринг стоит еще одно слово – «Лебенсборн»! Вам о чем-то это говорит?

– Подождите, с чего Юлия Эрбах вдруг решила, что это свидетельство о рождении Марты Эрбах? – искренне удивился Беркутов, пока мало что понимая.

– Ааа… Юлия заявила, что Петер Шульц, поверенный семьи, подтвердил, что документ подлинный и принадлежит именно той. Но якобы Марта о нем не знает. Документ был утерян отцом Марты давно, видимо, был украден сыном, мужем Юлии.

– Выходит, Марта – приемная дочь Эриха Эрбаха? А как же письма?

– Шульц пояснил, что Эрбах удочерил собственную дочь. Но как она попала в Штайнхёринг, загадка! Как раз ее и пытается решить Юлия, а с ней и Эрика с Куртом.