Письма из Лондона Робсон Дженнифер
– Что – сзади на этой штуке?
– Да. Машины у меня нет, и времени искать такси тоже не было. Ничего в этом такого нет. Просто садитесь сзади, и все.
– А если я упаду?
– Я думаю, это самая малая из ваших проблем. Садитесь. Быстро.
Он уже убрал боковую подставку мотоцикла, ударил ногой по кик-стартеру. Двигатель, взревев, ожил, оглушил Руби.
Она забралась на сиденье за ним, и ее страхи подтвердились: езда на мотоцикле не доставила ей ни малейшего удовольствия. Она, сидя верхом на этой машине, чувствовала себя ужасно незащищенной, ее юбка взлетала так высоко, что становился виден верх чулок. Несмотря на тепло его спины, а она тесно прижималась к нему, она замерзла в считаные секунды.
Он был точным и осторожным водителем, легко ехал по темным улицам, хотя оснащенная шторкой по правилам затемнения фара на его мотоцикле освещала не больше узкого ярда дороги впереди. «Почти приехали», – крикнул он ей после того, как они преодолели, по ее ощущениям, многие и многие мили пути, но она так и не увидела ни одного узнаваемого ориентира.
Он свернул на узкую боковую улочку и почти мгновенно остановился. Если они находились рядом с домом Ванессы, то Руби в этой части квартала еще не успела побывать.
– Слезайте, – сказал он ей и выключил зажигание. Он поставил мотоцикл на центральную подставку на стоянке, а потом, схватив Руби за руку, потащил ее назад на главную улицу и еще почти полквартала. Он остановился у скромного входа в лавку сапожника, отпер дверь и показал ей – входите.
– Наверх, – скомандовал он.
Она поднялась по одному пролету, по второму, а потом он обогнал ее и отпер еще одну дверь.
– Где мы? – спросила она.
– На Грейс-Инн-роуд. Это моя квартира. – Он жестом пригласил ее войти. – Нам с вами нужно поговорить. Но я не хочу это делать в присутствии Ванессы, а на публике говорить мы не можем.
Он включил свет, и она увидела маленькую скудно обставленную гостиную. На стенах здесь не висели картины, не было ни фотографий, ни безделушек, ни полок с книгами.
– И давно вы здесь живете? – спросила она.
– Сто лет. Но я тут почти не бываю. Большинство моих вещей в доме в Эденбридже. Хотите что-нибудь выпить?
– Нет.
– Отлично. Пожалуй, я позвоню Ванессе. Надеюсь, она еще не умерла от испуга.
На одиноком столе в комнате стояла бутылка виски, несколько стаканов и телефон. Беннетт набрал номер одной рукой, плечом прижимая трубку к уху, а второй рукой тем временем щедро наливая виски в один из стаканов.
– Ванесса? Это Беннетт. Она в порядке. Я вскоре привезу ее домой – она вам все объяснит. Не беспокойтесь. Да, обещаю. Да. Доброй ночи.
Он повесил трубку, сделал хороший глоток виски, его темные глаза сверкали от обуревавших его эмоций.
– Вы сердитесь? – спросила она, хотя прекрасно знала, каким будет ответ.
– Киплю. – Он одним большим глотком допил остаток виски, снова взял бутылку и налил в стакан еще на дюйм, потом подошел к одинокому креслу и сел.
– Почему? – спросил он. – Скажите мне, ну почему вам никогда не пришло в голову рассказать мне правду? Скажите, чтобы я понял.
– Конечно, вам трудно понять. Вы выросли в окружении любящих людей. У меня не было никого. После смерти матери не осталось ни одного человека в мире, которому было не все равно – жива я или мертва. Ни одного.
Он указал на диван:
– Садитесь и расскажите мне все.
Она села на диван и глубоко вздохнула. С чего начать?
– Моя мать была горничной в отеле в Атлантик-сити, – сказала она наконец. – Я не знаю, кто был моим отцом. Она так и не назвала мне его имени. А я была еще совсем маленькой, когда она умерла… я ее почти не помню, если честно.
