Эхо Мертвого озера Кейн Рейчел
– Хотите знать правду? – наконец спрашивает он.
Я поднимаю бровь:
– А до этого вы говорили неправду?
Он смотрит мне в глаза:
– Я был так рад, что она уберется… И поэтому не спросил, кто за ней приедет, и не пытался узнать. Не хотел знать. Как только она зашла ко мне домой, мне сразу стало не по себе. Я подумал, что ей здесь не место, и боялся, что кто-нибудь может увидеть ее. Боялся, что она попросит проводить ее домой – знал, что не смогу отказать. Но еще я понимал, что не стоит разгуливать с ней ночью, когда она в таком виде и в моей одежде, – это может плохо для меня кончиться. Поэтому, когда Джульетта сказала, что позвонила другу и ее ждут внизу, я не стал задавать вопросов.
Похоже, он и в самом деле боялся. Насколько я могу судить, Джосайя от природы подозрителен и склонен к паранойе. Может, он зря подозревал Джульетту, но это не означает, что он не верит в то, что говорит.
Я по-прежнему молчу, и Джосайя, похоже, злится.
– Послушайте, разве вы никогда не прислушивались к интуиции? Так было у меня с Джульеттой. Что-то подсказало, что от нее будут одни неприятности, и я прислушался. И, как оказалось, не зря.
Его слова насчет интуиции попадают в цель.
– А почему, что случилось?
Джосайя снова ерзает в кресле, не сразу решаясь продолжить:
– Через две недели меня вызвал отец Уокер. У него сидел шеф полиции. Они сказали, что одна из молодых прихожанок обвинила меня в сексуальном насилии, и есть доказательства. Фотографии, сделанные на мой телефон и отправленные Джульетте.
Вот так поворот! Все, что до этого рассказал Джосайя, было не таким уж важным. Всякие мелочи, которые можно списать на недопонимание или слишком живое воображение. Но теперь речь об обвинении в преступлении. И очень серьезном преступлении.
Я уже знаю ответ, но все равно спрашиваю:
– Что за фотографии?
– Очень неприличные фотографии Джульетты в моем душе.
Я киваю. Ему не нужно больше ничего говорить. Джи Би расследовала несколько дел, связанных с детской порнографией, и я рада, что меня к ним не привлекали. Но я точно знаю, что за это очень жестко наказывают, особенно если дело расследуют на федеральном уровне и если речь идет о распространении порнографии. Если б обвинения в адрес Джосайи подтвердились, ему грозил бы не один десяток лет тюрьмы.
– У них были эти фотографии? – спрашиваю я. Он кивает. – Вы их видели?
Джосайя ерзает, ему очень не по себе.
– Только одну, но этого было достаточно.
– Достаточно для чего? – не унимаюсь я.
Он явно не хочет отвечать, но все-таки отвечает:
– Достаточно, чтобы понять, что это фото Джульетты, причем непристойное и снятое в моей ванной комнате.
Чертовски серьезная улика.
– Это не все, – продолжает он, прежде чем я успеваю отреагировать. Я приподнимаю брови и жду продолжения. – Фотографии были сделаны на мой мобильник, отправлены Джульетте и сопровождались очень похабными намеками.
Еще хуже, чем я думала. Трудно не позволить чувствам взять верх над разумом. Я невольно думаю о Ланни, моей милой девочке, и о том, как бы я поступила, если б узнала, что с ней случилось что-то подобное. Скрыть отвращение и гнев нелегко, и я не до конца уверена, что у меня получилось.
– Вы можете это объяснить?
– Когда она попросила телефон позвонить другу, то сделала селфи в моей ванной комнате и послала себе фотографии вместе с комментариями. А потом удалила все из моего телефона, чтобы я ни о чем не подозревал. Я был просто в шоке.
На лице Джосайи появляется проблеск надежды, что я поверю ему. Но надежда тут же исчезает, сменившись усталостью. Он понимает, как нелепо это звучит.
– Значит, по-вашему, она все подстроила, – резюмирую я.
– Да, – твердо говорит Джосайя. – Она меня подставила. Меня обвинили в изготовлении и распространении детской порнографии, мне грозили десятки лет тюрьмы. Но шеф Паркс предложил сделку. Сказал, что жертва не хотела бы публичной огласки в суде и все такое. Она хотела все замять. В конце концов я согласился уехать из города и пообещал больше никогда не работать ни с детьми, ни в церкви. – Он хрустит пальцами. – Вот так пришел конец моей мечте стать молодежным пастором.
Любопытная история, но очень уж удобная для Джосайи. Что более вероятно: он воспользовался Джульеттой или Джульетта воспользовалась им?
Я задаю очевидный вопрос:
– Почему вы не подали в суд, если невиновны?
Джосайя смеется, но его смех совсем невеселый.
– Послушайте, и так понятно, чем бы все кончилось. Джульетта предъявила бы мне обвинения, и я оказался бы в центре внимания всего городка. Каждый мой шаг рассматривали бы под лупой. Всякий раз, когда я выпивал в баре, всякий раз, когда ходил на свидание, все грязное белье вытаскивали бы наружу как доказательство, что я извращенец. Под прицелом оказались бы мои бывшие девушки, мои родители. И хотя ничего не доказали бы, потому что я не сделал ничего плохого, – это уже не важно. От такого обвинения не отмыться. Послушайте, я все понимаю, я тоже феминист. Я за то, чтобы верить женщинам: слишком долго их жалобы на сексуальное насилие и домогательства игнорировали или отмахивались от них. Но здесь совсем другое. Джульетта хотела уничтожить меня, и у нее почти получилось, черт побери. У нее многое получилось. Посмотрите, где я живу, – с горечью говорит он, разводя руками вокруг. – Думаете, я этого хотел?
Джосайя прав. Мой первый порыв – поверить версии Джульетты, что вполне естественно. Она вполне правдоподобная и очень трагичная. Девочка влюбляется в мужчину и не понимает, во что ввязывается. Такое часто случается.
Вот только… Не думаю, что Джосайя лжет. Или он говорит правду, или так долго убеждал себя в правдивости этой истории, что она стала для него реальностью. И если он говорит правду, мне придется кардинально пересмотреть отношение к Джульетте.
– По вашим словам выходит, что Джульетта какая-то социопатка.
Он пожимает плечами:
– Вполне возможно. Социопаты в самом деле существуют.
Я бы согласилась, но пока не вижу никаких признаков социопатии у Джульетты. Если она такой опытный манипулятор и готова на многое, чтобы разрушить чужую жизнь, то должны быть еще какие-то проявления ее социопатии.
Да, интуитивно я хочу поверить Джосайи, но не готова сделать это прямо сейчас. Было бы гораздо проще, если б у меня появились убедительные доказательства.
– У вас есть какие-то доказательства вашей версии?
Джосайя качает головой:
– Мое слово против ее слова.
– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?
– Если вы говорите правду и Джульетта действительно мертва, то нет. – Он морщится, уставившись на свои руки, как будто только что осознал горькую правду. – Я всегда надеялся, что однажды она раскается и признается. Надеялся, что тогда смогу зажить прежней жизнью. Но если Джульетты больше нет, то правда умерла вместе с ней.
Он со вздохом откидывается в кресле:
– Послушайте, я понимаю. Вы мне не верите, потому что не хотите верить. Это противоречит вашей картине мира. Никто не хочет верить, что женщины способны выдумать такое. Но это случается. И, по статистике, не так уж редко – вы и сами знаете.
Конечно, он прав: ложные обвинения встречаются, это нельзя отрицать.
– Я не сказала, что не верю вам.
Он недоверчиво хмыкает:
– Ладно, не важно. Одно обвинение может разрушить всю жизнь. Даже спустя месяцы, годы, когда расследование давно закончилось, факты не подтвердились и человек оправдан, все равно все помнят: его обвиняли. И жизнь сломана.
Джосайя ничем не выказывает, что узнал меня, так что ему вряд ли известно о моем прошлом.
Ему незачем знать, что я год провела в тюрьме по ложному обвинению – как соучастница бывшего мужа, убийцы стольких женщин. Незачем знать, что я до сих пор сталкиваюсь с этими обвинениями. И не только благодаря сумасшедшим поклонникам и последователям Мэлвина, но и благодаря тем, кто в свое время, когда меня арестовали, прочли только газетные заголовки, а потом даже не удосужились узнать, что меня оправдали.
Эти ложные обвинения все изменили в моей жизни: имя, место жительства, работу, ощущение защищенности. Может, отчасти поэтому я верю Джосайи. Я вижу в нем то, через что прошла сама: гнев и беспомощность перед лицом несправедливости. Ложные обвинения – это так тяжело… Пусть правда на твоей стороне, вдруг оказывается, что до этого никому нет дела.
Да, это самое печальное: знать, что ты прав, а всем наплевать.
Я думаю о бабушке Тревора, совершенно уверенной в невиновности внука. О ее отчаянии из-за того, что полицейские не захотели ее слушать. О ее ужасе из-за того, что никто никогда ей не поможет.
– Думаете, Джульетта могла провернуть то же самое с этим мальчиком, с Тревором? Которого обвиняют в ее похищении и убийстве?
Джосайя разводит руками:
– Не исключено. Честно говоря, я только рад, что она от меня отстала. Когда ко мне заявились копы из Гардении и сказали, что Джульетта пропала, я просто запаниковал. Решил, что она снова меня подставила. Хвала Господу, у меня алиби, иначе я уже оказался бы за решеткой.
Я хмурюсь, вспомнив, что Джосайя уже говорил: полиция Гардении вышла на него. Хотя в деле Джульетты об этом ничего нет. Иначе мне было бы гораздо проще разыскать Джосайю.
– В полицейских отчетах нигде не сказано про ваш допрос.
Похоже, Джосайя не удивлен.
– А зачем им это надо? Меня исключили из числа подозреваемых, так что нечего ворошить прошлое.
И все-таки мне это не нравится. Не нравится, что полиция скрыла такой факт.
Джосайя подается вперед, уперев руки в колени.
– Послушайте, вы спросили про Джульетту. Я все рассказал. Можете верить, можете нет. С этой девушкой было что-то не то. Если вы спросите, опечален ли я ее смертью, то не могу сказать, что это так. – Он встает. – Скажу только одно: я недооценил Джульетту и дорого за это поплатился. Если вы повторите ту же ошибку, это будет уже на вашей совести. А теперь, если вы не против, я хочу, чтобы вы убрались отсюда и никогда не возвращались.
Он поворачивается и уходит в дом, хлопнув дверью.
30
Гвен
Сэм звонит, когда я возвращаюсь в город. Едва услышав его голос, понимаю: что-то произошло.
– Что случилось?
– У нас проблема.
Съезжаю на обочину и включаю аварийные огни. Сердце колотится как бешеное.
– Говори.
Он так тяжело вздыхает, что его напряжение передается мне по телефону.
– Кец ездила в лабораторию, и они сделали анализ образцов крови из нашего дома.
Я хмурюсь:
– Вроде хорошая новость…
– Это был Леонард Варрус.
Это имя – как гром среди ясного неба.
– Боже мой…
– Да, – говорит Сэм и после недолгой паузы добавляет: – Они думают, что я тоже имею к этому отношение.
Звучит так смехотворно, что я и правда смеюсь:
– Серьезно? Что за ерунда. Они не могли так подумать…
– У них есть доказательства.
Смех застревает в горле. Вдруг я понимаю, почему у Сэма такой голос. Ему страшно. По-настоящему страшно. И это приводит меня в ужас.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что полицейские – и моя лучшая подруга Кец тоже – думают, что ты убил Леонарда Варруса? Прямо в нашем доме?
– Кец – вряд ли, а вот другой детектив – он новенький, детектив Диакос, – похоже, уверен, что я замешан.
Мысли путаются. «Но ты бы никогда…» Я не заканчиваю фразу: просто не могу. Я хотела сказать, что Сэм никогда не сделал бы ничего подобного, никогда не прибегнул бы к насилию – даже против врага. Но так ли это на самом деле?
Он не один год преследовал меня и мою семью. Именно он нарисовал мишени на наших лицах. Он выследил нас в Стиллхаус-Лейке.
Леонард Варрус угрожал нашей семье. Семья для Сэма все, и я не знаю, на что он способен, чтобы защитить нас. Может, и на убийство.
Видимо, Сэм читает мои мысли, потому что произносит:
– Гвен, клянусь, я совершенно ни при чем.
Я ни за что не попросила бы его поклясться, но все равно рада, что он так сказал.
– Знаю.
Мы оба очень долго шли к этому, и нам потребовалось немало усилий, но теперь я люблю Сэма и доверяю ему как никому.
И все же я знаю, что есть какие-то вещи, которые он скрывает от меня. Как и я что-то скрываю от него. Сэм никогда не рассказывал мне, что именно Мэлвин записал в дневнике сестры Сэма, – подробности ее гибели. А я никогда не рассказывала, как близка была к смерти в Мрачном заливе.
И дело не в том, что Сэм не поймет, или осудит, или станет любить меня не так сильно. Просто я должна разобраться в себе и только потом рассказывать кому-то другому.
Сэм судорожно вздыхает, и я понимаю, как ему тяжело и одиноко. Мне нужно быть с ним. Мы должны быть вместе. Как семья.
– Выезжаем сегодня вечером, – я уже все решила. – Будем в Стиллхаус-Лейке к утру.
– Но ты не можешь…
Я свирепею. Не терплю, когда мне указывают, что можно, а что нельзя.
– Разумеется, могу.
– Журналисты уже здесь. Ланни сказала, они шныряют вокруг дома. Как только ты приедешь, они примутся за тебя, а значит, и за Коннора. Мы не можем так поступить с ним.
У меня внутри все переворачивается. Я думаю о Конноре, оставшемся в мотеле. Как он успокоился после нашего последнего разговора. И во многом потому, что мы решили пока остаться здесь – подальше от всего. От того, что случилось в школе. Хотя мы не можем прятаться вечно. Рано или поздно вернемся домой, и Коннору придется столкнуться с реальностью.
– Не нравится мне это. По-моему, неправильно быть так далеко от тебя. Сейчас нужно держаться вместе. Единым фронтом.
– Мне тоже не нравится, но я боюсь, что если вы с Коннором приедете, станет только хуже. И сейчас-то все довольно паршиво… Плохо, Гвен. Совсем плохо.
Роняю голову на руль. Почему с нами всегда так? Почему наша жизнь катится под откос в самый неожиданный момент?
Я снова выпрямляюсь:
– Расскажи.
– После нашего разговора с Лео тот пошел в полицию и подал заявление, что я угрожал ему. Якобы я сказал, что доберусь до него и все такое.
– А ты правда угрожал?
– Не помню. Хотя вполне возможно. Я не помню подробностей, но Лео, видимо, записал разговор. У калифорнийской полиции есть расшифровка.
В голове пульсирует, я сжимаю виски:
– Это несерьезно. Он первый угрожал нам. Так что его обвинения сомнительны.
– Лео был в Стиллхаус-Лейке, – продолжает Сэм. – Распечатки его звонков это подтверждают. Он приехал позавчера вечером, а потом пропал. Его мобильник выключен. Он опоздал на обратный рейс в Калифорнию. Не пользовался кредитками. Он исчез.
– Он взрослый человек и может приезжать и уезжать, когда вздумается. И если никто не говорил с ним пару дней, это не доказывает, что Лео убили.
– За исключением крови в нашем доме, – замечает Сэм.
Да, верно. Факт не в нашу пользу.
– Ладно, а как насчет алиби? Ты же был с Ланни в Рейне.
– Я тоже так думал. И поэтому не обратился к адвокату, когда детектив предложил побеседовать. Я же знаю, что невиновен, вот и решил, что все будет в порядке…
В его голосе такая горечь, что у меня замирает сердце. Я не могу винить Сэма за то, что он решил обойтись без адвоката. Когда вы невиновны, то уверены: система защитит вас. Но система действует не так. Она предназначена для вынесения обвинительных приговоров и предотвращения их отмены.
Хотя сейчас слишком поздно объяснять это Сэму.
– У них есть запись с камеры, когда я выхожу из отеля. Я пошел присмотреть за Ланни, когда она отправилась на вечеринку. На парковке, где я сидел в машине, нет камер, так что нельзя доказать, что я там действительно был. Примерно в это время дорожные камеры засняли мой пикап по дороге в Стиллхаус-Лейк.
Я качаю головой, пытаясь разобраться:
– Но откуда у них снимки твоей машины, если ты никуда не ездил?
– Я не знаю. – В голосе Сэма слышится отчаяние. – Какой-то абсурд.
– Ты сам сидел в машине, так что угнать ее не могли, – замечаю я.
Сэм соглашается.
– Значит, кто-то взломал полицейские камеры или замаскировал другую машину под твой пикап.
– И то, и другое очень сложно, – отвечает Сэм.
– Ты же сам говорил, что Варрус разбогател? С деньгами все гораздо проще.
Сэм ничего не отвечает, да и что тут скажешь… Ведь за деньги и правда можно купить многое. Мы сами убедились в этом в случае с «Авессаломом». Когда кто-то при деньгах выбрал вас своей мишенью, вы мало что можете.
– Мы будем бороться, – говорю я. – Лео наверняка где-то ошибся. Не мог не ошибиться. У него не хватит ума провернуть такое, ни разу не проколовшись. Как только мы во всем разберемся, обвинение против тебя развалится.
– Если разберемся, – отвечает Сэм.
Я хмурюсь. Это не похоже на него – быть таким пессимистом.
– А Кец что говорит? Она же тебя знает – знает, что ты не имеешь к этому никакого отношения.
– Я с ней не говорил. Я пока в участке. Детектив попросил задержаться, на случай если у него еще появятся вопросы.
31
Кеция
Как только вечером звонит телефон, я сразу понимаю: это тот самый звонок, которого я боялась. Делаю глубокий вдох, беру себя в руки и провожу пальцем по экрану для ответа. Не успеваю сказать «привет», как Гвен рявкает:
– Как это понимать, черт побери?
Конечно, я знаю, о чем она. О допросе Сэма Диакосом и о том, что я не вмешалась.
– Я знаю, Гвен. Мне очень жаль.
Мне правда жаль. Утром я доверилась интуиции и попросила детектива Диакоса поговорить с Сэмом, а теперь сомневаюсь, правильно ли поступила.
– Ты считаешь, что Сэм имеет отношение к происшествию в нашем доме? – резко спрашивает она.
– Нет, конечно.
В другой ситуации меня обидел бы такой вопрос, но сейчас я понимаю ее страх.
– Его подставили, – говорит Гвен.
Я довольно долго изучала улики и пометки, сделанные Диакосом в ходе допроса, и я с ней согласна:
– Похоже, что так.
– Тогда почему ты сидишь сложа руки? – Я слышу злость в ее голосе, и это ранит меня в самое сердце. – Кец, почему ты не позвонила мне сразу, черт побери? Я бы сказала тебе, что Сэм ни при чем!
Она явно намекает на предательство. Стараюсь пропустить это мимо ушей. Я знаю, о чем Гвен думает, но не говорит вслух: после всего, через что мы прошли в Сала-Пойнт, как я могла не позвонить ей в ту же минуту, когда в деле всплыло имя Сэма?
– Потому и не позвонила, что знаю: Сэм невиновен, – отвечаю ей. – Я участвую в расследовании, и это все осложняет. Предупреди я тебя, полицию могли бы обвинить как минимум в предвзятости, а как максимум – в сговоре. Меньше всего твоей семье нужно, чтобы расследование осложнилось обвинениями в пристрастности. Если твои недоброжелатели решат, что к тебе относятся по-особенному из-за наших личных отношений, то никогда не поверят в невиновность Сэма даже после снятия официальных обвинений.
– Они и так не поверят. Для них мы всегда будем виноватыми.
– Прости. Ты же знаешь, я никогда бы не сделала ничего, что могло бы подвергнуть опасности тебя или твою семью.
– Я знаю. Просто… – Гвен не может подобрать подходящие слова.
– Ты напугана, – заканчиваю я за нее. Гвен – одна из самых сильных людей, которых я знаю, и ей нелегко признать свою слабость.
– Мне не нравится, что мы так далеко. Не нравится, что Сэм там совсем один.
– Он не один, – напоминаю я. – Мы с Хави присмотрим за ним. Не дадим в обиду.
– Кец, у тебя связаны руки. Ты не можешь вмешаться, если нет доказательств. Твои возможности не безграничны.
Вот только Гвен забывает, что я все поставила на карту, когда помогла ей в Сала-Пойнт.
– Не забывай, что я готова на все, когда речь о тебе и твоей семье.
– Все равно я должна быть рядом с Сэмом.
– Ты должна прежде всего позаботиться о Конноре, – напоминаю я. – А я позабочусь о Сэме и Ланни. Обещаю.
– Как там Ланни? В порядке?
– Снова пошла на пробежку.
Даже по телефону я догадываюсь, что Гвен хмурится.
– Но уже поздно.
– Я сказала ей вернуться до темноты. У нее с собой телефон и перцовый баллончик. – Гвен набирает в грудь воздуха, чтобы возразить, но я обрываю ее. – Ей нужна отдушина, – говорю я. – Сегодня она испекла кучу печенья. Она не может целыми днями сидеть взаперти. Ланни знает, как обезопасить себя.
Гвен вздыхает:
– Проверь, чтобы она бегала без наушников. Ей нужно быть начеку.
Я улыбаюсь:
– Хорошо, напомню ей.
– Сообщишь, как будут новости по делу?
– Конечно, – обещаю я.
– Не нравится мне это, Кец.
– Знаю.
Мы прощаемся. Я со вздохом отключаюсь и потягиваюсь, пытаясь найти хоть какое-то облегчение от постоянной боли в суставах. Хави замечает, подходит и кладет руку мне на живот. Чувствую, как ребенок шевелится под его прикосновением, и улыбаюсь, несмотря на напряжение в моем теле.
– Все в порядке, querida[28]? – спрашивает он.
Я киваю, но потом передумываю и качаю головой:
– Не знаю, правильно ли я поступила, подключив Диакоса. А если он решит обратиться к окружному прокурору?
– Ты сделала то, что считала нужным. Диакос – хороший, опытный полицейский. Не зря его повысили до детектива.
– Он просто чертов ребенок, – ворчу я. – Поверить не могу, что позволила ему поговорить с Сэмом без меня. Я бы его попридержала. О чем я только думала?
У меня начинается изжога, и я прижимаю ладонь к груди, словно это как-то поможет.
Хави прижимается губами к моему виску.
– Тебе надо успокоиться, corazon[29]. Вспомни, что сказал доктор насчет твоего давления сегодня утром.
Я оборачиваюсь, упираю руки в бока и пристально смотрю на него.
– Знаешь, что на самом деле помогает снизить давление? – И продолжаю, не дожидаясь ответа: – Сказать кому-нибудь успокоиться.
– Кец…
Я качаю головой. Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и злюсь еще сильнее: я не люблю плакать, но в последнее время делаю это почти каждый день из-за чертовых гормонов беременности.
– Ты не понимаешь, – я вытираю глаза. – Из-за меня Сэм может угодить за решетку.
Едва я произношу это, как входная дверь распахивается, с громким стуком ударившись о стену. Я оборачиваюсь, рука машинально тянется за пистолетом, но я уже убрала его в сейф, когда вернулась домой.
Однако Хави по-прежнему при оружии. Он отталкивает меня назад, загораживает и выхватывает пистолет.
В комнату врывается Ланни. Может, она и заметила пистолет Хави и его оборонительную стойку, но ничего не говорит. Вместо этого подбоченивается и вздергивает подбородок.
– Что, черт возьми, вы несете? Что значит «Сэм может угодить за решетку»?
Хави расслабляет плечи и плавным, едва заметным движением засовывает пистолет обратно в кобуру. Я выхожу из-за его спины.
Читать бесплатно другие книги:
