Письма из Лондона Робсон Дженнифер
Узнав, что на рождественский обед они едут в Эденбридж, Руби распустила старые кашемировые кардиганы, откопанные на чердаке Ванессой, и связала мужчинам шарфы. Они заявили, что в восторге от подарков, а Ванесса с дочерьми, в свою очередь, восхитились изящными кружевными шалями, которые она связала из халата тонкой овечьей шерсти, принадлежавшего когда-то сэру Николасу. В ответ она, к своему удивлению, получила в подарок авторучку от Кача, алмазную брошку от Ванессы, бутылку десертного вина «Сотерн» от Гарри и экземпляр «По ком звонит колокол» от Ви и Беатрис.
Последний подарок, который она открыла, был от Беннетта, и у нее, когда она его увидела, перехватило дыхание. Маленькая картина маслом, размером не больше листа бумаги для пишущей машинки, с видом на собор Святого Павла с берега Темзы. Огромный купол собора чуть не терялся в тумане дождливого дня.
– Я думаю, художник стоял на мосту Блэкфрайарс, – сказал Беннетт. – Но картина написана до строительства железнодорожного моста, значит, где-то около тысяча восемьсот пятидесятого года или даже раньше. Продавец больше ничего и не знал, а подпись мы не смогли разобрать. Так или иначе, надеюсь, она вам нравится.
– Нравится. Очень. – Руби могла бы сказать гораздо больше, но умолкла, чтобы не смутить их обоих. – Спасибо.
Когда все получили свои подарки, наступило время обеда, и они направились в столовую и там заняли места за просторным столом. Его полированная поверхность не была закрыта скатертью, но напротив каждого стула лежали кружевные салфетки, а в центре стоял в сверкающей хрустальной вазе букет хризантем. Тяжелые серебряные приборы лежали по сторонам бело-голубых фарфоровых тарелок, а над накрытыми блюдами поднимались аппетитные запахи.
Гарри устроил роскошный пир: жареный фазан, присланный родственником, имеющим охотничий домик в Шотландии, жареная картошка и брюссельская капуста с пугающим количеством бекона, приготовленные кухаркой. И, наконец, рождественский пудинг с тертыми яблоками, морковью и горсткой драгоценного изюма, и все это как следует сбрызнуто бренди, бутылку которого Беннетт обнаружил в самом конце шкафчика с напитками.
– Ну, приступаем к еде, а то пропустим королевское послание.
В три часа они собрались у радиоприемника в общей комнате, где все встали так, как их расставил Гарри.
– В мои времена мы слушали послания суверена стоя. Мы стояли и выпивали за него, когда он заканчивал речь.
– Так и поступим, Гарри. А теперь тише, а то не услышим.
И они стояли и слушали, и каждый раз, когда король замолкал, прежде чем произнести трудное слово, они все задерживали дыхание, но он справился с речью без особых затруднений. Руби не помнила, откуда она узнала о его заикании и тех мерах, которые он предпринимал, чтобы преодолеть свой недуг, и вот теперь эти меры, казалось, возымели действие[23].
– Как вы думаете, он сам пишет свои речи или нет? – спросила она.
Кач встряхнул головой.
– Сомневаюсь, что сам. У него для этого есть какой-нибудь конюший.
– Я думаю, эта речь была прекрасна, – сказала Ванесса.
– Ты так всегда говоришь, мама. И ты всегда говоришь, что он был так храбр, и так замечательно говорит, и всякое такое.
– Хватит, Би, – прозвучал голос Беннетта. – Твоя мать права. Речь была хорошая, и король хорошо ее прочитал. А вы заметили аллюзии на «Дуврский берег»?
Кач застонал.
– Ох, опять ты со своей поэзией.
– «Ни любви, ни жалости»? Это ясно, как божий день.
– О каком стихотворении вы говорите, Беннетт? – спросила Руби, ничуть не заботясь о том, что может выставить себя самой невежественной в мире.
– «Дуврский берег». Оно написано почти сто лет назад, хотя слова Мэтью Арнольда вполне можно отнести к нынешней войне. Вот несколько последних строк:
- Пребудем же верны,
- Любимая, – верны любви своей!
- Ведь мир, что нам казался царством фей,
- Исполненным прекрасной новизны,
- Он въявь – угрюм, безрадостен, уныл,
- В нем ни любви, ни жалости; и мы,
- Одни, среди надвинувшейся тьмы,
- Трепещем: рок суровый погрузил
- Нас в гущу схватки первозданных сил[24].
– Как это великолепно торжественно с твоей стороны, – заметила Ванесса, и Беннетт, немного смутившись, шутливо поклонился. От затянувшейся неловкости их спасло своевременное появление пирожков с фруктовой начинкой и чая. И только когда все получили свою порцию и лишь один пирожок остался на большом блюде, Руби заметила, что Беннетт исчез.
– Никто не видел, куда делся Беннетт? – спросила она Кача.
– Скорее всего, ушел в сад. А если не туда, то в библиотеку.
Она нашла его на том самом месте, где он спал, когда они приехали – сидел на скамье в облаке сигаретного дыма. За все время, что она его знала, он ни разу при ней не курил, и дымом от него никогда не пахло. Почему-то ее расстроило, что он курит, хотя дымила добрая половина ее знакомых.
– И с каких пор вы курите? – спросила она.
– Я почти никогда не курю, – сказал он. – Это дурная привычка, от которой я, как мне казалось, отделался много лет назад. – Он уронил сигарету на землю и растоптал ее каблуком. – Ванесса мне голову оторвет, если узнает. Курево убило дядю Ника. Бедняга сгорел за шесть месяцев. Тогда я и бросил курить в первый раз.
– Я вынуждена согласиться с Ванессой, – сказала она, садясь рядом с ним. – Если я посижу какое-то время рядом с курильщиком, мне потом становится плохо.
Он повернулся к ней и усмехнулся:
– Я и понятия не имел, что вы такое чувствительное существо, мисс Саттон.
– Почему вы убежали?
Улыбка сошла с его лица.
– Я никак не могу уловить настроение в то или иное время. Мне нравятся эти стихи, но с моей стороны было идиотизмом читать их вот так. Словно кто-то нуждается в напоминании о том, какой мрачной стала наша жизнь.
– Я бы не сказала, что это было идиотизмом. Хотя в послании короля чувствовалось немного больше надежды, чем в вашем стихотворении.
– Это очень похоже на вас, – пробормотал он. – Вы, писатели, всегда так романтичны.
Он запрокинул назад голову, она тоже, и они вместе стали смотреть в бесконечный звездный купол, накрывший вечернее небо.
– Наводит на разные мысли, правда? Насколько мы ничтожны. Как мало наши страдания и заботы значат для вселенной. Мы пылинки, и все наши мечты…
– Что наши мечты? – прошептала она.
– Они бессмысленны, верно? На то они и мечты. Я…
Руби ждала и ждала, молчание между ними натягивалось сильнее тетивы лука, и наконец она почувствовала, что больше не вынесет ни секунды.
– Когда вы снова уезжаете? – спросила она. Дурацкий вопрос, потому что он, конечно, ответил бы – скоро.
– Завтра.
– А к Новому году вернетесь? Ванесса так надеялась, что вы…
– Сомневаюсь.
– То, чем вы занимаетесь, опасно?
– Пожалуйста, Руби, не надо.
– Я же не спрашиваю, что вы делаете. Я только спрашиваю, нужно ли мне волноваться.
– Я не стою ваших волнений. Богом клянусь: не стою.
Она протянула руку в темноту, положила ему на колено.
– Это не в ваших силах – вы не можете приказать мне не беспокоиться.
– Вероятно, не могу.
– И что, как вы думаете, будет теперь? – спросила она, возвращая руку на свое колено.
Он, наконец, повернулся к ней лицом.
– Теперь – сегодня вечером? Или теперь – в ближайшем будущем?
– Второе.
– Понятия не имею. Разве что война не кончится в следующем году. Или даже еще через год. Все эти разговоры последних нескольких недель о том, что теперь все пойдет как по маслу, что летом мы устроим парад в Берлине – чистой воды вздор.
– Я никогда не думала…
– Если мы когда и высадимся в Европе, нам придется сражаться за каждый ярд, за каждый дюйм земли. Грядущие годы будут кровавыми, а мы еще даже не начали осознавать всех ужасов, которые происходят с гражданским населением на территории стран Оси. Та статья, что вы напечатали в «ПУ» о нацистской программе эвтаназии – это всего лишь вершина айсберга. Если бы я сказал вам все, что знаю, вы бы перестали спать.
– Беннетт, сегодня Рождество, – взмолилась она, ее сердце сжималось от тревоги за него. Неужели он не может снять груз со своих плеч, пусть хотя бы на несколько коротких часов?
– Я знаю, знаю. Но как я могу найти в себе место для радости, когда я знаю то, что знаю? С какой стати мне переживать о том, что курение может меня убить через двадцать лет?
– Об этом переживаю я, – прошептала она. – А поводы для радости все равно есть и сейчас.
– Назовите хоть один.
– Рождественский пудинг, который на вкус совсем как настоящий. Шарфики ручной вязки. Небо, усыпанное звездами. Друзья, которые вас любят.
– Не надо. Пожалуйста… не надо.
Ответить ему после этого так, чтобы не дрожал голос, было нелегко.
– Что ж, не буду. Но веселого Рождества. Но счастливого Рождества.
Он ответил ей не сразу, а просто сидеть, ждать и думать, что происходит в его голове, было невыносимо. Она встала, собираясь уже поспешить в тепло и беззаботность гостиной, к друзьям, которые ждут их, но почувствовала, как он схватил ее за рукав.
– Руби… постойте. Я прошу прощения.
Он поднялся на ноги и мимолетно поцеловал ее, на миг, не более, прикоснувшись своими губами к ее губам.
– Счастливого Рождества, – прошептал он.
И тут же исчез, проскользнул через штору затемнения и вошел в дом, а она осталась одна в саду, в этом своем перевернутом мире, под защитой одних только звезд.
Часть третья
В «Савойе» вечером в понедельник американские корреспонденты всем подняли настроение, похлопывая людей по спинам и подпевая «О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах…»[25] Вечером в четверг не было ни веселья, ни пения. Повисло ощущение, что с этого момента война станет еще более жестокой, что продлится она дольше, чем предполагают люди, что этой стране и Америке может достаться так, что потеря одного-двух крупных кораблей будет казаться мелочью.
Молли Пантер-Даунс,колумнист газеты «Нью-Йоркер».(20 декабря 1941)
– 19 –
Апрель 1942
Часы показывали шесть. Был вечер пятницы, конец долгой недели, на которой почти не было хороших новостей, когда зазвонил телефон на столе Руби.
– «Пикчер Уикли», Руби Саттон слушает.
– Руби, это Дэн Мазур. Как поживаешь?
В последний раз она видела своего коллегу из «Америкен» на прощальной вечеринке. Он тогда напился до чертиков и собирался затолкать одну из секретарш в гардеробную нишу. Она почти забыла о его существовании.
– Прекрасно, спасибо. Ты когда сюда приехал? Я так полагаю, ты звонишь из Лондона.
– Конечно. Прибыл пару дней назад. Ну и пароход – ад кромешный. Не понимаю, почему они не наскребли денег на самолет. Но дело не в этом. Я тут в одном занюханном отеле на Кокспур-стрит, черт его знает, где это…
– Возле Пиккадилли, – сказала она ему. – Этот отель должен быть не из самых плохих. За углом наше посольство, а чуть дальше – Уайтхолл.
– Ну, тебе виднее. Я, по правде говоря, пока еще не выходил из отеля. Так о чем это я? Ах да… Митчелл сказал, чтобы я нашел тебя. Сказал, ты можешь меня просветить немного, как тут дела делают. Я знаю, ты сидишь на женских страницах и все такое, но…
– В «Пикчер Уикли» нет женских страниц, Дэн. Я пишу те же статьи, что и все остальные. Я уж не говорю о моей колонке в «Америкен».
– Я бы не брал это в расчет. Во время войны нет места для пустяков. Митчеллу нужно что-то серьезное, а не…
– Я бы не стала называть репортажи о Блице пустяками, Дэн.
– Ну, хорошо, хорошо, успокойся. Я ничего обидного не имел в виду. Так что скажешь? Не хочешь где-нибудь встретиться?
– Как насчет вечера понедельника? – предложила она, поразмыслив. Ей пришлось сжать зубы и напомнить себе, что он коллега и с ее стороны помощь ему будет проявлением простой вежливости и любезности. Не то чтобы он когда-либо был вежлив и любезен с ней. Она вдруг вспомнила, как он один раз с наглой ухмылочкой потребовал, чтобы она налила ему кофе, хотя кофеварка стояла от него на расстоянии вытянутой руки.
– Я смогу уделить тебе время после работы. Неподалеку от тебя есть «Лайонс Корнер Хаус», это на пересечении Ковентри и Руперта. Я буду ждать там тебя в половине седьмого.
– Ну вот, это уже похоже на план. До встречи.
В понедельник она ушла с работы пораньше, объяснив Качу свои обязательства перед коллегой.
Кафе было набито по самые балки, и, судя по тому, что увидела Руби, война никак не отразилась на этом бизнесе. Помогло делу и то, что пайковые нормы не распространялись на рестораны, а поскольку стандартное меню укладывалось в приемлемые один и шесть, заведение пользовалось успехом как среди семей, так и среди молодых пар. Она, случалось, заходила сюда, в последний раз с Вай, на которую произвела впечатление черно-белая униформа официанток и их изящные шапочки. По какой-то забавной причине их называли «кузнечиками» – возможно, они заслужили это прозвище тем, что со скоростью кузнечиков перепрыгивали от одного стола к другому.
В двадцать минут седьмого Руби заказала чашку чая, яйцо всмятку и два тоста с маслом. Она почти доела яйцо – первое за несколько недель, – когда в четверть восьмого появился Дэн.
– Извини, опоздал, – сказал он, пожал ей руку и сел по другую сторону столика. – Заблудился. Они, кажется, никогда не заморачивались – строили город как попало.
– Пожалуй, да. Хотя такие старые города, как Лондон, всегда строились бессистемно.
– Справедливо. Так, что тут у них есть? Жратва в отеле просто ужас. – Он открыл меню, быстро прочел, отложил в сторону. – И это все?
Она посмотрела на свое меню – такая же брошюрка, как у него.
– Я бы сказала, что ты избалован выбором. Это стандартное меню, за один и шесть – это полтора шиллинга, что равно приблизительно тридцати центам, – ты покупаешь главное блюдо, десерт и чашку чая или кофе. Можешь попробовать горячие овощи в горшочке. Есть еще сосиски с пюре, если хочешь что-нибудь более сытное.
Он скорчил гримасу, снова пробежал меню.
– Я надеялся на стейк. Или хотя бы свинину на кости. Я готов себе руку отъесть.
– Мясо здесь в дефиците уже некоторое время. Ты понимаешь, что мы на острове? На острове, который два с половиной года живет в блокаде?
– Ха-ха, это объясняет, почему все вокруг такое занюханное. Ну, ладно.
Он подозвал «кузнечика» и сделал заказ, хотя перед этим дотошно расспросил ее о составе сосисок.
– Я слышал всякие истории про здешние сосиски. Будто они набиты опилками и кониной.
Добродушная улыбка «кузнечика» сменилась гримасой ужаса.
– Уверяю вас, сэр, что в наших сосисках нет ничего, кроме лучшего…
– Пожалуйста, извините его, – вмешалась Руби. – Он не местный – только что приехал. Я ему все объясню.
– Хорошо, мадам.
– Так ты, значит, – сказала Руби, обращаясь к Дэну, – говоришь, что хочешь выслушать мои советы, как тебе тут крутиться?
– Это Митчелл предложил, – сказал он обиженно. – Сказал, что ты расскажешь мне, как тут все устроено, – ты ведь тут уже пожила, слава богу.
– И я буду рада сделать это. Начнем с основ. У тебя уже есть пресс-карта? Нет? Тогда тебе нужно поспешить в Министерство информации и уладить этот вопрос.
– Похоже, с этим не должно возникнуть никаких трудностей.
– Еще тебе понадобится удостоверение личности, продовольственная книжка и книжка на одежду, – продолжила она. – Не знаю, где здесь ближайший полицейский участок, но это тебе в отеле скажут. Еда в ресторанах без ограничений, но если ты решишь, что тебе следует питаться в отеле трижды в день или, скажем, только завтракать, то тебе придется отдать продовольственную книжку им.
– А ты как живешь? – спросил он. – Питаешься в отеле?
– Теперь нет. Я живу с друзьями, и мы объединили наши книжки. Это дешевле, чем питаться в ресторанах.