– Что с ней случилось? – спросил он чуть мягче.
– Она умерла через несколько лет после войны. В одну из более поздних эпидемий гриппа. Мне тогда было пять. Я, наверное, тоже болела, но я этого не помню.
– И никакой другой семьи у вас не было?
Она покачала головой:
– Никого. Или никого, кто согласился бы меня удочерить… Меня отправили в сиротский приют Святой Марии в Ньюарке.
– Настоящая Джейн Эйр, – заметил он.
– Я бы не сказала. Святая Мария – это вам не Ловуд[28]. Да, я читала Бронте, не смотрите на меня удивленным взглядом.
– Ну и как там было?
– Монахини были вполне приличные, кроме одной, которая возненавидела меня с первого взгляда. Сестра Бенедикта была жуткой, а остальные относились ко мне вполне по-доброму. Меня никто не заставлял часами стоять на табурете[29]. – Это вызвало у Беннетта слабую улыбку, но она исчезла при следующих словах Руби. – Мы почти все время ходили голодные и холодные. Одевали нас в какое-то тряпье.
– А школа? Вы получили какое-то образование? – спросил он.
– Самое скудное. Я думаю, монахини понимали, что учить нас нет смысла, и нас всех в четырнадцать лет отправили работать. В основном в качестве прислуги, хотя некоторые девочки попали на фабрики, изготовлявшие одежду. Мне повезло.
– Каким образом?
– Я попала в один дом горничной с проживанием. Семья не обращала на меня особого внимания. Я выполняла свою работу, и их не интересовало, что я делаю по вечерам. Я стала откладывать заработанные деньги и посещать вечерние занятия. Я училась четыре года, чтобы получить диплом в секретарском колледже. А потом переехала в Нью-Йорк, где нашла работу стенографистки.
– Но стенографисткой вы не остались.
– Нет. В колледже я познакомилась с женщиной, которая работала в журнале и любила свою работу. Когда она рассказывала об этом, я видела себя на работе в журнале или газете. Я хотела писать статьи и этим зарабатывать себе на жизнь. Делать то, что мне действительно нравилось.
– Но? Я чувствую, здесь есть какое-то но.
– Мне не удавалось никуда устроиться. Я подавала заявления в разные места, но меня и ответа не всегда удостаивали. Те немногие, что отвечали, говорили, что мне нужно набраться опыта. Это у них был такой способ отказывать мне. И только раз меня удостоили собеседования. Это было место помощника редактора в женском журнале. На него претендовала и еще одна девочка. Она не имела никакого опыта в журналистике, но у нее была степень бакалавра. И у нее было простое американское имя. Эмили Миллер – я до сих пор его помню. Конечно, работу получила она. И тогда я задумалась: может быть, именно это мне и нужно. Другая фамилия.
И я сделала это. Я изменила фамилию и сказала, что у меня есть степень. Я поступила плохо. Я знала это тогда, знаю и теперь. Но я сделала то, что мне в то время казалось правильным. Вы можете сказать, что вы бы поступили иначе?
Повисло молчание.
– Нет. Не могу.
– Я солгала один раз после пяти лет безуспешных попыток и больше не лгала ни разу. Я надеялась, что смогу оставить это в прошлом – я говорю о лжи. Я решила, что, если когда-нибудь захочу сменить работу, то расскажу потенциальному нанимателю о своих годах работы в «Америкен», и этого будет достаточно.
– Ложь – вещь опасная. Она съедает человека изнутри.
– Правда, Беннетт? Правда? Потому что вы – последний человек, который имеет право говорить мне о честности. Вся ваша жизнь – обман…
– Замолчите…
– Вы искренне считаете, что кто-то из нас думает, будто вы служите клерком в каком-то таинственном министерстве? Я случайно услышала разговор. О ложных названиях и липовых департаментах. И что на самом деле вы стая…
– Замолчите. Просто замолчите. Вы знаете, я не имею права говорить об этом. Начать с того, что если я нарушу запрет, если об этом узнают, я могу надолго оказаться в тюрьме. Это не преувеличение, с целью выставить себя этаким таинственным и отважным джентльменом – это реальность. Но дело еще и в том, что я принес клятву – торжественную клятву молчать о моей работе. Это я и делаю – молчу. Я не солгал вам ни разу. Назовите хотя бы один случай.
– Вы говорили, что работаете в Межведомственном исследовательском бюро.
– Это одно из многих названий ветви правительства, которое использует мою работу. Большего я сказать не могу. Что-нибудь еще?
– В тот раз, когда у вас был синяк под глазом и все лицо исцарапано. Вы сказали, что врезались в ветку дерева и упали с мотоцикла. Именно так и было?
– Да. Так я и получил эту травму. И если уж мы говорим друг другу правду, то я признаю, что за время войны я получал и другие травмы, но ни одной серьезной. Никогда ничего такого, чтобы меня продержали в госпитале дольше нескольких дней.
– Вы когда-нибудь покидали Англию? Исполняя те обязанности, которые накладывает на вас ваша работа?
– Да.
– Это опасно? Вас могут убить?
– Да. Но это относится ко всем солдатам и офицерам этой войны.
– Они меня отпустили по вашему требованию?
Он смотрел не ей в глаза, а на остатки виски в его стакане.
– Не непосредственно, – сказал он. – У меня есть несколько друзей со связями. Я поручился за вас, и этого было достаточно.
– Но почему? Вы прежде сказали, что сердитесь – почему вы не позволили им просто меня депортировать или отправить в лагерь для интернированных?
Он посмотрел на нее с выражением ужаса на лице.
– Неужели вы обо мне, о нашей дружбе такого дурного мнения? Неужели вы думаете, я мог допустить такое? Я был – и остаюсь – зол на вас, но не потому, что вы солгали о вашей фамилии и образовании, не потому, что попали в Англию по подложным документам. Мне на это наплевать. Я сержусь, потому что вы своей глупой ложью поставили под угрозу ваше будущее, всю вашу карьеру. Если бы вы мне только сказали, я бы вам помог. Я бы вам поверил.
– Я знаю, – сказала она. – Я хочу в это верить. Я хочу, чтобы у меня были друзья, которым я доверяю. Дело только в том… что я долгое время была одна. Я научилась быть осторожной. Такую привычку трудно преодолеть. Это вы, по крайней мере, можете понять?
– Могу. Ну а вы можете понять, что я ваш друг? Что мне не безразлично, что происходит с вами?
Это было не заверение в любви, не совсем заверение, но его слова все равно проникли ей в самое сердце.
– Могу, – сказала она наконец.
– Хорошо. Пожалуй, пора отвезти вас домой.
– Наверное, Ванесса будет ждать.
– У двери. Если не на крыльце. И вы должны знать – я этим сейчас не выдаю никаких секретов. Я помогу вам. Мне не составит особого труда получить копию вашего оригинального свидетельства о рождении, а когда у вас будет копия, я смогу подать заявление на новый паспорт в вашем посольстве. Я обеспечу вам отсутствие всяких препятствий.
– И я снова стану Руби Шрейбер? Я уже и не чувствую эту фамилию своей.
– Я не вижу причин, по которым вам нужно отказываться от своего псевдонима – пишите и дальше как Руби Саттон. Хотя Шрейбер – подходящая фамилия для человека вашей профессии.
– Правда? Я ни слова не знаю по…
– Оно означает «писатель», – сказал он с мимолетной улыбкой. – Поэтому ваша фамилия и подходит вам.
– 23 –
Как и надеялась, но не отваживалась допускать Руби, Ванесса отнеслась ко всему, что произошло, с пониманием, без тени осуждения. А еще она злилась – такой Руби еще никогда ее не видела – на грубость людей, приехавших ее арестовывать.
– Мне плохо становится, когда я думаю о том, что могло случиться. Что, если бы у нас не было такого друга, как Беннетт? Эти негодяи так бы тебя еще и держали, а мы все оставались бы в неведении.
– По правде говоря, я себя чувствую виноватой, – сказала Руби. – Нет, не говорите, что я не должна чувствовать за собой никакой вины. Я так чувствую. И должна так чувствовать. Я и в самом деле нарушила закон, хотя и не по тем причинам, которые они называли.
– Но они обращались с тобой…
– Вот поэтому я и чувствую себя виноватой – у меня был друг, который вмешался. А что происходит с теми, у кого нет Беннетта? С людьми, которых увозят ночью и начинают допрашивать, а если они не дают прямых ответов, помещают в лагерь для интернированных или сажают на корабль до Канады или Австралии. Что происходит с ними?
– Я думаю, тебе хватит волнений на сегодня. И еще на много ночей вперед, – сказала Ванесса. – А теперь иди, прими ванну. Сделай воду погорячее и лежи сколько хочешь. А я соображу тебе что-нибудь поесть. А потом – в кровать.
– Вы правы. И мне нужно прийти на работу пораньше, чтобы поговорить с Качем. Я понятия не имею, что ему сказал Беннетт. Мне невыносима мысль, что Кач переживал за меня всю ночь.
– Ты сама не переживай. Уже два часа, и глазом не успеешь моргнуть, как поговоришь с ним.
К собственному удивлению, Руби спала хорошо и проснулась без труда в семь утра. Она быстро оделась, проглотила завтрак и через четверть часа уже бежала в метро, а в офис вошла за несколько минут до восьми.
Когда Руби открыла дверь, Ивлин только-только повесила свое пальто.
– Доброе утро, Руби.
– Доброе утро. Кач уже пришел?
– Нужно ли мне отвечать?
Он был на месте, его грива песчаного цвета волос была растрепана еще больше обычного, он сидел, сгорбившись над низким столом, писал что-то, забыв обо всем на свете. И когда он только спит? Ванесса не сказала, где застала его вчера вечером – дома или все еще в офисе? Она хотела надеяться, что все-таки дома.
– Кач? – прошептала она, боясь испугать его. – Кач? Можно к вам?
– Да. И закрой дверь, – сказал он, не поднимая глаз. – Дай мне закончить мысль.
Он писал еще целую минуту, может быть, самую долгую минуту в ее жизни, потом надел колпачок на ручку, положил ее на стол и изумленно уставился на Руби.
– Так ты, значит, жива? Это хорошо.
– Спасибо за вчерашнюю помощь. Беннетт вам сказал… что случилось?
– Он позвонил мне вчера вечером из своей квартиры, после того как отвез тебя домой. Он сказал, что решил проблему, а ты расскажешь мне остальное. Итак?..
– Меня задержали, потому что я представила поддельное свидетельство о рождении для получения паспорта, – сказала она, про себя молясь о том, чтобы ей хватило самообладания рассказать ему все до конца. – Потом я по этому паспорту приехала в Британию, а удалось мне это благодаря лжи, а вернее, благодаря целому ряду обманов, с помощью которых я получила работу в «Америкен». Моя настоящая фамилия Шрейбер, а не Саттон, и у меня нет университетского образования. Я закончила школу в четырнадцать, а потом ходила на секретарские курсы в вечерней школе, но это все.
Он ничего не сказал, и она продолжила – ей отчаянно нужно было довести до конца свое признание и, таким образом, узнать, какая последует кара.
– Я раскаиваюсь. Всей душой раскаиваюсь. Вы и все остальные были так добры со мной, в особенности вы, и то, что я сделала, мой обман, не заслуживает прощения.
Он по-прежнему молчал, и теперь вся ее решимость иссякла.
– Мне идти собирать вещи?
Он покачал головой, как проснувшийся лев, и ткнул в ее сторону указательным пальцем:
– Оставайся на своем месте. Разве я сказал что-нибудь о твоем увольнении?
– Нет, не сказали, но вы так долго молчали…
– Я просто пытался разобраться в том, что ты говоришь. Ты изменила фамилию со Шрейбер на Саттон. Верно?
– Да.
– Предположительно потому, что считала: с типичной американской фамилией тебе будет легче найти работу.
– Да.
– Ну, это можно понять, – сказал он. – Я, вероятно, единственный человек в Англии, который знает, как произносить мою фамилию. А что еще? Ах да – ты подделала свою биографию, сказала, что училась в университете.
– Да, я собиралась поступить в университет, но сначала нужно было подкопить денег. А для этого – найти работу, которую оплачивали бы получше.
Он кивнул, сложил пальцы двух рук треугольником, посмотрел между ними на столешницу.
– И это все?
– Не совсем. Худшее, что я сделала – это подделала свидетельство о рождении, чтобы получить паспорт. Я пошла к парню, который вместе со мной воспитывался в сиротском приюте. Дэнни умел такие дела делать. Возможно, меня будут судить за это, когда я вернусь домой.
– Сомневаюсь. Беннетт сделает так, чтобы тебя больше не трогали.
– Вы не представляете, как они могли докопаться до этого? Я дума…
– Представляю, – устало сказал он. – Я почти не сомневаюсь, что это сделал Питер Друри.
– Питер? Но я думала… Мы ведь всегда чуть ли не дружили. Бред какой-то. Зачем ему это понадобилось?
– Не уверен. Когда Беннетт позвонил вчера ночью, он спросил, нет ли у нас кого-то, у кого был бы зуб на тебя. Кто-нибудь, кому твое присутствие здесь пошло во вред. Мне это предположение показалось нелепым, но потом я вспомнил слова, которые Питер сказал несколько месяцев назад. Он пришел как-то утром, закрыл дверь, спросил, почему ты решила приехать сюда. Почему именно тебя из всех журналистов в «Америкен» отправили сюда, ведь ты была так молода и неопытна, по крайней мере, в сравнении с другими, кого могла заинтересовать эта работа. Мне его вопрос показался странным, и не в последнюю очередь потому, что он никогда не демонстрировал интереса к этому в начале твоей работы в Англии.
– И что вы ему сказали?
– Я ему сказал, что просил именно женщину, а они, естественно, выбрали тебя, потому что ты была лучшей из их женщин-корреспондентов.
– Вообще-то я подошла потому, что у меня одной не было ни мужа, ни семьи, которым нужно…
– Руби, через день-другой я приглашу тебя на ленч и просвещу кое в каких делах. Как бы там ни было, я думал, что дело ограничится теми несколькими вопросами, что он задал мне тогда, но он постоянно донимал меня. Хотел, например, узнать, почему именно тебе предоставили возможность проинтервьюировать миссис Рузвельт.
– Просто так получилось, а вообще-то это было чудо. Я вдруг оказалась в ее машине…
– Я ему так и сказал. И тогда он… Эй, что там у вас происходит?
Офис всегда был шумным местом, но сейчас голоса за дверью становились громче обычного. И злее. Дверь распахнулась. В кабинет ввалился Питер, пытаясь освободиться из удерживающих его рук Эмиля, при этом своими собственными руками он размахивал вовсю.
– Я знал это! Я знал, что ты здесь, рассказываешь Качу свою историю, хочешь убедить его в своей лжи.
– Почему, Питер? – спросила Руби. – Почему ты это сделал? Я думала, мы друзья. Ты ведь был так любезен со мной в самом начале.
– И что я за это получил? До твоего появления Кач приглашал на ленч меня. Мне он оказывал доверие. Я был его другом здесь, в «ПУ».
– Нет, – возразил Кач, покачав головой. – Ничто не изменилось, когда приехала Руби. Если я и относился к ней как-то по-особенному, так только потому, что она была одна, сама по себе. Она была здесь чужой и нуждалась в друзьях.
– Все изменилось, – гнул свое Питер, и его голос становился все громче, – и я ничего не мог с этим поделать. Мне оставалось только стоять и принимать как должное то, что лучшие темы достаются ей, она получает все самое перспективное. А когда я попытался с ней подружиться, чтобы получше ее узнать, она дала мне понять, что слишком хороша для меня. Что для нее предпочтительно какое угодно времяпрепровождение, только не несколько минут после работы со мной. Но потом я столкнулся с Дэном Мазуром и…
– С кем? – недоуменно спросил Кач.
– Журналист из «Америкен», – вставила Руби. – Не помните? Я встретилась с ним как-то раз, когда его командировали сюда. Я бы не сказала, что мы с ним враги, но и не совсем чтобы друзья.
– Слышали бы вы, что он мне рассказал про нее, – Питер ухмыльнулся. – Он сказал, что не мог понять, как Руби вообще получила работу в «Америкен». Он сказал, что обратил внимание на странный акцент, на который она иногда срывалась. Он заинтересовался. Ни одна девушка, окончившая колледж, так не разговаривала. Он, по его словам, догадался, что она что-то скрывает. Распутать все это не составило труда, – продолжал Питер, не замечая – а может, не желая замечать, – что его коллеги стали посматривать на него как на скунса. – Я написал в «Америкен», попросил их прислать мне копию биографии Руби. Там говорилось, что она закончила колледж Сары Лоуренс. Я, будучи неплохим репортером, проверил эту информацию, и в колледже мне ответили, что у них нет сведений об учебе в их заведении студентки с таким именем и фамилией. И тут я задумался: а что еще она может скрывать, и решил узнать, а где она родилась. И оказалось, что ни в Нью-Йорке, ни в Нью-Джерси, ни в Коннектикуте, ни в Род-Айленде и ни в одном другом из близлежащих штатов сведений о рождении двенадцатого июля 1916 года Роберты Анны Саттон нет.
– Ты рехнулся, – с горечью в голосе сказал Кач.
Питер ничего ему не ответил и продолжал рассказ:
– И тогда я написал в регистратуры этих штатов другой запрос: не родилась ли в этот день девочка с похожим именем. Так я узнал, что в этот день в Ньюарке у женщины по имени Анни Шрейбер родилась дочь по имени Роберта Анна Шрейбер. Имени отца в ее свидетельстве о рождении не было, что меня не удивило…
– Хватит! – взревел Кач.
– Она воспитывалась в сиротском приюте. Она скрыла свою настоящую фамилию, она солгала о своем образовании, обо всем, а вы приняли ее, как обретенную после долгой разлуки сестру. Вы даже отдавали ей лучшие темы…
– Она сама писала эти статьи, – вмешался Эмиль. – Если ее мысли оказались лучше твоих, то претензии ты можешь предъявлять только себе самому.
– Куда бы я ни сунулся, повсюду наталкивался на нее. Она даже на похоронах Мэри сидела рядом с Качем. А где был я? Стоял в последнем ряду, будто я никто. Как ты мог так поступить со мной?
– Убирайся, – сказал Кач. – Собирай свои вещи и убирайся.
– Это она должна убираться, а не я! Я обо всем рассказал полиции. Они мне ответили, что она совершила тяжкое преступление и будет депортирована.
– Ничего такого с Руби не случится. Эмиль? Ты не поможешь Питеру собрать его вещи?
– С удовольствием, – сказал Эмиль, подошел к Питеру, схватил его за руку.
– Не имеете права, – крикнул Питер, вырывая руку. – Я обращусь в газеты. Я им расскажу все.
Кач с удивительной для такого грузного человека скоростью обошел свой стол. Он остановился перед Питером, посмотрел на него сверху вниз с холодной яростью во взгляде – он являл собой устрашающее зрелище.
– Ты ничего не скажешь.
– Попробуй, останови меня, – пропищал Питер, мобилизуя остатки своего куража.
– Я, может, тебя и не остановлю, но у меня есть друзья, которые сделают это. И я пойду на то, чтобы обратиться к ним за помощью, а уж они сделают так, чтобы ты помалкивал. Я не позволю твоей ущербной гордыне погубить жизнь Руби.
Питер посмотрел на Руби, и его лицо исказила такая гримаса ненависти, что не осталось почти ничего напоминавшего о том дружелюбном коллеге, которого она когда-то знала.
– Так это Беннетт, да? Ну конечно, он. Он по шею…
– Еще. Одно. Слово, – отчеканил Кач, и его слова упали, как камни в безмолвное озеро. – Если ты скажешь еще хоть слово, я сейчас вызову его. Ты этого хочешь? Да? Ты должен знать, какие будут последствия.
– Нет, – пробормотал Питер, его лицо побледнело и покрылось птом. – Я ухожу. – Он, шаркая ногами, пошел к дверям. Кач кивнул Эмилю, и тот последовал за Питером.
Руби задержалась – она не хотела входить в общий кабинет, пока там остается Питер. К тому же у нее еще оставалось немало вопросов к Качу.
– Я думала, вы будете в бешенстве, – сказала она, когда они остались одни.
– Вчера вечером поначалу так и было немного. Но только поначалу. Если не считать твоей фамилии, то в остальном ты мне не лгала. В твой первый день здесь за ленчем ты мне сказала, что выросла в Нью-Джерси и закончила секретарский колледж. Ты не говорила, что училась в университете.
– Вы помните? Даже три года спустя?
– Я помню все, – сказал он, его светлые глаза встретились с ее глазами. – А теперь иди. Нам нужно готовить журнал к выходу, а у нас на одного сотрудника стало меньше. Пора заняться работой.
– 24 –
Декабрь 1943
На летучке в среду, последней в календарном году, Эмиль уже почти закончил перечислять свой список тем для следующего выпуска.
– Я не уверен насчет последнего. Мы получили приглашение из Эссекса от детского дома «Коттеджный поселок» в Хорнчерче. Они хотели бы, чтобы мы написали статью о ежегодном рождественском празднике, который они устраивают для детей. Праздник состоится в субботу, восемнадцатого, так что мы могли бы вписаться. Что скажешь, Кач?
– Ммм. Теоретически я не возражаю, но я не хочу слащавой истории про розовощеких сироток. Я не…
– Я напишу, – сказала Руби, удивив даже себя.
– Ты уверена? – вид у Кача был какой-то необычно взволнованный.
– Мне нравится тема. И я думаю, что слащавой я эту статью не сделаю – нет ни малейшего шанса.
– Это верно, – согласился он. – Отлично. Дай мне знать, как у тебя пойдут дела. Франк – ты не возражаешь, если я тебя отправлю с Руби?
– Ничуть.
Утром в субботу Руби и Франк по «Дистрикт», лондонской ветке метро, отправились в медвежий угол Эссекса. Дорога, считая с момента выхода из офиса «ПУ», заняла у них вряд ли больше часа, а выйдя из метро, они обнаружили, что директор детского дома прислал за ними машину с водителем.
– Это хороший знак, – прошептал Франк, и ей оставалось толко надеяться, что он прав.
Коттеджи представляли собой крепкие двухэтажные дома, построенные лет пятьдесят-шестьдесят назад. Они стояли на значительном расстоянии друг от друга, так что между ними оставалось достаточно зеленого пространства. В общем и целом детский дом казался вполне приличным, но Руби не торопилась выносить окончательное суждение до встречи с живущими здесь детьми.
Их машина остановилась перед сооружением, похожим то ли на часовню, то ли на административный корпус. К ним вышел сам директор мистер Олдхам, человек лет семидесяти с обезоруживающе дружелюбной улыбкой.
– Добро пожаловать, мисс Саттон, мистер Госсадж. Добро пожаловать в Хорнчерч, и счастливого Рождества вам обоим. Позвольте мне пригласить вас в дом.
– Здесь у вас будет праздник? – спросила Руби.
– Да. Административный корпус – единственное наше сооружение, которое может вместить всех детей. Нас сейчас около трех сотен.
Первое, на что обратила внимание Руби, войдя в дом, был шум. Она ожидала тишины – в приюте Святой Марии монахини тут же наказывали всех, кто во время мессы, на собраниях или даже в спальнях хотя бы слово прошептал. Но здесь дети разговаривали, смеялись, их голоса сливались в общий счастливый хор, и никто, казалось, не боялся реакции взрослых.
У девочек, в соответствии с заведенным здесь порядком, были короткие стрижки – чтобы никакой возни с косичками и лентами, но одеты все были аккуратно, туфли у всех начищены, лица чистые. Руби не увидела ни синяков, ни других свидетельств дурного обращения с детьми. Впрочем, они вполне могли быть скрыты под одеждой. Ей, конечно, нужно будет поговорить с…
– Вы не согласны, мисс Саттон? – спросил мистер Олдхам.
– Простите, бога ради, не слышала, что вы сейчас говорили. Увлеклась – разглядывала детей.
Франк, как она теперь увидела, пробрался в дальний конец зала и незаметно для детей делал фотографии.
– Я говорил, что один только свежий воздух здесь, за городом, кажется, способствует проявлению в детях лучших их свойств. Понимаете, большинство из них из Клеркенуэлла, и они попадают к нам в довольно плачевном состоянии[30].
– Я знаю эту часть Лондона, – сказала она, поворачиваясь к директору. – Я прежде жила тут неподалеку. Все здешние дети сироты?
– Некоторые – да, но не все. У многих есть оставшийся в живых родитель, но ему просто не поднять ребенка.
– А какое образование получают здесь дети?
– Такое же, как и все остальные, бюджетное. В четырнадцать они покидают наше заведение, к этому времени для большой части подыскивается работа – кто-то попадает в частные дома в качестве прислуги, кто-то, в основном мальчики, уходит в ученичество того или иного рода.
– Могу я поговорить с кем-нибудь из детей?
– Конечно, конечно. Только я вас попрошу поделикатнее с вопросами. Пожалуйста, не надо о родителях или о том, как они здесь оказались. Такие вопросы расстраивают даже самых уравновешенных детей.
– Не сомневаюсь. Я обещаю задавать им только деликатные вопросы.
По большому счету, разговор с детьми не особенно отличается от других интервью. Она спрашивала, как их зовут, сколько им лет, хорошо ли они себя вели, радовались ли приходу рождественского деда. А в ответ на их вопросы она объяснила, что у нее такой смешной голос, потому что она из Америки, что она не знает лично ни одну голливудскую звезду, что она, как это ни прискорбно, не привезла с собой из Америки ни жевательной резинки, ни шоколада.
– Я думаю, поделиться есть чем главным образом у американских солдат, – торжественно объявила она, – но я очень давно не была в Соединенных Штатах. Вы уж простите.
Она говорила с ними, записывала их ответы, но все время была начеку – не проявятся ли какие-нибудь признаки страха, однако ничего похожего она не обнаружила. Никто из администрации детского дома не парил рядом с ней, чтобы своим безмолвным присутствием пугать детей. Дети не боялись, не замыкались в себе и не умолкали, когда мимо проходили сестра-хозяйка или кто-нибудь из нянь. Веселее всего было, когда пришло время Панча и Джуди – они реагировали, как должны реагировать здоровые дети: визжали и смеялись, видя угрожающие выходки Панча, выкрикивали предупреждения другим куклам.
Наконец настал черед рождественского деда – он появился с огромным мешком, в котором нашлось по небольшому подарку для каждого ребенка. Костюм у него был слегка поеден молью, а борода из ваты выглядела очень неубедительно, но дети этого, казалось, не замечали или не хотели замечать.
– Как вам удается закупить столько подарков – на всех?
– Нелегко. В особенности в военное время. Но местные фабрики проявляют немалую щедрость. И наши церкви здесь, в Хорнчерче, тоже. К тому же наш персонал работает круглый год – вяжет варежки для детей. А еще всем по карандашу, по пакетику с конфетами – и они счастливы. Вернее, настолько счастливы, насколько нам удается сделать их счастливыми. Боюсь, но у детей такого рода заниженные ожидания не только в отношении Рождества, но и в отношении всего остального. Мы стараемся, как можем.
– Да, я вижу.
Читать бесплатно другие книги:
