Ворона для Царя Попова Елена

Глава 31. Узнавать его вторую половину

Шел десятый день моего пребывания в больничных стенах. Неглубокая рана на голове, сотрясение мозга и одиннадцать швов на ноге, которые сегодня должны снять. Вот такое восьмое марта… с забинтованной головой и ногой.

Мама навещает меня через день. Привозит фрукты, еду домашнюю, вчера принесла учебники, сказав, что я уже в состоянии немного позаниматься. Она написала заявление в милицию на хозяина собаки, но тот куда-то спрятал своего пса, а в милиции сказал, что собака сбежала. Никто в это не поверил, конечно, но для меня главное, чтобы этот зверь больше никогда не гулял у нас во дворе. Если бы не Максим, то кто знает, что было бы дальше. В лучшем случае, ротвейлер оторвал бы мне ногу, а в худшем – загрыз меня насмерть.

А я даже не сказала Максиму спасибо. И с того дня его больше не видела…

Кроме меня в палате лежат еще два человека: девятилетняя Ира и моя ровесница Катя. Веселая девчонка. У нее тоже сотрясение мозга. Неудачно покаталась на коньках в прошлые выходные, упала и сильно ударилась головой об лед.

В палату вошла медсестра. Я уже догадывалась, что она по мою душу.

- Мухина, идем со мной! – улыбнулась девушка и помогла мне подняться с кровати.

Я очень боялась снимать швы, но это оказалось пустяком, по сравнению с перевязками и обрабатыванием ран. После этих процедур я всегда возвращалась вся в слезах.

- Ну что Люда, завтра с утра сдашь анализы, и как только придут результаты, думаю, тебя выпишу, - бодро сказал пожилой доктор.

Медсестра дала мне две пробирки и обратно до палаты я ковыляла сама. Новость о том, что меня скоро выпишут, очень обрадовала. Сама не знаю почему, но меня очень тянуло домой. И уже не раздражало, что Жора и Макс живут в нашей квартире. У меня было достаточно времени, чтобы все хорошенько взвесить. Вспомнить каждый момент, связанный с Царем. Да, от некоторых воспоминаний по позвоночнику бегали мурашки.  Как нас окружили в гаражах, как я стояла на коленях с обрезанными волосами, как они мучили Юрку, как смеялись над моим дневником. Кстати, как раз с дневника все и началось: именно в тот момент, когда он выгнал парней из моей комнаты и вернул мне дневник, я впервые за все время нашего знакомства подпустила к себе мысль, что он не совсем конченный. Но это ничего не меняло, я продолжала его призирать. Даже после того, как я услышала от Жоры как Максу жилось с матерью, я все равно гнала от себя чувства сострадания к нему, несмотря на то, что наши судьбы во многом схожи: нам обоим незнакома материнская любовь и забота, но зато нам очень хорошо знаком ремень и чувство одиночества. И даже в тот момент, когда он перенес меня, чтобы я не порезала ноги об стекло от графина, тоже ничуть не екнуло внутри. Но после того как он ничуть не испугавшись злобного ротвейлера кинулся на него, чтобы защитить меня, с моего сердца спали железные оковы и теперь что-то новое зарождается внутри. Шажочек за шажочком, миллиметр за миллиметром он завоевал к себе… доверие? Нет. О доверии говорить слишком рано. Но мне захотелось понять его. Я хорошо знала школьного Царя, а теперь мне хотелось узнавать Максима - полную противоположность его второй половины.

Зашла в палату и заметила на своей кровати красную розочку и коробку «Рафаэлло».

Криво улыбаясь, посмотрела на девчонок.

- Это кто положил?

- Парень принес, - улыбнулась Ира

- Симпатичный такой, светленький с взъерошенными волосами и синяком под глазом, - сказала Катя.

Я, нахмурив брови, выглянула в коридор.

- Он давно приходил.

- Как только тебя медсестра увела, - пояснили девочки.

Катя перебралась на мою кровать и засыпала вопросами:

- А ты чего с ним тут познакомилась что ли? Когда успела? А он с нашего отделения? А с чем лежит?

- Да я понятия не имею от кого это! А с чего ты взяла, что он тоже лежит в больнице?

- Ну как, он был в сланцах и спортивном костюме. Зашел, спросил где Люда Мухина, я сказала, что ты в процедурной, он взглянул на эту кофту, - Катя кивнула на спинку кровати, на которой висела моя олимпийка, - улыбнулся, положил розу и конфеты и ушел.

- Ничего не просил передать?

- Нет, - пожала плечами Катя.

Взяв розу, прислонила ее к лицу и улыбнулась. Сомнений, что это Максим не было. У меня больше нет знакомых подходящих под такое описание. И если Катя сказала, что он был в одних сланцах, то это может означать, что он лег в эту же больницу на операцию.

Взяла в руки коробку «Рафаэлло» и увидела под ней записку. Снова роза, но теперь живая, и снова записка, - подумала я, вспомнив его предыдущую розу с могильными крестами внутри.

«Нравится война? Продолжай засылать ко мне своих друзей, но знай, что я из этой войны вышел».

Было написано знакомыми заостренными буквами.

Неужели девочки ходили ко мне домой? Вот дуры! – разозлилась я. Кто их просил? Блин, сама просила на Тонькином дне рождении… А что если с ними были парни? Макса толпой избили? Эти девочки могут и толпой, я точно знаю…

Мне стало очень тревожно за Максима.

- Кать, а у парня только фингал был, да?

- Вроде бы, - пожала плечами она.

Я вышла из палаты и направилась к стойке медсестры. Я должна найти его. Я должна сказать, что никого не просила разобраться с ним. Вернее просила, но это было давно. У этой просьбы уже истек срок годности. А не то получается, что он мне жизнь спас, а я натравила на него своих подруг… так что ли?

- Люда! – послышалось на весь коридор.

Обернувшись, увидела маму, идущую по коридору с пакетом, в котором просвечивали апельсины. Не скрывая недовольства, я закатила глаза и направилась к ней.

- Ты почему гуляешь? – строго спросила она. – Тебе только сегодня швы сняли.

- Я и тк чуть мхом не обросла за столько дней постельного режима, - проворчала я, входя в палату.

- А это от кого? – мама удивленно смотрела на розу и конфеты.

- Не знаю. Кто-то принес.

- М-м, тайный поклонник?

- Наверное.

- Мхом она обрастала, - засмеялась мама. – Каким? Любовным? Ты тут с мальчиком познакомилась, да? Или, подожди… - прищурилась она. – Это от Максима? Не зря Жора у меня спрашивал, какие ты любишь цветы. А я и ляпнула, что красные розы. Тебе же они нравились у бабушки в огороде, верно? Да-да, это точно от него! – мама это так произнесла, словно только что сделала мировое открытие. - Его сегодня в эту же больницу положили, вот он к тебе и зашел поздравить с праздником! – мама захлопала в ладоши. –Лю-ю-юсь, а вы что помирились да? – заулыбалась она.

- Мам, я еще сама не разобралась, - и про себя добавила: помирились мы, или назревает новая война. - Лучше скажи, что покушать принесла?

- Картошку с мясом, - мама достала из пакета банку с едой. – Ешь пока горячее. А это тебе на восьмое марта, - она подразнила шоколадкой и убрала ее обратно в пакет. – Только после еды!

- Завтра может выпишут, - жуя, сказала я.

- Знаю. Я говорила с врачом. А у Максима завтра операция, - мама тяжело вздохнула. – Вчера вечером опять с кем-то сцепился, пришел с синяком под глазом и разбитой губой.

- Он попал в больницу из-за драки или на плановую операцию? – тревожно спросила я.

- На плановую операцию. А ты что так забеспокоилась? – хитро прищурилась мама.

- Да ничего, - фыркнула я. – А на каком он отделении?

- На хирургическом, - улыбалась она.

- А номер палаты не знаешь?

- Жора говорил вроде в шестой. А тебе зачем?

- Да просто интересно, - ровно ответила я.

- Навестить его хочешь?

- А если и так, то что?

- Да я только рада буду, если вы, наконец, подружитесь и в доме прекратятся военные действия. Пойдем вместе поднимемся? Там как раз сейчас Жора.

- Нет, спасибо, - я решила, что мне нужно поговорить с ним без лишних ушей.

- Ну что, почитала учебники?

- Угу, - соврала я.

- Правильно. А не то твоя классная на днях звонила, говорила, что у тебя по алгебре совсем плохо, одни двойки стоят. А до конца четвери всего ничего, нужно срочно исправить оценки!

- Угу, - кивала я, озадаченная другими мыслями: мне бы побыстрее пробраться к Максу и объяснить, что последнее нашествие девочек было не по моей просьбе.

Мама забрала половину моих вещей, чтобы не тащить все завтра и вышла из отделения. А я решила подождать пока они с Жорой выйдут из больницы и примерно через десять минут отправилась на хирургическое отделение.

Вышла из лифта на девятом этаже, завернула в коридор и, увидев, что на скамейке сидят Максим, Чиж и Бритва, быстро развернулась и поспешила обратно, пока они меня не заметили.

Нервно дергая ногами сидела на кровати и поглядывала на часы: без пяти семь. Вот-вот закончится время посещения. Но что-то мне подсказывало, что лучше подождать до семи, чем столкнуться с этими отмороженными. Одному богу известно что у них на уме. Может, захотят отомстить мне за Макса, точно так же, как девочки решили отомстить за меня.

В семь пятнадцать я снова поднялась на девятый этаж. На этот раз в коридоре было пусто. Зашла в отделение и отправилась искать палату номер шесть.

- Ты с этого отделения? – заметив меня, спросила медсестра на посту.

- Нет, я… А не подскажите в какой палате Максим Царев? – мило улыбнулась я и захлопала ресничками.

- Так, красавица, - спустив очки на кончик носа, строго заговорила медсестра. – У нас посетители по отделениям не разгуливают! Давай на выход!

- Но мне…

- Завтра в часы приема приходи! – перебила медсестра и кивнула на выход.

Ничего не оставалось делать как отправиться в свою палату. Ехала в лифте и ругала себя, что не сообразила соврать, что я с этого отделения, тогда у меня был бы шанс пробраться к нему.

Катя предлагала поиграть в карты, в тетрис, разгадывать сканворды, но мне ничего не хотелось кроме того как объясниться с Максимом.

Перед сном мы за пять минут съели с ней все рафаэллки, и около десяти часов Ира попросила выключить свет в палате. Катя тоже быстро уснула. И мне ничего не оставалось делать, как закрыть глаза и перестать терзать себя дурными мыслями. Ведь если он подарил мне подарок, то, скорее всего, не держит зла. Узнавал через Жору, какие мне нравятся цветы… Интересно, в темноте светятся мои зубы? Почему-то мне постоянно хотелось улыбаться. Пока не провалилась в сон.

 - Люд. Люда, - послышалось во сне. – Спишь? – кто-то потормошил меня за плечо.

Я приоткрыла один глаз и подняла голову, но в темноте видела лишь чье-то очертание.

- Это я, Макс!

Я очень быстро взбодрилась и села на кровати, как будто меня подняли по боевой тревоге.

- Что ты здесь делаешь? – прошептала я.

- За тобой пришел.

- За мной?

- Хочу показать тебе кое-что. Идем, пока на посту никого нет, - он помог мне слезть с кровати.

- Это тоже нужно взять, - Макс свернул одеяло и посмотрел на мою пижаму. – И это, - он снял со спинки мою олимпийку.

- Зачем все это?

- Сейчас узнаешь, - он взял меня за руку и мы на цыпочках вышли в коридор.

Я еще не знала куда мы идем, и что он задумал. Внутри поселилось тревожно чувство. Ведь я еще не успела объяснить Максу, что вчерашнее нападение моих друзей не входило в мои планы. И этот его ночной визит может запросто оказаться ответным ударом. Но любопытство перевесило, и я следовала за ним к лестнице, держа за руку...

Глава 32. Как на исповедь

Максим

Я почти год отучился в новой школе и не замечал ее до того дня, когда мы с друзьями завалились в актовый зал, где девятый «Б» репетировал песню ко дню победы. Нам просто захотелось повалять дурака, над кем-нибудь постебаться. Мы сели на первый ряд, начали громко подпевать, ржать как ненормальные. И в какой-то момент я обратил внимание на светловолосую девочку с большими светлыми глазами, которая стояла на сцене среди своих одноклассников и пела «В парке у Мамаева кургана». И в этот момент я подумал о той, которую хотел стереть из памяти. Которую призирал с момента ее появления на свет. Свою сводную сестру Лизу. Как бы это скверно не звучало.

Я всю жизнь был марионеткой для матери. Выполнял все, что она от меня требовала, и хорошо знал цену непослушания: запертая комната, синяки на теле, двойная порция чтения. И все думал, а когда же она меня похвалит за все мои достижения? Что еще нужно сделать, чтобы заслужить ее любовь, заботу. Старался, выжимал из себя все что мог, до утра готовился к олимпиадам, а когда мама узнавала, что я занял первое место, с замиранием сердца ждал, что она меня похвалит. Но в ответ лишь слышал: «Хорошо. Но в следующий раз готовься тщательней, ты всего лишь на два балла опередил второе место». Ни «молодец», ни «так держать», ни «я тобой горжусь», - никогда от нее слышал. Я не знал что такое игрушки, моя голова была занята теоремами и формулами, я не знал, что такое друзья - на них у меня попросту не было времени. В школе надо мной подтрунивали, тычки, насмешки, ненавидели меня за то, что я сын директрисы. Мое окружение - педагоги, репетиторы, и иногда отец. Я любил когда он забирал меня на пару часов и возил в парк на аттракционы. Мы ели мороженое и сладкую вату, зимой катались на горке и на коньках. Он не мог забрать меня к себе, так как у него не было своего жилья, не было денег, работы. Зато была судимость за мошенничество. Но все моменты проведенные с ним – самые счастливые воспоминания из моего детства. А как только я переступал порог дома, снова натягивались нити и я становился марионеткой. Уверен, что вы много раз слышали такое выражение «Ты должен рассказать таблицу умножения, даже если тебя разбудят среди ночи!» Да каждая математичка твердит об этом. Кого-нибудь из вас будили? Уверен, что нет. А вот мне хорошо известно это выражение на практике.

И вот мама выходит замуж за Виктора Алексеевича. Большой грузный дядька, который теперь расхаживает по нашей квартире в длинном халате и постоянно что-то ворчит. То ему не нравились мои ботинки в прихожей, то мешал свет в моей комнате, или сильный напор воды, когда я мыл посуду. За такие, казалось бы, пустяковые вещи, мне частенько от него прилетало по затылку.

Они с мамой продали нашу двушку и купили трешку в новостройке. Одна комната – их спальня, вторая – кабинет Виктора Алексеевича, третья… Я тоже думал для меня, но в ней почему-то поставили детскую кроватку и сообщили, что вскоре у меня будет сестра или брат. Для меня выделили диван на кухне.

Когда Лиза родилась, ей досталось все и сразу: любовь, забота, игрушки, тисканье за щечки, ласковые слова, красивая одежда. Мама и Виктор Алексеевич выполняли любой ее каприз. Один раз, когда мама попросила меня постоять с коляской, а сама ушла в магазин, мне жуть как захотелось спустить коляску с лестницы. Я ненавидел эту девочку и не считал ее своей сестрой. Почему я из кожи вон лезу в попытке завоевать одно, всего лишь одно ласковое словечко, а ей всего-то стоит открыть свой ротик и зареветь, показывая на какую-нибудь игрушку, и игрушка тут же оказывалась в ее руках. Почему ее подкидываю на руках и называют солнышком, почему ее до сих пор не начали обучать буквам, цифрам, цветам, ведь ей уже два! А я в этом возрасте уже отличал фиолетовый от пурпурного. Ей дарили любовь так просто. Оказывается, чтобы привлечь к себе материнское внимание, нужно просто потопать ножками, закатить скандал или разбить тарелку. Совсем не обязательно занимать первое место в олимпиадах и иметь в дневнике все пятерки за все четыре четверти и за год.

И чем старше она становилась, тем больше я ее призирал. Как-то раз она пришла из школы и включила на всю квартиру музыку, а я в этот момент делал уроки на кухне. Я попросил ее убавить музыку раз, попросил два, попросил три, а на четвертый, когда понял, что Лиза меня не слушает, швырнул ее магнитофон на пол. А вечером, когда мама пришла с работы, Лиза ей сказала, что я вломился в ее комнату и бросил магнитофон, который стоял на ее столе выключенный. Мама не поверила мне, когда я клялся, что у нее на всю квартиру играла музыка и мешала делать мне уроки, и что я несколько раз попросил ее убавить громкость. В тот вечер мне сильно досталось. Лиза наблюдала, как мама хлещет меня ремнем, и все равно не созналась, как все было на самом деле.

Я умолял отца забрать меня и увезти туда, где я больше никогда не увижу ни маму, ни Лизу, ни Виктора Алексеевича. Отец сказал, что ему нужно пару недель, чтобы решить несколько вопросов и тогда мы сможем уехать. Куда-нибудь к морю. Это был май месяц.

Я все распланировал: заканчиваю седьмой класс, мы с отцом уезжаем, и в восьмой я иду в другую школу в другом городе. Но папа снова загремел в тюрьму на год… А я весь этот год ждал его как Хатико своего хозяина, и верил, что как только он выйдет из тюрьмы, сдержит свое обещание.

Кирпичик по кирпичику во мне строилась стена, через которую все сложнее могла пробиться мама. И как бы она не пыталась натягивать нити, мне удавалось их рвать. Для начала отказывался участвовать в олимпиадах и заниматься с репетиторами, затем с пятерок скатился на четверки. Получал за это, конечно, но продолжил стоять на своем. И вот отца наконец-то выпустили из тюрьмы. И он снова просит немного подождать. Ведь для того, чтобы уехать, нужны деньги, а он после отсидки был гол как сокол.

Получается, вместо того, чтобы уехать, первого сентября я снова пойду в эту школу в девятый класс? Ну уж нет! Я уже мысленно распрощался с ней и с этим городом. Даже несмотря на то, что мама больше не будет работать в моей школе директором, я не хотел возвращаться туда, я настолько был настроен уехать, что не мог принять никакого другого варианта. И благодаря этому настрою я набрался смелости и заявил маме, что переезжаю жить к отцу и попросил ее перевести меня в другую школу. И, конечно же, получил категорический отказ. Но тут Виктор Алексеевич решил баллотироваться в депутаты и у него началась предвыборная компания. Мама дала мне листок с речью, которую я должен был выучить как «Отче наш» и рассказать журналистам, которые придут к нам брать интервью. Я долго смеялся, читая, как Виктор Алексеевич печется о нас с Лизой, какой он добрый, правильный, как заботится о нас, как я почти сразу стал называть его папой. И в моей голове созрел план, как я могу использовать это интервью в своих целях. Я написал свою речь.

«Разве такой жестокий человек, как Виктор Алексеевич может заменить мне настоящего отца? Нет. Никогда. Ведь мой настоящий отец ни разу не бил меня, в отличие от него. Мой настоящий отец никогда бы не выделил для сына маленький уголок на кухне, живя в большой трехкомнатной квартире, и никогда бы не поднял на меня руку за то, что я вовремя не вынес мусорное ведро. А вот Виктор Алексеевич может. Я никогда не назову его своим отцом. Он для меня всегда был и будет чужим и жестоким человеком».

Я показал это маме и сказал, что даже если они запрут меня в гараже, или свяжут и с кляпом во рту посадят в шкаф, или отрежут мне язык в тот день, когда в наш дом придут журналисты, я все равно найду способ донести до избирателей эту информацию. Я никогда не произнесу лживые слова с той бумажки, которую она мне подсунула. Но я готов промолчать, если она отпустит меня к отцу и переведет в другую школу.

Со следующего дня началась моя свобода. Мама, после долгих трений с Виктором Алексеевичем, все же сдалась и забрала мои документы из школы. Я переехал к отцу. Точнее не совсем к отцу, он жил в квартире у знакомого, который бесконечно пил, буянил, приводил к себе алкашей. В квартире стояла ужасная вонь, по полу и стенам ползали тараканы, но я был счастлив. Лучше жить с алкашней и тараканами, чем с родной матерью.

В то лето я познакомился с Чижом и Бритвой. Эти парни очень любили похулиганить. Ни один вечер не обходился без драк или без кражи из магазина. В конце лета к нам подтянулись Хохол, Сиплый, Клим. Дискотеки, девчонки, тренажерка, стрелки район на район – мне нравилось все это. А дальше я предложил парням отжать «Игровые автоматы», которые уже давно оккупировала небольшая компашка с нашего района. И это место стало нашим. Больше не было прежнего Максима Царева. Был Царь. Царь, которого слушали, за которым шли, с которым хотели дружить, как минимум для того, чтобы от него не получить. Именно таким я и пришел в новую школу. Знаете, как новая жизнь вытесняла из меня кошмарное прошлое? Я выбирал для себя жертву, обычно это был какой-нибудь тихий парень, что-то вроде Максима Царева, и издевался над ним, как когда-то издевались надо мной. Я не был внутри зверем. Я сам прошел через все это. Но мной как будто что-то двигало что ли. Теперь моя очередь стоять по другую сторону баррикад. Я же получал, я же терпел, в мою спину летели огрызки от яблок, на мою голову выливались компоты, значит, и другие потерпят.

И в тот день, когда я увидел Люду на сцене, во мне что-то щелкнуло. Как будто передо мной стояла Лиза и смеясь говорила: «Ты получишь от родителей! Я все расскажу! Меня не накажут, а тебе влетит!»

Не знаю, заметил ли кто-нибудь, как я тер глаза и быстро мотал головой. Взглянул на нее еще раз. Показалось. Это просто какая-то девчонка с писклявым голосом.

Потом ее часто видел в школе, и каждый раз, когда мы пересекались, в моем мозгу шевелилась каждая извилина, а к моими рукам и ногам как будто снова привязывались нити. Я мысленно перемещался в свой уголок на кухне, а из соседней комнаты доносился радостный смех Лизы, мамы, Виктора Алексеевича.

Я заставлял себя не смотреть на нее. Особенно, когда она шла впереди, и со спины была точной копией Лизы, правда выше ростом.

Но в первый учебный день этого года она сама дала повод обратить на себя мое внимание, и я больше не сог остановиться. Мне не настолько был интересен ее дружок, как она сама. Мне нравилось, когда она плакала, когда слезно умоляла отпустить их в гаражах, когда стояла на коленях с обрезанными волосами.

А ведь где-то глубоко-глубоко в подсознании я понимал, что это другая девочка и она не виновата, что так похожа на мою сестру. Но почему-то ее слезы мне доставляли огромное удовольствие. Словно меня вращало на чертовом колесе, у которого заклинило механизм. Быстрее, быстрее, еще быстрее. Говоришь себе «хватит», хочешь сойти с него, а уже никак. Меня затянула эта игра. «Завтра я придумаю для нее что-нибудь новенькое, еще более жестокое», - думал я по вечерам. И вот ты уже сидишь и пишешь на листке бумаги «Любим, помним, скорбим», рисуешь кресты, делаешь из листка красивую розочку и кладешь в карман ее дубленки.

Шаман… Он появился в самом разгаре моей игры. Я только вошел в азарт, а он хочет забрать у меня ее? Я не мог этого допустить. Из своих источников узнал о его «мастерской», а дальше дело за малым: шепнул эту информацию Бритве, Бритва – своему двоюродному брату Сане, он же Кабан, который чуть позже познакомится с Шаманом и вольется в их компанию. Так я убрал со своего пути Шамана и многих его дружков. Больше мне ничего не могло помешать наслаждаться своей игрой. Ну, разве что панкушки, которые устроили концерт с перцовым баллончиком.

К тому времени мы с отцом уже больше двух месяцев жили одни в квартире. Хозяин хаты куда-то пропал, и папа неожиданно тоже решил свалить оттуда. Он не назвал мне причину, а лишь сказал, что нам нужно где-нибудь перекантоваться до выпуска из школы, а дальше будет все как в самых лучших сказках: уедем на море и будем жить долго и счастливо. Отец забрал из квартиры все вещи и сказал, что пока мы поживем у его Катерины, которая любезно согласилась нас приютить. Я почувствовал, что дело пахнет керосином, когда мы приехали к дому Мухи.

Она встретила нас на высшем уровне: разбитые горшки с цветами, разбросанное постельное белье, какие-то книги валялись на полу. Сразу было видно, как она «рада» меня видеть в своей квартире. Тогда я подумал, что это судьба. Ведь мне даже не придется поджидать ее у подъезда, искать по району. Вот она, как на ладони. Я ликовал. А Люда в тот вечер сбежала из дома.

На следующий день мы с парнями оккупировали ее комнату. Читали записи из ее дневника и ржали как ненормальные, а она колотилась в дверь своей же комнаты. А когда Чиж начал зачитывать, как над ней измывалась мать, я, сам того не желая, пропустил это все через себя, пережил каждый момент, словно это происходило со мной. Она писала как ей не хватало материнской любви, и я вспоминал, как не любила меня моя мать, она писала как ее били, и я вспоминал как били меня, она писала, что у нее никогда не было друзей кроме Юры, и я вспоминал, что у меня тоже раньше не было друзей. А дальше все как под копирку: получила за не вымытую посуду, была заперта в комнате, измеряла синяки на теле…

И в тот момент чертово колесо резко остановилось и медленно поехало в обратном направлении. Я сидел на подоконнике и чувствовал, как каждое слово Чижа проникает под кожу словно лезвие ножа. Чиж продолжал читать, за дверью плакала та, которая больше не казалась похожей на Лизу. У нее была совсем другая жизнь. И эта жизнь очень схожа с моей. Я начал осознавать, как ее ранит каждое слово произнесенное Чижом и каждое воспоминание о прошлом. Выгнал всех из квартиры и вернул ей дневник. А потом день за днем пытался хотя бы просто заговорить с ней, но теперь она и близко не подпускала к себе. Еще бы, после всего, что я с ней сделал, мне будет очень сложно заслужить прощение.

В тот день, когда я отогнал от нее ротвейлера, она впервые назвала меня по имени. Не могу передать, что я тогда испытал. Наверное, мне еще никогда не было настолько приятно слышать собственное имя. На секунду показалось, что у меня есть шанс заслужить прощение, и Люда когда-нибудь сможет доверять мне. Но через несколько дней меня выцепили ее дружки с бритоголовыми подружками и снова наваляли. А в конце передали привет от Люды. Значит, не простила.