Жизнь взаймы у смерти Болдова Марина

Глава 39

Беркутов еще раз повторил вопрос менеджеру отеля – сдавал ли недавно ключи от номера Петер Шульц? Тот вновь отрицательно покачал головой, испуганно глядя поверх его головы. Беркутов резко обернулся – из лифта вышел Шульц, и, увидев его у стойки регистрации, свернул в коридор, ведущий к ресторану. Беркутов быстрым шагом отправился за ним. Бог свидетель, он хотел по-хорошему пригласить на беседу, пусть даже в холле гостиницы. Но теперь…

– Господин Шульц, не спешите так, – он догнал его уже у входа в ресторан.

– Вы не имеете права меня преследовать, господин следователь! Я – подданный иностранного государства.

– Вы в первую очередь юрист, господин Шульц, и поэтому должны бы знать, что я могу задержать вас на сорок восемь часов, сообщив факт и причину вашему консулу. У нас есть веские основания подозревать вас в причастности к убийству Марты Эрбах.

– Вы серьезно? – насмешливо проговорил Шульц, берясь за ручку двери.

– Вполне. Давайте не будем пугать персонал отеля. Вы сейчас добровольно проследуете за мной к служебному автомобилю, – твердо приказал Беркутов, которому надоело это бессмысленное расшаркивание.

Они уже миновали дежурного на входе в следственный комитет, когда позвонила Лиза. Выслушав ее, Беркутов недобро помянул начальство, так и не разрешившее передать дело Марты Эрбах Кораблеву. Не просто так же он просил освободить его, Беркутова, от следствия! Егор был уверен, не будь Огорелов другом Лизы, он допросил его с большей эффективностью еще при первой встрече. Парень все время что-то не договаривал, а давить не хотелось. Но чтобы тот унес с места преступления и спрятал орудие убийства, предположить не мог!

– Присаживайтесь, господин Шульц, – Егор указал на стул, на котором тот сидел несколько часов назад. – Не возражаете, беседа будет записываться на диктофон? Хорошо. Утром мы остановились на том, что ваш сын Герман находится в Германии. Повторю вопрос: вы в этом точно уверены?

– Да. И я вновь не понимаю, почему такой интерес к нему?

– У вас есть его фотография? На телефоне?

– Нет, конечно. Он взрослый мужчина, а не ребенок, чтобы я носил его изображение с собой. И мы довольно часто видимся.

– Кто тот собеседник, с кем вы общались в своем номере не более часа назад? Речь шла о медальоне Марты Эрбах, не так ли? И самое главное – почему вы за ним охотитесь? Из-за спрятанного внутри шифра к замку сейфа? – не дал опомниться Шульцу Беркутов, внимательно наблюдая за его реакцией.

– Максимилиан все слышал? – побледнел разом тот.

– Да. Как и то, что вы грозились его убить, господин Шульц.

– Я погорячился, вы должны понимать.

– Рассказывайте все по порядку, возможно, это смягчит наказание вам за соучастие в убийстве Марты Эрбах.

– Он не должен был ее убивать. Даже речи не шло о физическом насилии, но Герман очень невоздержан с детства. Мы пытались с женой как-то влиять на него, но лет с двенадцати он стал совсем неуправляемым. Я думаю, все произошло случайно. Марта могла спровоцировать его. Впрочем, подробности происшедшего он мне не раскрыл. Как получилось, что он убил ее, я не знаю.

– Марта Эрбах впустила его в квартиру сама. Почему, как вы думаете? Она знала его в лицо?

– Да, конечно. Как и то, что он нам не родной.

– Герман об этом знал?

– Да, мы ему сказали, когда он посещал еще начальную школу. После этого он начал нам дерзить, огрызаться. Но учился при этом неплохо, позже поступив в Берлинский технический университет. Образование он получил, я устроил его в крупную компанию. Мы вздохнули с облегчением, думая, что Герман взялся за ум.

Как-то даже привел в дом девушку, представил как невесту. Мы обрадовались, я дал денег на кольцо, довольно крупную сумму. Мы слишком поздно поняли, что помолвка была всего лишь спектаклем. Эйфория длилась недолго, он начал играть в покерном клубе. Бывают игроки, которым сопутствует удача, Герман же проигрывал практически всегда. После его визитов из дома стали пропадать вещи. Когда мы его уличили, он даже не отпирался. Наконец дошел до того, что проиграл очень крупную сумму. На этот раз ему пришлось скрываться. И он приехал к нам. Поверьте, я не могу собрать и треть суммы, что он должен.

– Ваш сын не работает?

– Его уволили поочередно с двух мест. Причина одна – бесконечные опоздания и пропуск рабочих дней. Мы совсем отчаялись, но моя мать неожиданно предложила выход из положения. Да, моя мать, в девичестве Оксана Андреевна Милашенко, жива по сей день и обладает более ясным умом и памятью, чем мой приемный сын!

Маме было тринадцать, когда к соседям, еврейской семье Шацких, в гости из Москвы приехала Клара Штурм. И буквально через две недели в Гродно вступили немецкие войска. Вскоре соседей, включая и гостью, отправили в гетто. Но спустя некоторое время Клара вернулась в квартиру. Ей выдали аусвайс, она вышла на работу в немецкий госпиталь. Клара оказалась фольксдойче, у нее в паспорте стояла национальность «немка». Моя мать помнила, как презирали Клару все знакомые. А после того, как стало ясно, что она ждет ребенка от немецкого офицера, то есть от Эриха фон Эрбаха, ее возненавидели.

Бабушку вывезли на работы в Германию еще в сорок первом году. Моя мать, едва ей исполнилось четырнадцать, тоже была поставлена на учет и не сомневалась, что ее ждет та же участь.

После рождения дочери Эрбах приказал ей помогать Кларе. Это было несложно.

Клару арестовали, когда девочке исполнился месяц. Но предшествовала аресту ссора между Кларой и мужем. Немецкий мама уже тогда понимала хорошо – в польской гимназии, где она училась до тридцать девятого года, когда Гродно стал советским, язык преподавали с начала обучения. Эрбах обвинял жену в краже медикаментов для партизан. Самое удивительное, что Клара даже не отрицала этого. Тогда мама поняла, как все ошибались на ее счет, считая предателем. Она испугалась, когда Эрбах приказал им всем срочно собирать вещи – он намеревался отправить Клару с ребенком и ее, Оксану, в Германию к родственникам.

Они сидели на узлах, ждали машину, когда пришли офицеры гестапо и увели Клару. Мама осталась с маленькой Мартой в доме. Немного успокоило то, что обращались с Кларой вежливо, офицер вел женщину к машине, придерживая за локоть.

За пособничество партизанам грозила смертная казнь. Мама не знает, каким образом Эрбах добился лишь отправки жены в концлагерь. Прошло меньше недели со дня ареста, Эрбах приказал моей матери быстро собрать девочку в дорогу и добавил, что она едет с ним и дочерью в Германию.

Она вошла в спальню, чтобы сказать, что готова, и увидела, как Эрбах складывает небольшие мешочки в саквояж. Она узнала их. Шацкий был ювелиром, его жена шила эти мешочки для украшений, которые он делал в своей мастерской. На каждом золотыми нитками была вышита буква «S». Мама сразу поняла, что Эрбах собирается увезти отобранные у ювелира изделия. То, что среди них есть украшения, принадлежавшие некогда членам семьи русского царя, она узнала позже…

Эрбах привез их в замок к отцу. Оставив мою мать с ребенком в большом зале, удалился к нему в кабинет. Девочка спала, но вскоре проснулась и принялась плакать. Моя мать решила поискать прислугу и, проходя мимо кабинета, услышала, как Эрих говорит о царских украшениях отцу. Да, она подслушала! И еще он что-то сказал об алмазах, но мама побоялась быть обнаруженной, поэтому двинулась дальше по коридору.

– Вы знали, где спрятаны ценности?

– Нет, но предположения были. Эрих Эрбах доверял мне. Я знал, что во многих комнатах есть тайные хранилища. Местоположение некоторых мне было известно. В большинстве хранились документы, в частности те, что касались матери Марты. После смерти ее отца я хотел забрать папку с бумагами, у меня был дубликат ключа, но ее в сейфе не оказалось. Из дальнейшего общения с Мартой я понял, что забрала их явно не она. Я подозревал ее брата Франца, тот часто оставался в комнатах в одиночестве.

Текст завещания Эриха фон Эрбаха был простым: сам замок и все, что в нем, доставалось Марте. Он так и не простил сына за то, что тот женился на русской танцовщице. Как когда-то его отец не простил ему женитьбу на советской партизанке Кларе Штурм. Семья Франца Эрбаха не имеет ничего, кроме дома и галереи. Впрочем, блаженную Юлию, запуганную мужем и Мартой, не интересуют ни замок, ни антикварная мебель, ни голландские гобелены. Максимилиан, к его несчастью, весь в мать. Но судьба уготовила все ж подарок – владельцем родового наследия ему быть! А о русских украшениях он не знает ничего.

Герман сейчас уже на пути в Германию. Я понимаю, доказательств убийства Марты именно им у вас нет, орудие преступления не найдено. Вам нечего предъявить ни ему, ни мне!

– На ближайший рейс ваш сын не зарегистрирован, господин Шульц.

– Откуда вы… значит, ваши люди уже в аэропорту?! Герман не отвечает на звонки, я думал, он в лайнере…

– Когда он сменил сим-карту, господин Шульц?

– Сегодня утром купил новый смартфон и карту.

– Номер?

– Зачем вам? – занервничал Шульц. – Ну хорошо, вот, пишите.

– Спасибо, – Беркутов взял ручку. – А орудие убийства нашлось. К счастью, тот, кто его унес с места преступления, решился его отдать. Думаю, мы найдем на сувенире отпечатки пальцев и Германа Шульца. Кстати, вы не в курсе, почему ваш сын представляется фамилией Волошин?

Беркутов с удивлением заметил, что тот резко побледнел. С испугом глядя на него, Шульц поднялся со стула.

– Нет, – произнес он тихо. – Я могу идти?

– Да, вот пропуск, – Беркутов протянул подписанный бланк. – Просьба из города не уезжать. Если сын выйдет на связь, в ваших интересах сразу сообщить мне.

Шульц согласно кивнул в ответ и вышел из кабинета.

«Кажется, моя догадка насчет Германа Волошина-Шульца верна. Возможно, ситуацию прояснит Максимилиан. Или, скорее, его мать Юлия Эрбах», – решил Беркутов, убирая папку с делом Марты Эрбах в сейф.

Глава 40

Юлия смотрела на эту красавицу на экране монитора и поверить не могла, что та – родная племянница Марты. Ни одной общей черты лица! Когда Макс прислал на электронную почту ссылку на статью в журнале «Самара в лицах», она не сразу догадалась, зачем это ей. Сын пояснений не дал, но позже пришло сообщение от него: «Катя – моя сестра!»

Статья была от августа прошлого года, журналист Матвей Роговцев писал о музыкальном семейном ансамбле Веры Бражниковой, известном во многих городах мира, но не признанном чиновниками от культуры родного города. Подпись под одним из снимков сообщала, что на фото Катерина Шторм, старшая приемная дочь Бражниковых. Молодая женщина обладала мягкой славянской красотой, Юлия невольно залюбовалась и сразу же решила, что та наверняка добра, но ранима. Вновь как-то нехорошо вспомнив Марту с ее обычной внешностью, далеко не красавицу, дочитала статью до конца и задумалась. Ее сын наверняка обрадовался появлению сестры в его жизни, но то, что та является законной наследницей Марты Эрбах, в голову ему не пришло.

Впрочем, если речь идет лишь о замке, то разделить расходы на его содержание Катерина вряд ли захочет. Продать же этого монстра практически невозможно! Но, рассуждая логически, убийство Марты оправдать наличием такого сомнительного наследия, сложно. Пока Юлия даже представить не могла, кому выгодна смерть старухи. Выходило, лишь только ей, Юлии, и сыну. Загадочно! Они оба находились в день убийства здесь, в Германии. То, что Макс мог нанять киллера, и вовсе глупость – он спокойно мог лишить тетку жизни, не выезжая за границу!

Юлия услышала сигнал вызова скайпа и нажала соединение.

– Мама, добрый день! – Макс, улыбаясь, приветственно помахал рукой.

– Здравствуй, сын. Ты не в отеле? – она с удивлением разглядывала книжные полки и портрет какой-то женщины в рамке за спиной сына.

– Я у Кати! Сейчас она принесет из кроватки маленького Алекса, твоего внучатого племянника! Ты познакомишься с ними, пусть пока и виртуально! Но пока ее нет, я расскажу тебе, что произошло за последние часы. Похоже, к убийству тети Марты причастен Петер Шульц! Я случайно подслушал его беседу с каким-то человеком о пропавшем медальоне. Следователь полагает, что этот человек – сын Шульца. Ты знакома с ним?

– Нет, Макс, я лишь недавно от Эрики узнала, что тот взял из приюта мальчика и воспитал его. Оказывается, Эрика была невестой Петера! Он сам отказался от нее буквально перед свадьбой.

– И сколько этому мальчику сейчас лет?

– Двадцать семь… – Юлия вновь почувствовала, как сжалось сердце.

«Что же это такое! Да, Герхарду исполнилось бы в этом году столько же, но его нет! Почему же так больно до сих пор?!» – она глубоко вздохнула.

– Мама? О чем задумалась? – сын смотрел на нее встревоженно.

– Получается, сын Шульца – ровесник твоего старшего брата, Макс. Просто вспомнила Геру малышом, каким он был, когда погиб.

– Мама, не грусти. У тебя есть я! – улыбнулся Макс. – А вот и Катя с Алексом.

«Мадонна с младенцем!» – первое, что пришло в голову Юлии, когда на экране появилась молодая женщина с сыном на руках. Оба улыбались, и удивительным было то, насколько похож был ребенок на мать!

– Мне очень приятно видеть вас, Катя! Надеюсь, когда-то мы встретимся в реальной жизни. Зная своего сына, могу утверждать, что он уговорит вас приехать к нам, как только малыш немного подрастет.

– Ему нет еще и девяти месяцев, Юлия Александровна! – еще шире улыбнулась ей Катя, а она подумала, что хотела бы иметь такую дочь.

– Когда он будет готов к путешествию, решать тебе. А я буду ждать!

– Простите, Алекса пора кормить. Пока прощаюсь. Всего доброго!

– Пока-пока, – помахала Юлия рукой, и на экране вновь появилось лицо сына. – Макс, теперь рассказывай обо всем подробно. Начни с того, как Марта оказалась в этом городе? И откуда у тебя адрес Кати?

– В Москве на Марту работал поисковик, частный детектив, которого нашел ей я в интернете. Если бы Марта знала русский язык, она не взяла бы Шульца! Хотя я думаю, он напросился в поездку сам, преследуя свои цели. Не знаю, заподозрила ли она что-то, но, собираясь в Самару, Шульца отправила домой.

– Да, в день смерти Марты он был здесь, я помню.

– Он – да. Но, видимо, сын «сменил» его, прилетев в Самару. Я понял, их целью был медальон тети Марты, в котором лежал клочок бумаги с шифром от замка сейфа. Что в этом сейфе, я не знаю! Видимо, что-то очень дорогое, чем можно завладеть и продать или как-то еще воспользоваться. Тетушка никогда не упоминала о каких-то ценностях, хранящихся в замке. Но! В день похорон моего отца я имел с ней необычную беседу. Она сообщила, что нашла какую-то вещь, указывающую прямо, где ей искать мать. Сейчас я знаю, что этой находкой был медальон с портретом. На обороте фотографии женщины имя, дата и город – Москва. Поэтому тетя Марта в первую очередь направилась в столицу России.

– О чем вы еще говорили в тот день?

– Она попросила меня поделиться наследством с родственниками, если таковых найдет. Я охотно согласился. Катя – дочь Эльзы, младшей родной сестры тети Марты. Сведения о ней раздобыл поисковик, следы вели в Самару. Вот тетушка и приехала сюда, чтобы встретиться с Эльзой или ее детьми. Но не успела. Адрес Кати детектив сообщил мне буквально полчаса назад! Я сразу отправился к ней!

– Значит, убил Марту сын Шульца? Как его имя, Макс?

– Герман. Но ему не повезло сразу. Убив Марту, забрать медальон, видимо, не успел, в квартиру зашел переводчик, с которым та общалась. Он-то и похитил его у мертвой тетушки!

– Странно… ему-то он зачем? А Германа задержали? Откуда известно, что там произошло?

– Я не знаю пока. Следователь при мне направил полицейских в аэропорт. Возможно, Герман уже в полиции. Мы с Катей идем к следователю к пяти часам. Картина убийства стала ясна, когда переводчик признался в краже. Он вернул медальон и рассказал, как заметил за шторой мужские кроссовки, понял, что убийца еще в комнате, испугался и убежал…

Мама, а я, кажется, знаю, где находится этот сейф! Обнаружил его еще в детстве, когда играл в кабинете деда. Но тогда открыть его не смог! Ты меня слушаешь?

– А где сейчас Шульц? – не ответила Юлия на вопрос сына. – Мне нужно с ним срочно поговорить.

– Думаю, в полиции. Зачем он тебе? Шульц – соучастник преступления! Будет отвечать за убийство вместе с сыном. Да! Вот еще что! Герман попытался через подругу переводчика подобраться к нему самому, с целью завладеть медальоном, не иначе! Он начал ухаживать за девушкой, представившись Германом Волошиным…

– Как ты сказал?! – сильная боль в сердце заставила Юлию застонать в голос.

– Мама! Что с тобой? Сердце?! Дома есть кто-нибудь? Позови горничную! Что ты молчишь! Мама!

Испуганное лицо сына было последним, что увидела Юлия, прежде чем потерять сознание. «Не может быть… этого не может быть…» – успела подумать она.

Глава 41

Герман сидел за столиком кафе на окраине города, куда его привез трамвай номер двадцать два, первый, что пришел на остановку общественного транспорта у центральной площади.

После разговора с отцом он со злостью закинул в мусорную урну телефон, уже третий за несколько дней пребывания в этом городе, выругался, мешая русские слова с немецкими, и подумал, что решать, что делать дальше, будет сам. Никуда он не улетит, пока отец здесь. Герман был уверен, что тот его не сдаст, потому как соучастник преступления! А так – никто его не ищет. Нашли бы давно, он был рядом с этой девчонкой, дочерью следователя, разыгрывал влюбленного. Возможно, продолжил бы и дальше, если б не отпала надобность в информации, получаемой от нее. Да, подобраться к этому парню не удалось, не успел. Уплыл медальон, а с ним и шифр от сейфа.

Герман сейф в замке нашел, но отцу об этом докладывать не собирался. Он нашел и ключ, но хранилище оказалось «русской матрешкой» – открываешь емкость, а там еще одна. Уже с кодовым замком. Уверенность, что за ним его спасение, была полной. Старуха наверняка не стала убирать ценности в другое место – более надежное найти трудно. Если только в банк… да, об этом он не подумал! Отец наверняка тоже.

Герман теперь знал, чей он сын. Впрочем, в детстве даже не интересовался, вполне удовлетворившись ответом отца, что взяли его из приюта, когда ему не исполнилось и двух лет.

Любили его в приемной семье? На этот вопрос ответа не было. Бабушка относилась немного теплее, чем мать с отцом. Баловала вкусной русской едой: оладьями с вареньем и пельменями. Давала деньги на мелкие расходы, не спрашивая, на что именно он собирается их потратить. Перед родителями Герман отчитывался о каждой покупке, даже если это были леденец или бутылка колы. И каждый раз выслушивал нотации от матери – как нужно экономить, чтобы вырасти хорошим хозяином. А он не собирался жить на их землях, сажать что-либо, кормить живность и свору собак, которых ненавидел – приемная мать была заводчицей немецких овчарок.

Он видел, что отцу эти псы тоже не нужны, он был поверенным семьи, владевшей землями, на нескольких гектарах которых арендатором был еще старый Шульц.

Герман порой удивлялся, насколько разными были мать и отец. Он не понимал, как тот мог жениться на этой некрасивой женщине, интересы которой были ограничены забором их фермерского хозяйства. Она не смотрела телевизор, книги в руках, видимо, никогда не держала, а за компьютером была замечена им лишь раз – когда методично протирала влажной салфеткой поочередно все кнопки клавиатуры.

Однажды он сбежал из дома, когда мать упрекнула, что совсем не помогает ей с собаками. «Это наше обеспеченное будущее, Герман! Твое, кстати, тоже!» – зло бросила она, когда он отказался чистить вольеры. «Я не собираюсь возиться с собачьим дерьмом!» – ответил он и заработал оплеуху. Ему было четырнадцать, он мнил себя взрослым, мать не любил и не боялся, поэтому развернулся и ушел. Мопед, на котором ездил в школу, стоял в гараже. Взяв из дома лишь куртку, поехал в город, к однокашнику. Не имея понятия, примут ли его там хотя бы на ночь, Герман всю дорогу недобро поминал приемную мать, отвесившую унизительную пощечину.

Нужно было, чтобы в это же время возвращался на ферму отец. Они встретились на дороге, Герман на сигнал его автомобиля остановился, собираясь что-нибудь соврать. Но неожиданно выложил правду. «Не хочешь в навозе всю жизнь копаться – учись! – пожал плечами отец. – А сейчас у тебя есть выбор: вернуться домой под нашу опеку или через пару дней быть направленным в новую приемную семью. Не факт, что тебе там будет лучше. У нас ты один, а в семьях профессиональных опекунов детей около десятка».

Уверенный спокойный тон, каким было это сказано, право выбрать самому, а главное, ни слова упрека – и Герман молча развернул мопед в обратную сторону.

Видимо, отец что-то сказал матери, но больше та к работе в собачьих вольерах его не принуждала. На полях выращивали кукурузу и рапс нанятые работники, коровником управляла мать с молодой помощницей, домашнее хозяйство твердо вела бабушка. Герман решил последовать совету отца и взялся за учебу.

Будучи уже взрослым, понял, что приемные родители выбрали правильную тактику его воспитания – невмешательство. Видимо, его неуправляемость с раннего детства, нежелание подчиняться порядку, вынудили их отступить.

Возможно, он мог бы стать хорошим специалистом, окончив технический университет и работая в компании, куда попал по рекомендации одного клиента отца, но влюбился. Ева Краузе, взбалмошная, красивая дочь владельца сети ресторанов, с первого дня вовлекла его в бурлящий поток тусовок, часто оканчивающихся полной потерей ориентации в пространстве и чувства времени. Он с трудом просыпался по утрам, часто опаздывая на службу. Когда ей наскучило праздное шатание из клуба в клуб, она вдруг бросила его, прямым текстом заявив, что надоел. Он обозлился ненадолго, но, заподозрив, что не все так просто с такой резкой его отставкой, решил выяснить отношения.

Ева плакала, а Герман в растерянности смотрел на любимую девушку, не зная, чем помочь. Только сейчас он понял все – длинные рукава рубашек, любимых ею, бледность кожи, секс только в полной темноте… А он думал, пусть у нее причуды, она же с ним!

Она сказала, что отец выгнал ее, отобрав машину, карту и телефон. Как щенка на улицу. Но не сказала, что тот предложил альтернативу: клиника и полное выздоровление. Герман поздно понял, что от него ей нужны были лишь деньги на наркотики…

Идею представить ее невестой подала Ева. А он искренне посчитал, что деньги, данные отцом на покупку обручального кольца, она хочет использовать для покупки якобы выписанных врачом антидепрессантов. Чтобы легче перенести отказ от наркотиков. Наивный сельский парень, он никогда ранее не сталкивался с наркоманами. И был прост и глуп. А Ева жить не могла без сложно выстроенных комбинаций с непредсказуемым концом. Нет, дозу на эти гроши, как она выразилась, не купила – убедила его, что непременно выиграет в карты больше, мол, кто не рискует…

Они разделили фишки поровну. Да, она выиграла, забрала выигрыш и… ушла. А Герман даже не заметил, когда. Страсть по Еве отошла на второй план, главной в его жизни стала игра.

Вот тогда он понял, что такое азарт. Жажда без удовлетворения, сладкий грех падения в бездну и полное отсутствие здравой мысли…

Ева была забыта. Отец начал догадываться, что не все гладко в его жизни, когда он продал свой ноутбук.

Герман не знал, что его давно «пасли», чтобы развести на крупную сумму. Подставился сам классически, когда, выиграв, не ушел. А потом стало поздно: «добрый» кредитор давал в долг, глядя сочувственно, но очередную расписку прятал в карман с довольной улыбкой. А Герману было уже все равно…

Три дня, милостиво выделенные на погашение долга, прошли. Его били молча, короткими ударами вышибая надежду, что все как-то решится само собой. Тогда зализывать раны он уехал на ферму приемных родителей…

Деньги на карте, выданной отцом для поездки в Россию, еще оставались, и Герман, допив кофе и перекусив, решил найти место для ночлега. Машину каршеринга он благоразумно сдал еще в тот день, как расстался с Лизой. В гостиницу идти глупо, хостел не для него, слишком людно, а квартиру снять дня на три реально.

Эти доски с наклеенными объявлениями вызывали чувство брезгливости. Но Герман уже понял, что именно там можно найти подходящее ему сейчас предложение. «Однокомнатная квартира, этаж первый, окна на улицу, меблирована…» – прочел он и оторвал клочок бумаги с номером телефона.

Он купил самый дешевый смартфон, коверкая русские слова, уговорил случайную девушку на свой паспорт приобрести ему сим-карту и отправился на встречу с хозяином своего будущего пристанища. Нет, четкого плана, как действовать дальше, не было. Но для начала нужно как-то выйти на наследника тетушки Марты. Герман скажет ему, где сейф, отдаст ключ, который унес из замка с собой. Конечно, за определенное вознаграждение. Сумма долга плюс немного еще. Чтобы отыграться. На этот раз эмоции в сторону. Только ясная голова и холодный расчет…

Глава 42

– Огорелов, почему ты такой гад? – Нелли накинула халат, встала с постели и потянулась к пачке сигарет.

– Любимый гад, заметь, – тот довольно хмыкнул и ухватился за шелковый поясок, потянув его на себя. – Много куришь, Нелка, как врач говорю. Иди лучше сюда.

– Нет, сейчас Шурка вернется, одевайся быстро, – Нелли бросила взгляд на часы.

– И что? Родители любовью занимались, что ж такого? – вкрадчиво произнес тот, сыто потягиваясь. – Слушай, Нелка, я и забыл, какая ты…

– Огорелов, собирайся, я сказала! Ну случилось, не строй иллюзий. У меня муж!

– А я кто? Муж и есть… Твой немчик не узнает ничего, что ты так переполошилась?

– Бывший ты… муж! И слава богу. Поистрепался ты, Огорелов, за то время, что мы не вместе. Живот отрастил – не мешает?

– Не мешает! – зло бросил тот, резко вскакивая и натягивая джинсы.

– Вот и ладненько, – Нелли, сделав затяжку, усмехнулась: настраивать сама себя против Огорелова она за годы их брака научилась мастерски.

Даже понимая, что такая самозащита рано или поздно даст срыв, выуживала из памяти все дерьмо, связанное с ним, припоминала всех его девок, унижение, что испытывала, и становилось на время легче. Но, как говорила всегда Алена, Огорелов – ее, Неллин, хронический диагноз. Неизлечимо, нет лекарства. Есть приступы и ремиссия. Иногда стойкая – больше месяца. Чаще на третий день после ухода Огорелова из дома ее накрывало. Бывало, Огорелова Алена вызывала ей как скорую помощь.

С годами приступов стало меньше, сумасшедшая любовь приобрела налет брезгливости – Нелли не могла преодолеть отвращения к его телу, побывавшему в чужих руках, соития в знак примирения происходили торопливо, виновато с обеих сторон. Огорелов, смущаясь, отмывал свой грех измены, она же чувствовала себя неуютно из-за того, что не может расслабиться. Принимая душ, долго потом не выходила – скрыть телесное неприятие мужа становилось все труднее.

А что делать с сердцем и душой, не знала. Тянуло к нему страшно, не хватало понимающего взгляда, ласковых слов и легких дружеских объятий, когда было муторно на душе из-за ссоры с начальством или стычки с подрастающим Шуркой. Она всегда звонила ему, где бы он ни был, настаивая на совместном решении конфликта с сыном. И хотя отцом он был так себе, мог одной фразой перенаправить ее мысли в позитивное русло, после чего ей становилось легко и радостно – оказывается, все так просто! А она себя накрутила… Благодарно целуя Огорелова в лысеющую макушку, с шумом втягивала запах – родной, знакомый. От этого кружило голову, слабел разум, руки сами по себе тянулись к пуговицам его рубашки. Голос мужа становился хриплым, дыхание временами замирало, отчего вместо слов вырывались всхлипы. Обхватывая талию, он резко усаживал ее на колени, свободной рукой помогая справиться с его одеждой. Снять с нее домашний балахон и отнести ее в спальню было делом пары минут. Или секунд, этого они уже не замечали…

И тут она почти впадала в ступор: прикасаясь к его коже, невольно отодвигалась, отбрасывала в сторону его руку, нагло осмелевшую в страсти. Включался вдруг рассудок, словно вспыхивала яркая лампочка, Нелли машинально подчинялась движениям мужа, не испытывая ни желания, ни даже легкого волнения.

Потом не могла дождаться, когда же он уйдет к своей… не важно, лишь бы из их общей некогда постели – вон.

Наконец наступил тот день, когда она твердо указала ему на выход, поблагодарив сухо за деньги для сына и полезный совет по его воспитанию. Пубертатный возраст Шурки прошел, хлопот с ним стало меньше, Огорелов стал приходить реже. Нелли решила, что теперь свободна…

Скорее угождая социуму, а не следуя своему желанию, она завела мужчинку. Именно завела, как комнатную собачку для того, чтобы было кого приласкать или пнуть – по обстоятельствам. Мужчинка был изгнан женой, детьми не обременен, из недвижимости имел комнату в коммуналке. Встречались редко, но на людях. Продемонстрировав «своего» (а внешностью тот обладал приятной) дружному бабскому рабочему коллективу, Нелли соглашалась провести с ним ночь в его квартире при условии, что сосед, водитель скорой, на дежурстве. Ночь казалась длинной, терпеть до утра сопение чужого мужика не хотелось, и она вызывала такси, давая щедро чаевые.

Хватило ее ненадолго. Стерла из памяти любовника как ластиком, легко и без сожаления, словно тот был нарисован простым карандашом.

Нынешний муж Аксель Морланг при первой же встрече вызвал интерес. Подвижный и эмоциональный, остроумный немец сумел убедить ее, что разница в возрасте – не помеха счастью. Сказано это было просто, без патетики, с нежными нотками в голосе и легким прикосновением к Неллиной щеке. Она замерла на мгновение, накатило что-то родное, далекое, из прошлой их с Огореловым жизни, и она не устояла. Одно свидание, сутки вместе, и вся жизнь впереди, повторяла она для себя вновь и вновь, осознавая, что меняет судьбу кардинально: чужая страна, нравы и традиции. «Алена, а не поздно мне?» – вопрошала она у той, сомневаясь. «Забудь Огорелова, Нелька, вытрави его из себя, выдави сразу, без остатка, и наслаждайся молодым мужем!» – приказала Алена, слегка злясь на нее.

Наслаждаться жизнью без Огорелова не получалось…

Сейчас, глядя на голую спину бывшего мужа, усыпанную веснушками, она вспомнила гладкую загорелую кожу Акселя, широкие накачанные плечи регулярно занимающегося спортом мужчины и поняла, что Огорелов сдал последнюю позицию, теперь она «сотрет ластиком» из своей жизни и его. Все, чужой, сам виноват…

– Закрой за мной, – Огорелов даже не повернул головы в ее сторону. – Когда возвращаешься к своему немцу?

– Завтра в Москву, день-другой там. Потом домой. К Козловым заеду, давно не виделись, – Нелли затушила сигарету.

– Домой… дом твой здесь! Где сын!

– Не начинай, – равнодушно огрызнулась Нелли.

– Ладно, я пошел, деньги на адвоката кину тебе на карту. Телефон ты записала. Корсун[14] – юрист опытный, Шурке поможет наверняка.

– Пациент твой?

– Дочь его оперировал лет семь назад…

Нелли подумала, что по привычке все еще интересуется делами бывшего мужа. Нет, до конца не вытравить, но ничего и не вернуть. Но прав Огорелов – гад он, но все еще любимый…

Она закрыла за ним дверь, но ушла недалеко, остановил звонок.

– Я правильно разглядела спину – Огорелов? – Алена смотрела с осуждением.

– Да, принес координаты адвоката для Шурки, – отвела она взгляд.

– А по телефону никак?

– Я не приглашала его, если ты об этом, – вяло отбивалась Нелли.

– Ну да… «не виноватая я, он сам пришел», – Алена прошла на кухню, выложила из пакета шоколадный рулет. – Все было? Все, по глазам вижу. Нелька, ты тряпка, уж прости. Больно за тебя… Ладно, ставь чайник. Будем компенсировать недостаток гормона счастья поеданием сладкого.

Глава 43

Макс с ужасом смотрел на монитор – мама полулежала в кресле, глаза были закрыты. Она потеряла сознание, ей плохо, а он ничего не может сделать, лишь бестолково зовет на помощь.

– Что это? – Катя подошла незаметно и встала у него за спиной. – Макс, что с мамой? Звони же кому-нибудь! Что ты сидишь! У вас есть служба спасения? Звони!

Макс удивленно оглянулся, до него дошел смысл того, что она говорит. Схватив телефон, он набрал экстренный вызов. Уже четко объяснив ситуацию, бросил благодарный взгляд на Катю.

– Что ты ей сообщил такого страшного, пока меня не было?

– Катя, я не знаю! Говорили о Германе, сыне Шульца. Я ей пересказал лишь то, что перед этим говорил и тебе! А она вдруг побледнела и потеряла сознание… О, наконец-то! Грета, помоги маме! – закричал он на немецком, увидев, как в кабинет, осторожно приоткрыв дверь, заглянула горничная. Девушка подбежала к маме и тут же посмотрела прямо на него. – Грета, я вызвал помощь! Встречай!

Он видел, как девушка выбежала, вернулась, неся пузырек и ватный диск, смочила его в жидкости и поднесла к лицу матери. Та приоткрыла глаза.

– Мама, что с тобой? – спросил тревожно. – Скоро будет помощь, потерпи.

– Все нормально, Макс. Мне нужно полежать. Позже свяжемся. Не волнуйся, все в порядке, – она отключила скайп.

– Я ничего не понял. Не помню, чтобы мама хотя бы раз теряла сознание.

– Переволновалась, так бывает. Сколько ей лет?

– Сорок восемь.

– Она так хорошо говорит по-русски, практически без акцента. И ты тоже…

– Мама родилась в России. Она танцовщица балетной труппы, была на гастролях во Франции, Германии, отец увидел ее и влюбился. Так, по крайней мере, рассказывала мне она. Но странно, какой-то особенной любви отца к ней я не замечал. Мне кажется, не все просто в их отношениях. Как-то пробовал расспросить тетю Марту, но она лишь подтвердила, что любовь у отца была «безумной», как выразилась, при этом презрительно поджав губы. Он даже пошел против воли деда, из-за чего тот перестал с ним общаться. Впрочем, они встречались, хотя и редко. И я в замок приезжал нечасто.

– Почему? Дед тебя не признавал? Ты же ему родной внук!

– В первую очередь, для него я сын не немки. Глупость по нашим временам, но для него этот факт имел значение. Поэтому он все завещал Марте, а сыну, моему отцу – ничего.

– А Марта? Она тоже не признала твою маму?

– В общем-то, да. Они практически не общались. Но ко мне она относилась нормально. Мне иногда кажется, что Марта была не способна ни на любовь, ни на сострадание. Она получила прекрасное образование, но не помню, чтобы работала где-либо. Были у нее подруги, приятельницы или мужчины? Я ее знаю затворницей, живущей в старом замке, среди мебели шестнадцатого века, пыльных ковров и гобеленов. Она никогда не смеялась, я не слышал! А улыбка Марты напоминала скорее кривую ухмылку.

– Странно… зачем ей понадобилось, в таком случае, искать родных матери у нас в России?

– Странно уже то, Катя, что дед никогда не искал свою жену. И еще более странным мне кажется, что он не говорил о матери с Мартой. Уверен, она спрашивала его. Почему он молчал? Ну хорошо, первые годы после войны – объяснимо. Он сам мог не знать, что с ней стало после отправки в концлагерь. Скорее всего, считал погибшей. Допускаю, не хотел травмировать маленькую дочь сообщением, что ее мама погибла. Но когда Марта стала взрослой?

– Для него, нациста, жена была из лагеря врагов, раз помогала партизанам. Он просто вычеркнул ее из своей жизни и оградил тем самым свою дочь. И ты наверняка не знаешь, искал он ее или нет. Вы же с дедом не говорили на эту тему?

– Нет, конечно. Он умер, когда мне было всего шесть. Скорее всего, не искал. Он не сразу вернулся в Германию. После окончания войны был в советском плену и вернулся лишь в сорок седьмом. Думаю, ненависть к русским лишь усилилась. Прости…

– Все равно не понимаю, зачем твоя тетушка искала потомков матери? Ну вышла бы на меня… а по сути, я ей совсем чужой человек.

– В день смерти моего отца мы говорили с ней. Она сообщила, что кое-что нашла и теперь знает, с чего начать поиски матери. Сейчас я уверен, что нашла она сейф, а в нем – медальон с фотографией и шифром от внутреннего сейфа. Конечно, она открыла его. Видимо, там находится что-то очень ценное в материальном плане. Я понимаю, что она имела в виду, когда взяла с меня обещание разделить наследство с родственниками ее матери, если таковых найдет! А тогда я очень удивился: замок в упадке, средств к его восстановлению почти нет, что делить? Лишь расходы и хлопоты по содержанию…

– Мне ничего не нужно, Макс! – Катя с испугом посмотрела на него. – Никаких ценностей, включая те, из сейфа!

– Ну, Катя, не тебе решать сейчас, – он строго посмотрел на нее. – Я обещал разделить наследство, я сделаю это! Но для начала нужно открыть хранилище и выяснить, из-за чего такие страсти? Я понял, следователя Беркутова ты знаешь хорошо… кстати, ты обещала рассказать, откуда?