«Кузнечик» принесла заказ, который выглядел и пахнул удивительно аппетитно, и Дэн, потыкав несколько раз в сосиску вилкой, преодолел свои сомнения и начал есть с удовольствием.
– Что касается разрешения на печать, – продолжала Руби, – то тебе придется получать его у чиновника в Министерстве информации. Не могу тебе сказать, каким будет процесс одобрения.
– Мне нужно получать одобрение британского правительства на статьи, которые будут печататься в американском журнале? Ты шутишь.
– Дэн, послушай меня. Я не шучу. Никому из нас не нравится цензура, но здесь это факт нашей жизни, и я могу спорить на годовое жалованье, что вскоре цензура станет таким же фактом и у нас дома. Мои статьи отправляются в МИ – это рутина, и статьи, которые оказываются в «Америкен», уже отцензурированы здесь. Не пытайся ни при каких обстоятельствах отправить что-нибудь в Нью-Йорк без одобрения. Иначе тебя мигом лишат пресс-карты – это я тебе гарантирую.
– Значит, я должен буду работать, а мне в шею будет дышать какая-то канцелярская крыса из их правительства?
– Тут сетовать бесполезно. Узнай требования прикрепленного к тебе чиновника и не пытайся делать какие-то обходные маневры.
– И как ты это выносишь? Весь этот надзор над тем, что ты пишешь? Даже над тем, что ты ешь?
– У меня нет выбора, – сказала она. – Так зачем я буду скулить и жаловаться? Ну вот, если у тебя больше нет вопросов, то я, пожалуй, отправляюсь домой.
– И ты оставишь меня в одиночестве доедать эту жалкую сосиску? И пить ту бурду, которую они называют кофе?
– Оставлю, но перед уходом я тебе открою один маленький секрет. Британцы много чего вынесли за последние годы. Да и я тоже немало вынесла. И я не жалуюсь. Я просто констатирую факт. В сороковом году я пережила пятьдесят семь ночных бомбардировок, как и большинство людей, сидящих в этом ресторане. Я потеряла все, что у меня было, когда мой отель разбомбили в декабре. Но я с этим живу. Обхожусь без кофе и шоколада. И еще сотни других маленьких прелестей, которые я принимала как само собой разумеющееся. И я не собираюсь ныть по этому поводу. Этим я бы только впустую тратила время и раздражала людей.
Она встала, готовясь позвать «кузнечика» и оплатить свой заказ. Было уже поздно, она устала, и она гораздо больше предпочитала компанию Ванессы, чем Дэна Мазура, которого не желала терпеть больше ни минуты.
– Руби, подожди. Извини. Я искренне. Просто… я немного нервничаю, только и всего. Я в первый раз за границей, и я никак не думал, что все здесь будет настолько по-другому.
Руби села, глубоко вдохнула и напомнила себе, что она тоже нервничала и чувствовала себя неуверенно, когда только приехала в Англию.
– Да, здесь по-другому, – согласилась она, – но это не какие-то глубинные различия, просто другое произношение, незнакомые слова и теплое пиво. А суть такая же. Вопросы, которые ты задаешь, – такие же вопросы ты бы задавал и дома. «Как дела?», «Что вы думаете?», «Как это работает?»… На самом деле все просто, когда ты поваришься в этом.
– Пожалуй, ты права. Знаешь, Руби – только пойми меня правильно, – я был чертовски удивлен, когда именно тебя отправили сюда. Ты почти ничего не успела написать для журнала. И вид у тебя был такой, будто ты упадешь в обморок, если услышишь плохое слово. Я понять не мог, почему Митчелл выбрал тебя.
– Спасибо.
– Позволь, я закончу, – сказал он, поднимая руки в покаянном жесте. – Так я думал тогда. Но я читал статьи, которые ты присылала, и они прекрасны. Они правда хороши. И я рад, что Митчелл отправил тебя сюда. Хотя бы только потому, что ты в Лондоне единственный человек, которого я знаю.
– Ты меня знаешь, и у тебя вскоре будут другие друзья. Ты просто придержи в себе свои жалобы, по крайней мере, пока не познакомишься с человеком поближе.
К тому времени, когда она добралась до дома, ее раздражение прошло. Она села на кухне с Ванессой и все ей рассказала, и только теперь ей пришло в голову, что она, возможно, безо всякого злого умысла по приезде в Англию задевала чувства других людей.
– Надеюсь, что я не вызывала ни у кого раздражения в такой степени.
– Я тоже так думаю, – тихо сказала Ванесса. – Иначе Беннетт или Кач одернули бы тебя.
– И Мэри, – сказала Руби, вспомнив о нежелании своей подруги терпеть рядом дураков. – Вы можете себе представить, как бы она себя повела, будь она со мной сегодня в том ресторане?
– Я думаю, дело кончилось бы кровавой баней.
– Не сомневаюсь. Ах, Ванесса, если бы вы видели выражение на лице «кузнечика», когда Дэн обвинял ресторан в том, что они делают сосиски из конины и опилок. Она не знала, что делать, бедняжка.
– Я бы его просто прибила, пусть бы меня потом арестовали. Но ты молодец – поставила его на место. И сделала это в некотором роде гораздо лучше, чем любой другой. Молодец.
Письма из Лондона
от мисс Руби Саттон
14 апреля 1942 года
…Местные здесь никогда не жалуются, и об этом не стоит забывать Америке, которая привыкает к жизни во время войны. Они могут выражать недовольство, выпуская таким образом пар, но они никогда не хнычут. Они живут с этим, а значит, штопают носки, пока те из носков не превратятся в тряпку, и пьют чай по большей части без сахара или молока, а иногда и без чая…
Следующее утро выдалось ярким и светлым. Светило солнце, и Руби вполне могла в первый раз в этом году выйти из дома без пальто, а еще ее поиски новых носков увенчались успехом. Вай позвонила и сказала, что в «Селфриджесе» продаются новые носки из фильдекоса и из вискозы, и хотя вторник в «ПУ» был самым напряженным днем, Руби не сомневалась ни секунды: когда двери универмага открылись в то утро в восемь часов, она была там, и ей удалось купить целых три пары – достаточно, чтобы пережить лето и даже осень, если аккуратно носить.
Завершив это критически важное дело, она пошла на север по Бейкер-стрит. Быстрее было бы добраться на метро от Оксфорд-Серкус, но она не хотела лишать себя редкого солнца.
Она в первый раз оказалась в этой части Лондона. На самой Бейкер-стрит не было ничего примечательного – длинный, скучный ряд офисных зданий, кварталы жилых домов и витрины магазинов. Некоторые здания были такими новыми и современными, что даже немного напомнили ей Манхэттен.
Она потом не могла сказать, что привлекло ее внимание в этом человеке, который переходил улицу перед ней. На нем была форма, как и на многих других, мимо которых она прошла сегодня, но что-то в его осанке показалось ей знакомым. Этого не могло быть, но это было, потому что, когда он на миг повернул голову, чтобы посмотреть, нет ли машин, она узнала его профиль. Беннетт.
От удивления она резко остановилась и почти не заметила, что человек, шедший сзади, врезался в нее и, выругавшись вполголоса, прошел мимо, чуть не сбив ее с ног. А она все стояла, замерев, и ее сердце колотилось. Он был слишком далеко от нее – она никак не смогла бы привлечь его внимание или крикнуть, чтобы он услышал, а потому она поспешила за ним, ускорила шаг, почти побежала.
Но она не успела его догнать – он исчез в одном из ничем не примечательных зданий. Если бы она не видела, как он вошел внутрь, она бы прошла мимо этого здания, потому что ничто в нем не привлекало глаз. Ничто, кроме маленькой доски у двери, на которой было написано: МЕЖВЕДОМСТВЕННОЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЕ БЮРО. Именно там он, по его словам, и работал.
Она несколько минут постояла на тротуаре, пытаясь придумать хоть одно убедительное объяснение, почему имеет право последовать за ним внутрь. Название организации было странно неопределенным даже для правительственного учреждения, и ничего в этом здании или тех людях, которые входили или выходили в эту дверь, не вызывало ни малейшего подозрения или даже интереса.
Хватит тут без толку ошиваться у этих дверей, это не только бесполезно, но и глупо, решила она и направилась на север к станции метро в начале улицы, а вскоре уже была на работе. Весь день она была занята – они в спешке готовили номер в печать, – и не позволяла себе отвлекаться на другие вопросы.
Беннетт в этот день не позвонил. Не позвонил он и вечером – он даже Качу не позвонил, хотя всегда связывался с ним, возвращаясь в город. Что он делал в городе, когда ей и всем его друзьям дал понять, что находится совсем в другом месте? И что за работу он выполняет в Межведомственном исследовательском бюро? Был ли он какой-то мелкой сошкой в одной из невразумительных чиновничьих организаций? Или за совершенно непримечательным фасадом скрывалось нечто большее, чем простое бюро?
На следующее утро она наконец улучила момент проверить свои подозрения. Первым делом она позвонила знакомому из Министерства труда.
– Не могли бы вы связать меня с кем-нибудь из Межведомственного исследовательского бюро? – попросила Руби. – Мы хотим написать статью о том, как различные министерства и департаменты уменьшают расходы бюджета за счет сотрудничества между собой.
– Да. Хорошо. Оставьте мне ваш телефон, я с вами свяжусь попозже.
Несколько часов спустя зазвонил ее телефон, но звонила ей не женщина из Министерства труда, а тот самый чиновник из Министерства информации, который цензурировал большинство ее статей. Он был скользок, как угорь, но несколько раз, когда ей требовалось общаться с ним напрямую, он оказывал ей помощь.
– Мисс Саттон? Это Роберт Таттл. Вы спрашивали про МИБ?
– Да, вы могли бы связать меня с кем-нибудь из сотрудников?
– К сожалению, нет. МИБ является научным подразделением, работы которого засекречены. Вы знаете, как это бывает.
– Догадываюсь.
– Что это за статья, над которой вы работаете? Может быть, я смогу вам помочь?
– Это… Я… Я хотела поговорить с кем-нибудь о тех мерах, которые принимаются во избежание дублирования действий различных правительственных структур. Как вы путем координации высвобождаете рабочую силу и ресурсы, чтобы перенаправить их в военную сферу. Вот о чем-то таком хотелось написать.
– Понимаю. Может получиться очень интересная статья. Что ж, вот что я могу вам предложить навскидку…
Две недели спустя Руби ждала пресс-конференции в Сенатском доме Лондонского университета. Там в Макмиллан-холле располагался штаб пресс-центра Министерства информации. Она пришла заранее – пресс-конференция по результатам визита Черчилля в Вашингтон и его встречи с президентом должна была начаться только через двадцать минут. У нее оставалось достаточно времени, чтобы набросать несколько вопросов и перечитать несколько строк, которые она наскоро записала по дороге, чтобы не забыть.
Она подсознательно отметила, что у нее за спиной уселись два человека – один американец, другой англичанин, но, поскольку голосов она не узнала, то и не стала здороваться с ними.
– Вы думаете, что Гейдриха прикончила команда с Бейкер-стрит? – прошептал американец.
– Это невозможно выяснить, – последовал такой же тихий ответ. – Уж я-то точно не буду об этом спрашивать.
– Можете вы себе такое представить? – сказал первый человек, говоривший с неуловимым заокеанским акцентом. Он либо прожил в Англии некоторое время, либо специально придал своей речи соответствующий акцент. – «Позвольте узнать, принимал ли кто-либо из людей Межведомственного исследовательского бюро участие в планировании и осуществлении убийства Рейнхарда Гейдриха?» Можете не сомневаться – все будут смотреть только на вас.
Руби не могла поверить своим ушам. Это было уже слишком.
– Я недавно услышал новое название организации под прикрытием. Министерство сельского хозяйства и рыбной промышленности, – сказал англичанин.
– Это для меня тоже в новинку. Есть Межведомственное исследовательское бюро, Межведомственное подразделение связи, Объединенный технический совет, Министерство экономических военных действий…
– Вы когда-нибудь там были?
– В их управлении на Бейкер-стрит? Да пусть меня озолотят – я туда и близко не подойду, – сказал американец. – Вы видели, какие типы туда входят? У меня от них мурашки по коже.
– Я с вами согласен. Знаете, я от одного парня слышал – он сотрудничает с ними, но знает достаточно, чтобы навлечь на себя неприятности, если вы понимаете, что я имею в виду. Так вот, он мне сказал, их отправляют на задание с одной таблеткой цианида, чтобы покончить с собой, если что, и с гарротой, чтобы прикончить любого, кто встанет у них на пути.
У нее перехватило дыхание. То, о чем они говорили… туман рассеялся, и реальность предстала перед ней. Жуткая, страшная реальность.
– Слава богу, они на нашей стороне.
– Надеюсь. И все же… впрочем, давайте-ка пока оставим этот разговор. Никогда не знаешь, чьи уши могут оказаться поблизости.
Руби во время пресс-конференции не сделала ни одной записи, не задала ни одного вопроса. Весь день, весь вечер она не могла думать ни о чем другом. Она только пыталась собрать в единое целое те обрывки разговора, что слышала. Если предположить, что все, ими сказанное, правда, а кроме того, допустить, что Беннетт участвует во всем этом, то что ей теперь делать?
Ничего. Встало солнце, начался новый день – ответ у нее был готов. И она давно знала его. Если она и дальше будет задавать вопросы, продолжит рыть, пытаясь докопаться до истины, то она поставит под удар Беннетта. Ее действия даже могут привести к катастрофическому провалу, нарушению режима секретности.
Речь шла не о выполнении ее журналистского долга, не о выяснении правды, даже не о попавшем ей в руки материале, обещавшем сенсацию. Ничего из этого не имело значения, когда речь шла о безопасности Беннетта и его товарищей. Настанет день – и правда станет известна всем, но тогда эту историю будут освещать другие журналисты. И эту цену она была более чем готова заплатить.
– 20 –
Октябрь 1942
Прошла неделя после прибытия в Лондон миссис Рузвельт, и Руби вместе с другими журналистами, сопровождавшими первую леди во время ее визита доброй воли в Великобританию, падала с ног от усталости. Миссис Рузвельт поднималась с первыми лучами рассвета, каким бы трудным ни был ее предыдущий день, и как только открывались ее глаза, внутри нее словно включался вечный двигатель.
Вчерашний день прошел как в тумане, и новый день не обещал никаких послаблений. Кач сказал Руби, чтобы она не очень волновалась, если не сможет побывать везде. Если только ей и Франку удастся осветить какой-нибудь один представительный образец деятельности миссис Рузвельт, для статьи этого будет более чем достаточно. Но такой вариант казался Руби проявлением слабости, а она никак не могла примириться с мыслью, что она, позволив себе расслабиться, упустит что-нибудь воистину важное. Вчера, например, жена президента не просто посетила американский контингент ВВС на аэродроме Бовингдон, но еще и забралась в пилотскую кабину «В17», а это для высокой и плотно сложенной дамы на шестом десятке дело не шуточное.
Не без труда, но Руби все же вытащила себя из постели вовремя и к восьми часам уже появилась на работе. Была суббота, значит, рабочий день сокращался вполовину, после чего она могла отправиться домой и надолго залечь в кровать. Если, конечно, у миссис Рузвельт не имелось других планов.
Ивлин, которая никогда не опаздывала и всегда была безукоризненно одета, встретила Руби понимающей улыбкой.
– Вот, только что прибыло для тебя, – сказала она и протянула Руби маленький конверт.
– Спасибо. – Руби кинула взгляд на конверт, обратного адреса на нем не было. – От кого бы это могло быть?
– Открой – узнаешь.
30 октября 1942
Уважаемая мисс Саттон,
Миссис Элеонор Рузвельт будет рада вас видеть на неформальном ленче для амерканских журналистов, который состоится завтра, 31 октября, в 11:30 утра в американском посольстве, дом 1 на Гросвенор-сквер.
Искренне ваша,Дорин Уолфортпо поручению Мальвины Томпсон[26]
– Бог ты мой. Это приглашение на ленч с миссис Рузвельт! Сегодня.
Руби обвела взглядом сегодняшний наряд – сносно, но ни в коей мере не привлекательно. Туфли нужно было почистить, а шляпку она надела одну из самых ее простых и старых.
– Так сойдет? Или ехать домой переодеваться?
Ивлин покачала головой:
– Я бы не стала беспокоиться. Я не хочу оскорбить миссис Рузвельт, но она не из тех, кого можно назвать щеголихой. Ты думаешь, для нее это имеет значение? Или даже что она обратит внимание?
– Вряд ли. И там наверняка будет столпотворение. Мне повезет, если я смогу пожать ей руку, но не больше.
Читать бесплатно другие книги:
