Эхо Мертвого озера Кейн Рейчел
– Охренеть! Я о нем слышала. Ты не прикалываешься? Он же настоящий маньяк. Издевался над девушками у себя в гараже…
Я стараюсь не морщиться от ее последних слов.
– Ну да. Он самый.
Уилла ненадолго задумывается, и я решаю, что ошибся, рассказав.
– Уходи, если хочешь, – предлагаю ей. – Если для тебя это слишком. Особенно сейчас, когда ты узнала о смерти Джульетты. Но я просто подумал, что ты должна знать. Что неправильно скрывать это от тебя.
Она кладет руку мне на колено:
– Ну конечно, я не уйду.
Я облегченно вздыхаю и только сейчас замечаю, что перестал дышать. Больше всего ненавижу эти моменты, когда рассказываю людям об отце и жду, как они отреагируют. Реагируют обычно плохо, поэтому я стараюсь молчать. Хотя это не так важно, потому что все есть в интернете.
– И каково это? – спрашивает Уилла. – Быть сыном маньяка?
Я вымученно улыбаюсь, но улыбка больше напоминает гримасу.
– Да классно. Правда, – говорю я сухо.
Она поворачивается, протягивает руку и сплетает свои пальцы с моими, разворачивая меня лицом к себе.
– Серьезно. Я хочу знать.
Кроме моей семьи и психотерапевта, единственным человеком, с которым я по-настоящему говорил об отце, был Кевин. На душе кошки скребут при мысли о друге. Бывшем друге. Он восхищался моим отцом и часами лазил в интернете по всяким мутным сайтам в поисках информации о нем. Интересно, мог бы я догадаться, к чему это приведет? Трясу головой, отгоняя опасные мысли о том школьном дне, когда Кевин вытащил пистолет. Не хочу вспоминать.
– Я это ненавижу, – наконец говорю я. Я никогда раньше не говорил таких слов, но сейчас понимаю: так и есть. – Он сломал нам жизнь.
– Как? – спрашивает Уилла.
– Даже не знаю, с чего и начать. Мы потеряли наш дом, друзей, школу. И даже наши имена. Коннор Проктор – не настоящее имя. Меня звали Брэйди Ройял. С этим именем я родился и вырос. Мне пришлось сменить его, когда маму оправдали и нас начали преследовать.
Странно произносить вслух свое прежнее имя. Вспоминать, кем я был когда-то.
– Мы были в бегах, сколько себя помню. Мы тренируемся – и как следует тренируемся – отразить нападение, защитить себя, обезоружить нападающего. Мы ненормальные. Я ненормальный.
Уилла кладет мою руку себе на колени.
– Тебе не кажется, что быть нормальным совсем необязательно?
Я улыбаюсь:
– Спасибо за поддержку, но есть разница между чудаком и сыном серийного убийцы. Люди относятся к тебе совсем по-другому.
– Например?
Ничего не приходит в голову. Разве что… Я вздыхаю:
– Ты точно хочешь знать? Вообще-то, это тяжело.
Уилла наклоняется и целует меня.
– Я хочу знать о тебе все. Может, с виду я хрупкая, но внутри сильная и справлюсь с любым дерьмом.
– Перед тем как мы сюда приехали, у нас в школе произошла стрельба.
Уилла тихонько вскрикивает, но ничего не говорит, ожидая продолжения. Я так долго убегал от этих воспоминаний, что сейчас даже странно все пересказывать.
– Стрелял мой друг. – Я сглатываю ком в горле, перевожу дух и добавляю: – Я тоже был там.
Уилла крепче сжимает мою ладонь.
– Что случилось? – спрашивает она тихо, почти шепотом.
Качаю головой:
– Точно не знаю.
Но это неправда. Знаю ведь.
– Все из-за какой-то дурацкой компьютерной игры. Накануне вечером они играли онлайн, и двое парней устроили засаду на моего друга Кевина и убили его персонажа. На следующий день Кевин принес в школу пистолет и застрелил их.
Я пожимаю плечами, как будто все просто, но, конечно, это не так. Есть столько всего, о чем я не сказал… Кровь. Крики. Громкий рикошет, когда пуля отлетела от металлических шкафчиков. Лицо Кевина, когда он спускал курок. Момент, когда он обернулся и увидел, что я стою там и наблюдаю, как он только что хладнокровно застрелил в упор двух близких друзей. Все остальные ученики разбежались. В коридоре остались только мы. Я, Кевин и двое наших друзей, истекающие кровью на полу.
Он поднял пистолет и навел на меня. Я был так ошеломлен, что мне показалось: он уже выстрелил.
Я уже был в такой ситуации. Не один в один, но похожей. Когда меня заманили в ловушку на сборище сектантов и мы с боем пробивались наружу, один сектант прижал меня к полу, приставив пистолет к моему лицу. Ему оставалось только спустить курок, и все. Я был бы мертв.
Но ему не удалось это сделать. Сестра Гармония воткнула нож ему в шею и убила его. Она спасла меня, хотя была ранена, вся в крови, и ее саму могли застрелить.
И тогда я сказал себе: она именно такой человек, каким бы я хотел стать, – тот, кто жертвует собой ради других.
Но когда в школьном коридоре я смотрел на лучшего друга, то видел только черную пустоту в дуле его пистолета.
Кевин решал, как поступить со мной. Я сразу понял, что это конец, и приготовился к смерти. Но не хотел умирать. Поэтому взглянул на двух друзей, которые уже были мертвы или вот-вот умрут, и сказал Кевину:
– Ну и хрен с ними…
Кевин улыбнулся. Кивнул. Даже хихикнул:
– Ну да. Ты прав, хрен с ними.
Он уставился на двух своих товарищей, которых только что застрелил, наблюдая, как они истекают кровью. Это продолжалось несколько секунд, но мне показалось, что целую вечность. Кровавая лужа под ними расплывалась, распространяя резкий тошнотворный запах.
Я понимал, что с каждой минутой они все ближе к смерти. Что им срочно нужна помощь. Но еще я понимал: стоит только дернуться, и Кевин застрелит и меня.
Он пнул одного из них носком кроссовки. Лежащий не пошевелился.
– Хрен с ними, – тихо повторил Кевин, обращаясь к самому себе. А потом повернулся и ушел.
А я позволил ему уйти. И только убедившись, что он ушел и мне ничего не угрожает, бросился к ним.
Я хочу все забыть, но эта сцена постоянно прокручивается в голове. И то, что я сказал о своих друзьях. И то, чего не сделал. Я мог бы защитить их, но не стал.
Я оказался трусом.
Так чем я отличаюсь от отца? И он, и я проявили полное безразличие к человеческой жизни. Я запомнил эту фразу из какой-то статьи о Мэлвине. Среди прочего его обвиняли и в этом.
Он проявил полное безразличие к жизни, мучая и убивая женщин. Я сделал то же самое, позволив убийце с пистолетом разгуливать по школе и не попытавшись его остановить. Я даже не пробовал поговорить с ним. А мог хотя бы попытаться уговорить его опустить ствол.
– Мне так жаль, – шепчет Уилла. – Как ты вообще смог это пережить?
А я и не смог. Но такая правда никому не нужна. Поэтому я просто отвечаю:
– С помощью длительной психотерапии.
Я пытаюсь обратить все в шутку, и Уилла слабо улыбается. Наверное, я наговорил лишнего, слишком много рассказав о себе. Я уже собираюсь встать и предложить пойти прогуляться, когда Уилла берет мои руки в свои и кладет их себе на колени.
– Расскажи остальное, – просит она.
– Что остальное? – спрашиваю я, стараясь не думать о том, что мои пальцы касаются ее голых ног.
– Все. Все свои секреты. То, о чем никогда никому не рассказывал. Я хочу знать.
– Почему?
– Разве не понятно? Потому что ты мне нравишься.
– Почему? – повторяю вопрос, даже не успев подумать.
Уилла смеется, решив, что я снова шучу. И хмурится, когда понимает, что это не шутка.
– Потому что ты не такой, как все. Потому что смотришь на меня как завороженный, и мне это нравится. И мне кажется, что тебе нужен кто-то. Кто-то вроде меня.
Мои щеки пылают. Мне и раньше нравились девушки, но ни одна из них не была похожа на Уиллу. Ни одна не привлекала меня так сильно – причем это и взаимно.
– А еще, – добавляет она, – потому что я верю тебе. – Слегка наклоняет голову, рассыпав золотистые волосы по плечам и рукам. – А ты мне веришь?
Первая мысль: «Конечно, нет, ведь мы едва знакомы».
Но вторая мысль: «Да, верю». Может, я так считаю только из-за того, что надеюсь: мы будем вместе. Ну и плевать.
Но на самом деле Уилла так и не ответила на мой вопрос.
– Ты так и не объяснила, зачем тебе мои секреты. Если ты собиралась меня шантажировать, то удачи. Мы почти нищие, тебе лучше переключиться на кого-то другого.
Уилла не смеется. Она наклоняется так, что наши колени соприкасаются.
– Я хочу узнать тебя. – Она кладет руку мне на грудь. – Тебя настоящего. Узнать все. И разве у тебя нет тайн, которые ты прячешь так глубоко, что можешь от этого умереть? Что однажды тебя просто разорвет?
Уилла говорит почти с отчаянием, как о чем-то очень важном, и я понимаю: сейчас она говорит о себе.
– А у тебя? – тихонько спрашиваю я.
Вопрос застает Уиллу врасплох, словно она не ожидала, что мы поменяемся местами. Она кусает губы, раздумывая, стоит ли продолжать и что именно говорить. Интересно, что за тайна такая. Ведь Уилла уже столько рассказала…
– Мне кажется… – Она медлит, сомневаясь, и наконец произносит: – Мне казалось, что Мэнди может иметь отношение к смерти Джульетты.
От неожиданности я таращу глаза:
– Правда? Почему? Как?
Уилла поднимает голову:
– Не знаю. Но она ведет себя странно с тех пор, как Джульетта пропала. И я стала думать, что она в этом замешана, а тут Тревор во всем сознался… Но я до сих пор считаю, что Мэнди как-то причастна. Понимаю, это звучит абсурдно, но… – Уилла поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. – Иногда она пугает меня.
Вспоминаю, как вчера Ви вернулась в кафе вместе с Мэнди и Уиллой, проведя с ними день в доме Джульетты. До приезда мамы оставалось не так много времени, и я знал, что она разозлится, если увидит нас вместе. Но мы рискнули. Заказали напитки, сели в дальнем уголке, немного потусовались, а потом Мэнди и Уилла ушли.
Помню, я тогда подумал: вот она – нормальная жизнь. Вот что значит быть обычным подростком с друзьями и подружками и иметь возможность свободно тусить с ними. Я не заметил никакой напряженности между Уиллой и Мэнди. Ви тоже ничего об этом не сказала.
В последний раз я видел их вместе на вчерашней вечеринке в лесу и не обратил внимания, как они вели себя друг с другом. Интересно, может, я и заметил, но не понял, что Уилла держалась от Мэнди подальше…
– Но вы же лучшие подруги, – замечаю я.
Кажется, это задевает Уиллу, как будто я сомневаюсь в правдивости ее слов. Она поднимает бровь:
– А разве Кевин не был твоим лучшим другом? Ты сам сказал.
Резко, но верно.
– Да, точно, – соглашаюсь я. – Извини.
– Значит, ты понимаешь, – отвечает она. – Понимаешь, что значит иметь друга, которого боишься.
Вряд ли я когда-нибудь на самом деле боялся Кевина, но не буду спорить.
– Мне нужно перестать с ней общаться, но в таком маленьком городке, как наш, это нереально. Я боюсь, что если не буду делать то, что хочет Мэнди, и перестану притворяться ее лучшей подругой, она разозлится и тоже что-нибудь со мной сделает, – продолжает Уилла. Она моргает, слезы скапливаются на кончиках ресниц. – Она опасна, Коннор.
Раздумываю, не напомнить ли ей, что не Мэнди, а Тревор расправился с Джульеттой. Но тогда Уилла может решить, что я не принимаю ее страхи всерьез. А я совсем этого не хочу. Уилла сказала, что со мной ей спокойно, что она доверяет, верит мне.
И если она говорит, что боится Мэнди, я тоже ей верю. И сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее.
29
Гвен
Джосайя Паркер живет в центре штата. Эта местность не случайно прозвана Сосновой глушью – сплошные сосновые леса и почти ничего, кроме них.
У меня уходит больше часа, чтобы добраться до крошечного городка, где обитает Джосайя (если это вообще можно считать городом), и еще пятнадцать минут, чтобы добраться до самого дома. Большую часть пути я проклинаю сельские дороги и то безумное количество времени, которое потратила на них в ходе этого расследования.
И как люди могут что-то успевать, тратя столько времени на дорогу? Правда, я довольно долго жила и в более глухих местах и могла бы привыкнуть. На самом деле я понимаю: злость на дорогу – просто повод отвлечься от тревоги.
Я готова провести несколько часов за рулем, но только по пути домой. Хочу вернуться в Стиллхаус-Лейк и выяснить, что же, черт возьми, творится в нашем доме. Хочу обнять Ланни и убедиться, что с ней все хорошо. Хочу оказаться в объятиях Сэма, чтобы он хоть ненадолго разделил со мной тяжкий груз моих страхов, а я могла передохнуть.
Но вместо этого я плутаю по Сосновой глуши в поисках человека, который не хочет, чтобы его нашли, и, скорее всего, не пожелает со мной разговаривать. Возможно, я приехала зря.
Наконец, миновав несколько развилок, то и дело сворачивая не туда и возвращаясь назад, нахожу дом Джосайи. На самом деле не дом, а домишко, и смотреть-то не на что – чуть больше трейлера на пятачке среди сосен.
Паркуюсь на дороге, а не на подъездной дорожке, чтобы машину не заблокировали – не хочу рисковать: вдруг придется спасаться бегством. Проверяю пистолет, убираю его обратно в кобуру под мышкой, сверху надеваю куртку. Со стволом мне всегда спокойнее – особенно сейчас, когда неизвестно, чего ждать. Иду к домику и звоню в дверь.
Мне открывает молодой человек – ему за двадцать, но не больше тридцати, худощавый, с угловатым лицом, аккуратной стрижкой. Он слегка приоткрыл дверь, загораживая собой проем. Я тоже всегда так делаю – остаюсь за дверью, чтобы навалиться всем весом и закрыть ее, если понадобится.
Первым делом Джосайя смотрит куда-то мне за спину и только после этого – на меня. Еще одна знакомая привычка. Параноик, как и я. Но у меня есть на это причины. Интересно, у Джосайи тоже? Я уже в полной боевой готовности – на всякий случай.
– Чем могу помочь? – интересуется он.
Я заранее достала и открыла удостоверение. Джосайя бросает на него взгляд, мгновенно насторожившись.
– Гвен Проктор, – представляюсь я. – Частный детектив. Я хотела бы побеседовать с вами о Джульетте Ларсон.
При упоминании Джульетты он меняется в лице, замыкаясь.
– Послушайте, я уже беседовал с копами. С меня сняли все подозрения. У меня есть алиби на тот день, когда она пропала, его проверили. Это все, что вам нужно знать. Мне больше нечего сказать.
Он отступает в дом, начиная закрывать за собой дверь.
– Да, знаю, вы ни при чем, – говорю я. – Ее убийца признался сегодня утром.
Он замирает. На его лице отражается целая гамма чувств, в которой трудно разобраться.
– Она мертва?
Я киваю.
– Вы видели тело?
– Его пока не нашли.
Он на секунду задумывается и качает головой.
– Я не был бы так уверен, что она мертва. Пока не найдут тело.
Как странно и цинично это звучит – вед речь о совсем юной девушке…
– Почему вы так считаете, мистер Паркер?
– Джосайя, – поправляет он.
– Хорошо, Джосайя. Вы думаете, она еще жива?
Он пожимает плечами:
– Не удивлюсь, если она устроила этот спектакль, только чтобы привлечь внимание. Она и раньше вытворяла подобное. Ей нравится портить людям жизнь.
Я хмурю брови. Его слова не вяжутся с тем, что я знаю о Джульетте.
– Семнадцатилетний парень в тюрьме. Тоже мне спектакль, черт подери…
Он фыркает:
– Вы не знаете Джульетту.
Ничего себе… Пока Джосайя не вызывает особого доверия. Однако преподобный Уокер был против того, чтобы я говорила с ним. И я хочу знать, почему.
– Что ж, – прошу я. – Просветите меня.
– А мне это зачем?
– Затем, что мальчика, который признался, зовут Тревор, и его бабушка наняла меня доказать его невиновность.
– Похоже, трудная задачка, если уже есть признание. – Паркер скрещивает руки на груди, прислонясь к дверному косяку. – Вы уверены, что это не он?
Не знаю, какого ответа он ждет, или это что-то вроде проверки, но я говорю правду:
– Я уверена, что нужно сохранять объективность до получения всех доказательств.
Он долго разглядывает меня:
– Ладно, я поговорю с вами. Но только не для протокола. Серьезно, не хочу, чтобы мое имя где-то всплыло. Эта девчонка и так уже испортила мне жизнь, и мне не нужны новые неприятности.
Я снова удивлена его враждебностью к Джульетте, особенно после новости о ее гибели. Большинство проявляют хоть какое-то уважение к мертвым, но не Джосайя. Правда, он не считает ее мертвой. Хотя трудно поверить, что пятнадцатилетняя девочка могла инсценировать собственное убийство, и никакие факты, которые я о ней знаю, не указывают на такую возможность.
Он указывает на пару кресел во дворе.
– Вы не против поговорить здесь? Без обид, но я не люблю незнакомцев в своем доме.
И я снова поражаюсь, насколько мы с Джосайей похожи: оба не доверяем людям. Мне тоже не нравится мысль оказаться взаперти в доме незнакомого человека, поэтому я соглашаюсь:
– Подойдет.
Джосайя ждет, пока я сяду первой, прежде чем последовать моему примеру. Кресла достаточно далеко друг от друга, и я уверена: если он вздумает напасть, я успею достать пистолет и защитить себя. Поэтому слегка расслабляюсь, но все равно начеку.
– Итак, расскажите про Джульетту, – прошу я, как только Джосайя устраивается в кресле.
Он вздыхает и откидывается на кресельную спинку.
– Господи, с чего же начать? – На секунду задумывается и продолжает: – Я вырос на Среднем Западе, в Айове. Переехал в Гардению после колледжа. Я никого там не знал, но в Объединенной методистской церкви была вакансия, а я как раз искал работу, параллельно подав заявление в семинарию. Мне хотелось стать пастором, работающим с молодежью… – Он мрачно качает головой.
Я уже знаю, что он работал в церкви, но все равно удивляюсь его намерению поступить в семинарию и стать пастором. В нем столько злости и обиды… Трудно представить, как он проповедует любовь и смирение.
– Джульетта была в моей группе. Она особо не выделялась. Сначала приходила изредка, потом чаще и стала постоянным членом группы. Но постепенно – так, что я и сам не заметил, – все поменялось. Она стала… – Джосайя делает паузу, подыскивая подходящее слово. – Проявлять интерес.
Любопытная формулировка.
– В каком смысле?
Джосайя ерзает в кресле. Ему явно не по себе.
– Она приходила пораньше, чтобы помочь мне. После собраний надолго задерживалась, помогала прибраться. Расспрашивала обо мне и моей жизни. Это трудно объяснить, потому что ничего особенного не происходило. Но все… накапливалось. Джульетта начала одеваться более… откровенно. В коротенькие обтягивающие маечки, под которыми явно не было лифчика. Она специально наклонялась поближе или прикасалась ко мне. Как я уже сказал, стала проявлять интерес.
Интересно, сколько здесь правды, а сколько воображения? Джосайя мог неверно истолковать ее намерения, если сам хотел верить, что Джульетта интересуется им. Не в первый раз мужчина, который старше девушки, видит сексуальный подтекст даже в невинном поведении.
– Сколько ей тогда исполнилось?
– Четырнадцать, когда все началось.
У меня такое выражение лица, что Джосайя вздыхает. Он не оправдывается – скорее выглядит усталым.
– Послушайте, я знаю, что вы подумали: что я извращенец. И видел то, что хотел увидеть. А Джульетта была просто невинной девочкой, и это я склонял ее к сексу. Да?
Он прав. Конечно, некоторые четырнадцатилетние развиты не по годам, но все равно почти дети. Неспроста правосудие относится к подросткам не так, как к взрослым: их мозг не вполне сформирован.
– Трудно поверить, чтобы четырнадцатилетняя девочка до конца понимала, что делает.
Я уверена, что такой ответ ему не понравится, но Джосайя соглашается:
– Я тоже так думал. До того, как встретил Джульетту. Она прекрасно понимала, что делает.
Он говорит о ней как о каком-то коварном монстре. В это трудно поверить, учитывая все, что я узнала о ней за последние дни. Нет даже намека, что она была кем-то еще, кроме прилежной ученицы, преданной подруги и любящей дочери. Даже в ее школьных записях нет ничего особенного – ни отстранения от уроков, ни дисциплинарных взысканий за плохое поведение.
– И что произошло?
Он смотрит куда-то вдаль.
– Я ошибся.
По моему опыту, большинство людей не любят признавать свои промахи, и тогда я начинаю искать более надежный источник. Но насчет Джосайи я еще не определилась.
– Как?
– Я позволил себе… быть польщенным ее вниманием.
Я пытаюсь сохранить нейтральное выражение лица, но не уверена, что получается. Мысль о том, что можно серьезно польститься вниманием четырнадцатилетнего подростка, выбивает из колеи. Четырнадцать – это еще ребенок. Невинный ребенок.
Я думаю о Конноре – он всего на год старше, а уже столько пережил. Побольше многих взрослых. У него на глазах арестовали мать, а отца приговорили к смертной казни. Его похищали, его преследовали, в него стреляли. Он видел смерть. Но Коннор не такой, как большинство ровесников. В свои пятнадцать он очень взрослый по сравнению с ними. Пока Джульетта беззаботно жила в маленьком южном городке, Коннору пришлось быстро повзрослеть.
Хотя, возможно, дело не только в этом. Мне проще думать о Джульетте как о наивном ребенке, а вот к Коннору, столько пережившему, я относилась как к взрослому.
Я бросила его наедине с самим собой после стрельбы в школе. Думала, что это правильно – дать ему возможность разобраться самому, – но, кажется, ошиблась. Взять хотя бы меня: как тяжело я пережила Сала-Пойнт, а ведь я взрослый человек. Можно ли ждать многого от подростка?
Я качаю головой, не зная, чему верить. Раньше я полагалась на интуицию и чутье, которые подсказывали, чего хочет от меня Коннор. Теперь оказалось, что и то и другое ненадежно. Я чувствую себя потерянной, брошенной на произвол судьбы.
«Сейчас не до сомнений», – говорю я себе. У меня расследование. Я обещала бабушке Тревора сделать все возможное, и то, что я отвлекаюсь на свои страхи, делу не поможет. К тому же страхи никуда не денутся, когда я закончу с Джосайей. Тогда и разберусь с ними.
Джосайя тяжело вздыхает, не замечая моих метаний:
– Нужно было остановить ее раньше. Дошло до того, что однажды вечером, когда мы вдвоем с Джульеттой наводили порядок после собрания группы, она начала приставать ко мне. Я отказал. Она смутилась и убежала. Я думал, на этом все. Джульетта не приходила несколько недель, а когда пришла, вела себя как ни в чем не бывало. Извинилась, сказала, что ей очень стыдно, умоляла не думать о ней плохо. Я согласился.
Пытаюсь сосредоточиться на рассказе и одновременно наблюдаю за Джосайей, ища намеки на то, о чем он сейчас думает на самом деле. Ловлю его взгляд, вслушиваюсь в нотки его голоса – пытаюсь найти доказательства лжи.
Он явно волнуется, но это и понятно, учитывая тему разговора. Однако я не замечаю никаких признаков, что его рассказ заранее отрепетирован или выдуман.
– Честно говоря, я решил, что на этом все закончилось, – продолжает он. – Она перестала вызывающе одеваться, не пыталась остаться наедине, делать всякие намеки. Она… стала вести себя как обычный ребенок. – Его губы кривятся. – Я просто гребаный идиот.
Даже удивительно, с какой горечью он это произносит. В его голосе все время ощущается злоба. Интересно, прорывалась ли она когда-нибудь наружу, способен ли Джосайя на жестокость?
– Что случилось?
Он проводит рукой по лицу, словно собираясь с духом, и продолжает:
– Однажды вечером в пятницу Джульетта пришла ко мне домой вся в слезах. Она выглядела ужасно – волосы растрепались, лицо опухло от слез. Одежда в грязи, подол разорван… – Он делает паузу, как будто снова мысленно прокручивает эту сцену, и вздрагивает. – Я не мог не впустить ее, а что мне оставалось? Она сказала, что встретилась со своим бойфрендом, дошло до поцелуев. Он захотел большего. Она отказалась, он пытался ее заставить. Она отбилась, ударила его сумочкой. Он выхватил сумочку, Джульетта убежала. А когда оказалась далеко, поняла, что в сумочке остался телефон и она не может никому позвонить. Вспомнила, что рядом живу я, и пришла ко мне, потому что не знала, где еще укрыться.
Я сдвигаю брови, не зная, верить ли Джосайе. В деле Джульетты нет никаких сведений, что на нее когда-то нападали. Хотя неудивительно: часто жертвы насилия скрывают это из стыда или страха. Я сама очень хорошо знаю, как многое дети могут скрывать от родителей. Но трудно поверить, что она не рассказала лучшим подругам. А может, рассказала, а они сохранили ее тайну… Хотя должны были знать, что такая информация важна для расследования.
Или я знаю о Джульетте далеко не все, или Джосайя лжет. Или, скорее всего, и то и другое.
– Продолжайте, – прошу я его.
– Я предложил проводить ее в полицию, но она отказалась. Тогда я предложил отвезти ее домой и рассказать родителям. Она ответила, что они убьют ее, если узнают. Спросила, можно ли принять душ и одолжить чистую одежду, и я согласился. И еще попросила мой телефон – позвонить другу, чтобы он приехал и забрал ее. Я ничего не заподозрил и дал позвонить. Она приняла душ, переоделась в мою старую футболку и шорты, а потом за ней приехал друг. Тогда я видел ее в последний раз – больше на собрания нашей группы она не приходила.
Кое-что в его рассказе меня настораживает:
– Кто забрал ее?
Он хмурится:
– Что вы имеете в виду?
– Вы сказали, ее забрал друг. Мне интересно кто. Джульетте было четырнадцать. В Северной Каролине действует система градуированных водительских прав. Водить машину ночью можно только с шестнадцати с половиной лет. Значит, тот, кто забрал Джульетту, должен быть старше. Вот мне и интересно, кто же это.
Похоже, я застигла Джосайю врасплох, как будто раньше он никогда над этим не задумывался.
– Не знаю.
– Девочка приходит к вам после нападения, а вы позволяете ей сесть в машину неизвестно с кем? Даже не подумали проводить ее? Поговорить с водителем? Узнать его имя?
Джосайя открывает и закрывает рот и опускает взгляд.
Читать бесплатно другие книги:
