Эхо Мертвого озера Кейн Рейчел

23

Гвен

Я даже не понимаю, сколько времени прошло, когда рано утром звонит будильник, напугав меня и выдернув из кроличьей норы, в которую я сама себя загнала с этим расследованием. Первым делом инстинктивно смотрю на дверь. Она по-прежнему на цепочке. Оглядываюсь по сторонам, ища в комнате что-нибудь опасное, и не нахожу. Встаю, бесшумно подкрадываюсь к смежной двери соседнего номера и облегченно вздыхаю, только когда заглядываю в щелочку: Коннор и Ви еще спят.

Навалившись спиной на стену, прижимаю руку к груди – успокоить сердце, которое в панике пустилось в галоп. Оглядываюсь на ноутбук на кровати. Отсюда не видно монитора, и это к лучшему. Я просматривала файлы из «облачных» аккаунтов Коннора и сыта по горло донельзя отвратительными в своих подробностях полицейскими отчетами о том, как Мэлвин пытал жертв. От одного воспоминания об этом у меня сводит внутренности и бегут мурашки. Не раздумывая, тянусь к ноутбуку и захлопываю его. Пока с меня хватит напоминаний о преступлениях Мэлвина. Все, что мне нужно прямо сейчас, – это душ. Если б обжигающие струи могли смыть из головы то, что я увидела в тех файлах…

И как только Коннор добровольно копался в этом мерзком дерьме? Ведь я изо всех сил старалась скрыть от детей самое страшное. И думала, что поступаю правильно – защищаю их от ужасов, которые наворотил их отец. А получилось, что это только подстегнуло Коннора искать информацию самому. Может, расскажи я детям о преступлениях Мэлвина больше, Коннор не стал бы так фанатично копаться в Даркнете…

Меня беспокоят не только файлы со сведениями о преступлениях Мэлвина, но и многое другое, присланное Майком. Скриншоты всех постов Коннора под ником «Маленький помощник Мэлвина» на форуме, посвященном Мэлвину Ройялу. Кажется, их сотни. Коннор выдвигал разные версии, отвечал на вопросы, почти упиваясь своими обширными знаниями. В отличие от некоторых других форумчан, сын никогда не оправдывал преступления Мэлвина и не восхищался ими, но его увлеченность отцом абсолютно ясна.

Вздыхаю, закрыв лицо руками. Я и так долго откладывала разговор с Коннором.

Слышу шорох и звук льющейся воды за дверью соседнего номера: кто-то из них двоих проснулся. Постучавшись, вижу Коннора с телефоном в кровати и Ви, сонно бредущую из ванной. Я перехватываю ее раньше, чем она добирается до кровати.

– Ви, милая, почему бы тебе не поспать у меня? Нам с Коннором нужно поговорить.

Она зевает, кивает и шаркает в мою комнату. Я закрываю за ней дверь. Коннор смотрит на меня из кровати. Экран телефона подсвечивает лицо сына в темноте, делая его юным и беззащитным. Но в то же время он выглядит намного старше и отстраненнее того Коннора, которого я знаю.

Помню, когда он был маленьким и ему было больно, мы играли в «волшебные руки»: я брала его на руки, прижимала к себе – и все проходило. Как бы я хотела повторить это сейчас! Как бы хотела сделать так, чтобы и стрельба в школе, и ФБР, и Кевин, и Мэлвин Ройял, и все плохое в жизни сына исчезло… Но это мне не под силу.

– Привет, – говорю я, заходя в комнату и включая свет. – У тебя все хорошо?

Сын пожимает плечами. Ответ еще менее содержательный, чем просто «хорошо».

Я набрасываю покрывало на кровать Ви и сажусь лицом к Коннору.

– Ты вчера очень помог с расследованием, – говорю я ему. – Благодаря тебе все сдвинулось с места. Спасибо.

Сын снова пожимает плечами, но ничего не спрашивает. Раньше он был так увлечен этим делом… Не понимаю, откуда вдруг такое безразличие.

Чувствую, как мои плечи опять сковывает напряжение, в висках пульсирует. Похоже, из Коннора придется все тянуть клещами, чтобы получить не только односложные ответы. Я убеждаю себя, что это пройдет, но, возможно, мне просто хочется в это верить. На самом деле мне теперь очень сложно справляться с сыном. У меня просто не осталось сил, пока я приходила в себя после происшествия на маяке. И те месяцы, когда Коннор был предоставлен самому себе, только усугубили ситуацию.

Я делаю глубокий вдох:

– Я знаю, что ты собирал сведения об отце. И знаю, что ты и есть Маленький помощник Мэлвина.

Странно произносить такое – слова как будто становятся реальностью. Я бы очень хотела, чтобы это было не так. Что здесь какая-то ошибка, но я сама видела файлы. Этого нельзя отрицать.

Похоже, Коннор по-настоящему потрясен. Он уже не контролирует себя, и на его лице отражается целая гамма чувств. Но больше всего удивляет его испуг – как будто сын боится того, что я скажу дальше.

Меня ранит сама мысль, что Коннор может бояться меня. И я задумываюсь, не испорчены ли наши отношения сильнее, чем я думала.

Сын быстро берет себя в руки и отводит взгляд:

– Ну и что…

Мне хочется сжать руки в кулаки от досады, но вместо этого я кладу их на колени.

– Ты же знаешь, это нормально – интересоваться своим отцом. Нормально задавать вопросы.

Коннор отворачивается. Я даю ему передышку. Пауза затягивается. Наконец он качает головой:

– На самом деле ты так не считаешь.

Я начинаю возражать, но он не дает договорить:

– Ты знаешь, что это так. Ты ненавидишь папу. И ты, и Ланни. Вы считаете его монстром. Считаете… – Он сглатывает комок в горле. – Что он не любил нас. Но он любил. Я знаю.

Сейчас Коннор похож на маленького мальчика, который огрызается, но в душе хочет любви, и от этого у меня физически болит сердце. Сыну больно. Я хочу утешить его, но не знаю, смогу ли. Все во мне восстает против мысли, что Мэлвин Ройял любил кого-то кроме себя.

Мы не были его семьей. Мы были его прикрытием, чтобы для остальных он казался обычным человеком, при этом творя ужасные вещи. Мы были для него объектами, которыми можно манипулировать, выставлять напоказ и использовать.

– Видишь, мам? Я знаю, о чем ты думаешь. Думаешь, как сильно ты его ненавидишь. Думаешь, я не знаю, о чем говорю. Что я был слишком маленьким и ничего не понимал. Верно?

Да, верно. Я не отрицаю.

– Ты никогда не разрешала нам самим сделать выводы о Мэлвине. Не разрешала поговорить с ним после его ареста. Рвала его письма, не давала нам прочесть.

Я вздрагиваю, вспоминая все те ужасы, которые писал Мэлвин.

– Рвала и не жалею. Эти письма предназначались не вам, а мне.

– Нет, мне! Он писал про нас. Про Ланни и меня. Как сильно нас любил. Вспоминал, как мы были детьми. Рассказывал, как носил меня на руках кругами по дому, когда я был маленьким…

Мое сердце замирает. Это то, о чем Коннор не должен знать.

– Откуда ты знаешь, что было в его письмах? – осторожно спрашиваю я.

Сын закатывает глаза:

– Я же не идиот, мам. Я тебя знаю. Ты должна была сделать копии, прежде чем уничтожить письма. Ты всегда все копируешь. Я обыскал твой кабинет и нашел флешку.

Коннор говорит так, словно это какие-то пустяки. Но он ошибается: это очень-очень важно.

Я чувствую столько всего сразу, что просто разрываюсь. Возмущение, потому что сын вторгся в мое личное пространство. Злость на себя за то, что не спрятала флешку получше, и за то, что вообще хранила эти копии. Ужас от того, что Коннор нашел их – и, хуже того, прочел.

Я обмираю, мне плохо от мысли, что же именно сын увидел и узнал. Есть вещи, о которых не должен знать никто.

– Зачем, Коннор? Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, глядя на него с нескрываемым ужасом.

Он разводит руками:

– Ты еще удивляешься, почему я никогда не спрашивал об этом? Ты бы и слушать не стала, даже не попыталась меня понять.

Я ахаю. Его слова ранят меня до глубины души. Я и не представляла, что мой сын думает так. Я всегда старалась быть рядом с детьми – всегда. Значит, у меня не получилось…

– Как думаешь, почему я писал на форуме про Мэлвина? – продолжает Коннор. – Потому что меня там слушали. Они до сих пор интересуются папой. Для тебя он монстр, но не для меня. И не для них. Для всех остальных я придурок, сын серийного убийцы, но не там, на форуме. Там меня знают. Со мной считаются. Я что-то значу.

Даже не знаю, что ответить. Меня просто выворачивает наизнанку от самого факта существования форума, посвященного Мэлвину Ройялу. Я достаточно начиталась подобного и знаю: там не просто интересуются Мэлвином Ройялом – там поклоняются ему. Просто одержимы им.

Мысль о том, что сын участвует в этом, – один из моих самых страшных кошмаров. Пытаясь оградить детей от того, что натворил их отец, я каким-то образом подтолкнула Коннора к Мэлвину.

Я тщательно подбираю слова:

– Да, он был твоим отцом. Знаю, ты любил его. Но ты хочешь помнить о нем только лучшее, хотя мы знаем, кем он оказался на самом деле.

– А ты хочешь помнить о нем только худшее! – кричит Коннор. – Ты и со мной поступила бы так же, если б я сделал что-то плохое?

Земля уходит из-под ног. Как мой сын мог подумать, что я когда-нибудь перестану его любить? Для меня нет ничего больнее. Коннор даже не представляет, что я просто не могу не любить его. Это все равно как вырвать из груди сердце. И даже тогда каждая клеточка моего тела будет его любить.

Я смотрю сыну прямо в глаза, чтобы он понял: я говорю правду:

– Я никогда не перестану любить тебя, Коннор. Никогда.

Сын скрещивает руки на груди и выпячивает подбородок. Он всегда делает так, когда растерян.

– Ты обещала любить папу и перестала.

– Это совсем другое.

– Почему?

Не знаю, как объяснить ему, что происходит, когда появляются дети: в тебе все меняется, и это научно доказанный факт. Когда люди становятся родителями, у них даже мозги работают по-другому. Любовь на уровне инстинкта – вот что я чувствую к своим детям каждой клеточкой тела.

– Ты – часть меня в том смысле, в каком Мэлвин никогда не был и быть не мог.

– Папа тоже был нашим родителем, – прерывает сын. – Значит, по твоей логике, он тоже любил нас.

И опять скрещивает руки на груди, словно бросая вызов: найду ли я, что возразить.

Я знаю, чего он ждет: чтобы я согласилась с ним. Хочет видеть отца именно таким, потому что смотреть правде в глаза слишком трудно и больно. И какая-то часть меня готова разрешить сыну оставить все как есть. Так проще. И что в этом плохого, в самом деле?

Нельзя. В конце концов Коннор постепенно поймет правду, но она окажется гораздо мучительнее, если много лет цепляться за ложь.

– Некоторые люди ломаются, Коннор. И твой отец оказался таким.

– А если я тоже такой? – Его голос звучит тихо и испуганно.

Я придвигаюсь поближе и крепко прижимаю его к себе. Как было просто, пока он был маленьким: достаточно обнять – и все зло отступало. Как же я ненавижу Мэлвина Ройяла, который оставил сыну такое кошмарное наследство: это из-за него Коннор потерял в веру в себя! Если б я снова могла убить Мэлвина за то, что он сделал с нашими детьми, повторила бы без колебаний.

– Ты не сломался, малыш, – говорю я, целуя сына в висок.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, вопервых, сломленные люди не считают себя такими. Они думают, что идеальны. Раз ты задал этот вопрос, тебе не все равно, что ты за человек и как относишься к другим. Ты любящий, внимательный и чуткий.

Коннор отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– А ты ни о чем не догадывалась насчет папы – до того, как…

Ему не нужно заканчивать фразу: мы оба знаем, что именно разделило наши жизни на «до» и «после».

Этот вопрос мне задавали много раз, и я всегда отвечала «нет» – быстро и решительно. Хотя если говорить правду, ответ оказался бы слишком сложным и неоднозначным. Но с Коннором мне нужно быть максимально откровенной.

– Я понятия не имела, что Мэлвин делал с этими девушками. Я никогда не думала, что он способен на такое. – Перевожу дыхание и добавляю: – Но… в наших отношениях возникали моменты, когда я начинала задумываться, способен ли он на жестокость.

Сын удивлен ответом, что вполне понятно: я никогда не говорила об этом никому, кроме Сэма и моего психотерапевта.

– Какие моменты?

Мне не слишком хочется рассказывать пятнадцатилетнему мальчику, как Мэлвину нравилось душить меня во время секса – иногда я даже теряла сознание. Или о темной стороне, которая открылась в Мэлвине, когда я заговорила об этом.

– Может, когда-нибудь расскажу, но не сейчас.

Коннору явно любопытно, но он не настаивает, а спрашивает:

– Ты почувствовала себя виноватой, когда узнала, чем он занимался? Думала, что должна была догадаться и что-нибудь сделать?

– Да.

Я долго винила себя за то, что ни о чем не догадалась. Что не остановила Мэлвина. Спрашивала себя: понимала ли я подсознательно, на что он способен, и игнорировала, поскольку мне и детям опасность не грозила?

– Ты чувствуешь то же самое по поводу Кевина? – тихо спрашиваю я.

Коннор медленно кивает:

– Кевин много чего говорил, но я думал, он просто шутит. Никогда бы и в голову не пришло, что он сделает что-то такое… – Его голос срывается.

Он произносит это с такой болью, что у меня разрывается сердце. Мне невыносимо, какой груз вины обрушился на сына. Я знаю, как тяжело об этом думать, как трудно с этим справиться.

– Я советую тебе не винить себя – и это правильно. Но ты должен сам в себя поверить.

Коннор смотрит недоверчиво:

– А если я мог его остановить?

Я отвечаю сыну то же самое, что и себе, когда думала о том же:

– Даже если б ты мог остановить его, не забывай, что это Кевин решил принести в школу пистолет. Он спустил курок. Нельзя винить себя за то, что добровольно сделал другой человек. И если ты не сумел остановить Кевина, это не значит, что ты за него в ответе.

Я говорю это и, не удержавшись, вздрагиваю. Я столько раз винила себя за то, что не могла контролировать… И не хочу, чтобы мои дети чувствовали то же самое. Не хочу, чтобы они несли этот груз.

Делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Да, насчет Кевина. Тебе надо кое-что знать.

Коннор впивается в меня острым настороженным взглядом:

– С ним что-то случилось? Что с ним?

– Он очнулся, – сообщаю я. Понятия не имею, как сын это воспримет. Если есть какой-то шанс, что Коннор причастен к произошедшему, новость должна его встревожить. Кевин может выдать его как сообщника.

Но Коннор чувствует облегчение и даже радость:

– С ним будет все хорошо?

В его голосе столько надежды… Мне приходится напомнить себе, что Кевин был другом Коннора. Логично, что Коннор хочет, чтобы он выздоровел.

– Врачи считают, что да.

Коннор выглядит таким счастливым, и от этого мне гораздо тяжелее сказать, что друг предал его.

– Кевин говорил с полицейскими. Признался, что стрелял.

Коннор фыркает:

– А как он мог не признаться, если там были свидетели? Другие ребята тоже видели, как он достал пистолет.

– Он обвиняет тебя. Говорит, это ты его подтолкнул.

Я внимательно слежу за выражением лица Коннора. Сын по-настоящему потрясен.

– Но это же неправда… – Он смотрит на меня испуганно и беззащитно, как ребенок. – Этого не было. Я ничего не знал. Я совсем ни при чем.

Больно видеть Коннора таким испуганным и подавленным. Особенно когда я не в силах помочь.

– Знаю. – Я кладу руку ему на колено. – Ты никогда так не поступил бы.

Кажется, ему легче от того, что я верю ему. Но остались вопросы, требующие ответов. Вопросы, которые захотят задать и другие и на которые Коннор должен быть готов ответить.

– Я узнала от приятеля Сэма из ФБР: они получили судебный ордер на доступ к твоим «облачным» аккаунтам.

Наверное, сын уже знает, чем это грозит, потому что сгибается, прижав руки к груди, словно ему физически больно.

– Они нашли твои папки с файлами про Мэлвина Ройяла. Вот как я узнала о форуме. – И, немного выждав, добавляю: – И еще нашли папку с информацией про стволы.

Коннор смотрит на меня снизу вверх, в его покрасневших глазах слезы.

– Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я не имею никакого отношения к стрельбе, мам. Клянусь.

– Но тогда зачем все это, Коннор? Откуда вдруг такой интерес к пистолетам?

Раньше я никогда не замечала, чтобы Коннор интересовался оружием – наоборот, старался избегать его, особенно после того, как школьные занятия по стрельбе вызвали у него ПТСР. Конечно, я и раньше водила его в тир – это одно из моих требований, потому что у нас дома есть оружие и дети должны уметь им пользоваться и знать правила. Кажется, за последние месяцы сын стал проявлять больший интерес к тиру, но мы всегда ходили туда всей семьей, так что в этом нет ничего особенного.

Уставившись на ножку кровати и прикусив нижнюю губу, Коннор наконец отвечает:

– Потому что тебе они нравятся. Вот я и подумал: если я тоже полюблю их, у нас с тобой появится что-то общее.

От этих слов у меня внутри что-то ломается. Как же далеко все зашло, если сын пытался полюбить стволы, только чтобы иметь со мной хоть что-то общее… Ведь именно оружие в свое время вызвало у Коннора психологическую травму.

Когда же все пошло не так? Как получилось, что мы с сыном стали чужими?

– Мальчик мой… – Я тут же протягиваю руки и обнимаю его. Он прижимается ко мне, и я понимаю, как давно мы не сидели вот так, в обнимку. – Прости меня.

Коннор расслабляется, и я вспоминаю его малышом, которого баюкала у себя на коленях. Теперь он такой большой и нескладный из-за подростковых скачков роста, но его голова еще привычно прижимается к моему плечу. Я чувствую запах его волос и целую сына в затылок.

Я так люблю его, что иногда даже страшно. Я просто сломаюсь, если с ним что-то случится. Если что-то случится с кем-нибудь из детей. Не знаю, смогу ли жить без них.

Вот почему я цепляюсь за них изо всех сил. Мне необходимо, чтобы мои дети жили. Иначе меня поглотит тьма, из которой уже не выбраться.

– Я люблю тебя, Коннор. И, надеюсь, ты это знаешь.

– Я тоже люблю тебя, мама, – приглушенно отвечает сын из моих объятий.

– Мы вместе, и мы прорвемся. Обеаю. Все будет хорошо.

Сын кивает.

Надеюсь, я сдержу обещание.

24

Сэм

Криминалисты работают в доме почти до ночи. Когда они заканчивают, я практически без сил. Еду домой к Кец и Хави, у которых оставил Ланни. Подъехав, вижу, что на крыльце горит свет, а на диване меня ждут подушка и одеяло. Я так устал, что едва успеваю скинуть ботинки, прежде чем провалиться в сон.

Наутро просыпаюсь от ужасного грохота каких-то кастрюль и сковородок. Сажусь на кровати, прищурившись, смотрю в ту сторону и вижу, как посреди кухни Ланни в фартуке гудит блендером. Совершенно ясно: она шумит нарочно.

Ланни замечает мой взгляд и смотрит исподлобья, словно бросая вызов: ждет, что я выскажусь по поводу шума. Значит, до сих пор злится из-за того, что пришлось раньше времени уехать из Рейна, и хочет поругаться, но сейчас еще слишком рано. Я встаю, потягиваюсь и шаркаю на кухню – налить кофе. По пути выглядываю в окно и замечаю, что машин Хави и Кец нет.

– Они уже уехали. У Кец сегодня с утра сканирование плода, если помнишь.

Я киваю и обжигаюсь кофе. Кец – полицейская, Хави – бывший морской пехотинец, и уж они-то умеют заваривать кофе, который поднимет настроение.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я Ланни.

Глупый вопрос, конечно, и она только кривится.

– Что там с нашим домом? – спрашивает вместо ответа. – Что случилось? Кец так ничего толком и не сказала, когда вернулась вчера вечером.

Гвен и я стараемся быть честными с детьми. Важно, чтобы они понимали, в каком мире мы живем и какие опасности нас ждут. Но это не так легко. Ланни уже почти взрослая, и я знаю: нельзя вечно держать ее взаперти. Однако все же ловлю себя на том, что сдерживаюсь и стараюсь тщательно подбирать слова:

– Все примерно так, как Кец сказала по телефону. Много крови, но больше ничего особенного. Понятно, что что-то произошло, но вот что именно – непонятно. Надеюсь, сегодня после исследований криминалисты узнают больше.

Ланни слушает, задумчиво кивая. Одновременно она вынимает из духовки форму с кексами и ставит выпекать вместо нее нечто с виду и по запаху похожее на банановый хлеб. Ланни всегда начинает готовить, когда ей нужно хорошенько подумать.

– Ну и какие у нас планы на сегодня?

– Сейчас приму душ и опять поеду туда, чтобы лучше оценить ущерб и начать уборку.

– Я тоже помогу.

Об этом и речи быть не может. Я точно знаю: Гвен не хотела бы, чтобы дочь приближалась к дому. Не сейчас. Это место преступления. Кроме того, там может быть опасно: мы до сих пор не знаем, что же произошло и кто за этим стоит.

– Тебе лучше остаться здесь.

Ланни поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди. Она злится.

– Серьезно? И что мне делать? Зачем вообще здесь торчать? Знаешь, ты мог бы просто разрешить мне остаться в Рейне.

– Да, это несправедливо по отношению к тебе, – отвечаю я, признавая право Ланни на негодование. – Прости. Мне правда жаль.

Она ждала отпора, а не сочувствия, и ее злость немного стихает. Ланни смотрит уже не так хмуро.

– Ладно уж, – в конце концов ворчит она. – Но эти кексы для Кец и ее ребенка, а не для тебя.

К счастью, Ланни все-таки смягчается, снабдив меня в дорогу стаканчиком дымящегося кофе и пакетом с еще теплыми кексами. Я выруливаю с подъездной дорожки Хави и Кец, а когда сворачиваю в сторону города, то звоню Гвен.

Едва услышав ее голос, я чувствую спокойствие и уверенность, что все хорошо. Не будь я за рулем, закрыл бы глаза и представил, что Гвен рядом, что можно дотронуться до нее, взять ее руку в свою…

– Все нормально? – интересуется она.

– Да, за исключением того, что весь дом в крови, а наша дочь в ярости, все просто замечательно.

Гвен натужно смеется, но все-таки это смех.

Рассказываю ей то немногое, что узнал с тех пор, как приехал вчера поздно вечером, а она рассказывает о звонке Майка и разговоре с Коннором.

– Как ты? – спрашиваю я, как только она заканчивает.

– Честно? Ужасно. Похоже, из меня плохая мать.