Последний выпуск Новик Наоми

– Да, да, мы пытаемся, – мрачно отозвалась Аадхья. Она всю неделю провела в мастерской с Цзы-Сюанем и другими лучшими мастерами, стараясь что-нибудь придумать. – Мы пробовали проложить нечто вроде туннеля к воротам… этакий коридор безопасности. Но…

Аадхья покачала головой. Не нужно было объяснять, в чем сложность: все злыдни, до единого, его облепят. И в любом случае, как решить, кто пойдет первым?

– Коридор – слишком очевидная идея. Наверняка за сто лет до этого кто-то уже додумался.

– Слушайте, у меня мысль. А что, если выпустимся мы все? – сказала Хлоя. – Давайте возьмем с собой младших. Когда мы вернемся домой, мама Ориона поговорит с главами школы и убедит их отменить поступление. Тогда школа останется чистой – злыдни перестанут сюда лезть, раз нас здесь не будет. Пусть все маги в мире сядут и подумают, что делать. Ученики не обязаны сами ломать голову!

Юянь вздохнула.

– Мы уже об этом думали.

Не сомневаюсь. И если бы шанхайский анклав сумел изобрести что-нибудь получше, он уже построил бы новую школу и перетащил туда всех.

Юянь указала на экземпляр газеты со знаменитой статьей.

– Лондон думал об этом сто лет, и Нью-Йорк почти столько же. Все варианты дают меньше шансов, чем школа.

– Допустим, допустим. Но если не будет лучше, по крайней мере, не будет и хуже, – сказала Хлоя.

– Хуже будет младшим, – возразила Лю. – Они останутся без защиты.

– Да, но лишь на некоторое время… типа, каникулы. Мы все поможем их охранять. А если окажется, что это надолго, они могут вернуться!

– А ты бы вернулась? – резко спросила Нкойо. – Вернулась бы в школу? После того как тебя выпустили бы отсюда?

Хлоя помолчала.

– Ну… – сказала она дрогнувшим голосом. – Пусть выбирают…

Но это был лишь слабый протест.

Лю, сидевшая на кушетке рядом, ободряюще коснулась Хлои плечом.

– Лучше мы соберем в школу злыдней, – сказала она.

В тот вечер, за десять минут до отбоя, она неистово застучалась ко мне. Я понятия не имела, что это Лю, поэтому выскочила из постели, поставила щит, приготовила смертоносное заклинание, распахнула дверь, готовая к бою, и едва успела широко раскинуть руки в стороны, когда Лю влетела в комнату и схватила меня за плечи. В обоих кулаках она держала какие-то исписанные листы. Сначала она сказала что-то на китайском, так быстро, что я ничего не поняла – Лю была страшно взволнована, – а потом выпалила:

– Вместо нас нужно отправлять сюда злыдней!

– Что? – спросила я, и тут прозвенел звонок к отбою.

Лю подскочила, крикнула: «Завтра расскажу!» – и убежала к себе, а я целый час лежала без сна, гадая, что она задумала. Смятые листки, которые она оставила у меня, не открывали тайну: это, видимо, были какие-то уравнения, но сплошь записанные китайскими цифрами, вдобавок двумя почерками – полагаю, Лю и Юянь. Даже после того как я старательно все перевела, оставалось лишь догадываться, что эти цифры означали.

– Заклинание приманки, – сказала Лю наутро, встретившись со мной в коридоре между нашими комнатами.

– Это я поняла, – ответила я.

Злыдни в любом случае потоками текли в школу через выпускные порталы; с помощью заклинания приманки мы могли собрать здесь целое полчище. Теоретически, десятки тысяч за полчаса, если Лю не ошиблась в расчетах и если я правильно их поняла.

– Но в чем смысл? Думаешь, если мы набьем зал злыднями до отказа, они… сожрут агглов?

Ничего лучше я не придумала – хотя если бы злыдни могли сократить популяцию агглов до разумного количества, они бы уже это сделали. Лю энергично помотала головой.

– Не просто зал, а школу. Всю школу. Мы уйдем, а школу наполним злыднями.

Я уставилась на подругу.

– А потом что? Спихнем ее в пустоту, что ли?

– Да!

– Э… что?

Я могла бы в подробностях описать вам следующие две недели, в течение которых мы выработали несколько планов и отвергли их все, а также раз десять пытались вчерне продумать детали. Но процесс сам по себе был настолько мучителен, что воскрешать его в памяти я, пожалуй, не желаю.

Главный вопрос заключался в том, поможет ли замысел Лю защитить магически одаренных детей во всем мире. Шоломанчу выстроили не из страстной приверженности идее закрытого образования. Это все равно что играть в казино, когда шансы слегка в твою пользу. Пережить подростковый возраст – всегда лотерея. Родитель-маг может спасти ребенка от любого злыдня – но одного. Когда твари нападают по пятнадцать раз в день, рано или поздно кто-нибудь проскользнет сквозь защиту, ворота и охранные заклинания и доберется до лакомого кусочка, который от него прячут.

Вот почему мы сидим здесь, за заколдованными воротами, и добраться до нас можно только по узким трубам, защищенным чарами, вот почему мы проводим пол-юности в кошмарной тюрьме. Если бы нам удалось сократить популяцию злыдней настолько, чтобы дать подросткам шансы на выживание за пределами школы – скажем, один к семи, – люди перестали бы отдавать детей в школу, где шансы в среднем один к четырем. Это слишком скверно. А после того как Лизель набросилась на бедную Лю и затащила ее в комнату, чтобы в миллионный раз проверить подсчеты, они обе вышли и объявили, что вполне возможно довести шансы на выживание за стенами школы до пятидесяти процентов. По их мнению, эффекта могло хватить по крайней мере на пару поколений. Это была одна из немногих идей в списке, которые мы не вычеркнули сразу же, в отличие, например, от утреннего предложения создать стаю летающих змеехвостых пираний, которые совершенно точно за десять минут расправились бы с агглами, а потом принялись за нас.

Все остальные вопросы представляли собой чистую логистику. Поразмыслив над чертежами и техническими документами, мы сообразили, что при прикосновении к воротам открывается портал у тебя дома; он остается открытым ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуть человека в исходную точку, а затем немедленно захлопывается – вполне разумно, чтобы злыдни не пролезли. Если мы хотели приманить в школу побольше тварей, всем пришлось бы выстроиться в очередь и выходить не спеша – поток ребят неторопливо покидает школу, поток злыдней стремится внутрь. Мы могли бы поддерживать заклинание приманки на протяжении целого получаса.

Прошу прощения – я могла бы поддерживать заклинание приманки. Никто даже не задался вопросом, кто конкретно будет накладывать заклинание, способное призвать в школу тысячи злыдней. Что ж, и поделом мне.

– А как же мы помешаем злыдням убить тех, кто выходит? – спросила Аадхья.

– Пока заклинание приманки действует, полагаю, они просто будут ему подчиняться, – сказала Лю.

– Значит, Эль должна находиться далеко от ворот, чтобы заманить их поглубже, – произнес Магнус. – Если произнести заклинание, стоя в библиотеке, оно дотянется до зала?

– И как, по-твоему, мне потом выбраться из библиотеки? – поинтересовалась я.

Я прекрасно понимала, что если школа и не против вылететь в пустоту – до сих пор она не возражала, – скорее всего, меня она сочтет расходным материалом. Я была готова рискнуть жизнью, но не собиралась признавать себя мученицей заранее.

– Кстати говоря, и как не задохнуться в первые пять минут? – подхватила Аадхья. – Если это сработает, к тебе ринется миллион злыдней.

– Может, я буду просто убивать их, как только они появятся? – спросил Орион, нимало не сомневаясь в своей способности прикончить миллион злыдней.

– Заткнись, Лейк, – велела я.

У меня-то сомнения были.

Таким образом, идея Лю вошла в список как одна из маловероятных возможностей, но Юянь обсудила ее с Цзы-Сюанем, и через три дня он явился в библиотеку и предложил решение задачи, как заманить злыдней поглубже в школу. Мы должны были смастерить сотни крошечных динамиков – магических, а не электронных – собрать из них цепочку и гигантской петлей окружить всю внутренность школы. Начинаться и кончаться цепочка должна была в выпускном зале, минуя все коридоры, лестницы, аудитории, библиотеку с ее бесконечными стеллажами. На одном конце этой системы, у ворот, буду стоять я и петь призывное заклинание в микрофон; пройдя по цепочке, оно вернется к последнему, самому большому динамику, установленному прямо напротив выхода, чтобы песнь услышали все злыдни в окрестностях портала.

Но что заставит злыдней действительно пойти по цепочке и углубиться в школу? Цзы-Сюань предложил великолепное решение – заклинание должно звучать так, чтобы звук всегда доносился из динамика впереди. Злыдни придут, потому что услышат песнь, а потом будут двигаться от динамика к динамику, заходя в недра школы.

И тогда план Лю показался нам неплохим – правда, потом мы вспомнили, что через ворота пройдут более четырех тысяч ребят из разных точек земного шара, и сотни из них направятся в большие городские анклавы, осажденные голодными злыднями. Распространять заклинание из Шоломанчи – которая и сама по себе донельзя соблазнительна – значит просто тратить силы зла. Если какие-либо злыдни и не прибегут сюда, то только потому, что их затопчут или сожрут другие чудовища, которые бросятся к внезапно распахнувшимся дверям, ну или потому что они не успеют добраться до порталов вовремя.

– Мы приманим всех злыдней на свете, – нервно заметила Хлоя – и она не ошибалась.

Это была безумная затея.

Тем не менее мы ее не вычеркнули. Мы вычеркивали идеи из списка, когда убеждались, что они нерабочие (а не безумные). Да и список не был длинным. Большинство предложений отпадало, когда Элфи, зачастую даже не поднимая головы, говорил: «Да, это уже испробовали» (он сидел рядом с Лизель во главе стола). Другие идеи мы вычеркивали, потому что Юянь или Гарав из Джайпура сообщали, что это пытались проделать в их собственных анклавах. Удивительно, но ни одному анклаву не пришла в голову блистательная идея уничтожить школу.

А если серьезно, она и не могла прийти им в голову, потому что для этого была нужна… я. Можно наложить заклинание приманки кругом из двенадцати волшебников – или тридцати, если хочешь, чтобы оно держалось полчаса; а потом, если взять еще тридцать волшебников, можно наложить заклинание, которое полностью отделит школу от мира, но почти наверняка они не успеют выбраться.

Я предполагала, что, выкрикнув последний слог своего удивительно уместного заклинания, пробуждающего супервулкан, я в то же мгновение выскочу в портал – или вверх тормашками полечу в пустоту вместе со школой. Ну допустим. Если это произойдет, надеюсь, толпа злыдней сожрет меня, прежде чем я успею в полной мере испытать экзистенциальный ужас, оказавшись безнадежно отделенной от внешнего мира.

И нет, к этой перспективе я не относилась равнодушно.

Но идей получше у нас не было – только Хлоя предложила быстренько выбежать за ворота и переложить всю проблему на плечи старших. Мы не возражали; единственная сложность заключалась в том, что нам нечего было делать, а Шоломанча тем временем, образно выражаясь, нетерпеливо постукивала ногой. На следующей неделе Цзы-Сюань принялся мастерить динамики, а другие выпускники-мастера стали просить разрешения ему помочь, поскольку у тех, кто не вносил хотя бы крошечную лепту, начали гаснуть и без того тусклые лампы в комнатах, или вода в душе выключалась, стоило им зайти, или захлопывалась перед носом дверь столовой.

Школа вредничала все больше. Похоже, никаких крупных и опасных злыдней не осталось – если они и были, Орион наверняка истребил их, прежде чем они успели попасться кому-то на глаза – зато мы постоянно вытряхивали из постельного белья крысочервей и криббов, и приходилось каждую ночь накладывать заклинание очищения, в противном случае рискуя проснуться с полным носом личинок. А однажды утром мы пришли в столовую и не нашли ничего другого, кроме жидкой питательной кашки по оригинальному рецепту.

Честно говоря, я понятия не имею, каким образом мы выжили, питаясь этой дрянью до самого выпуска. В конце концов мы принялись есть совершенно безумные вещи – полный английский завтрак, вафли, покрытые толстым слоем варенья и взбитых сливок, шакшуку с огромными грудами свежих помидоров и огурцов. Аадхья воссоздала удивительную штуку, которую придумала ее бабушка, – тонкие блинчики, намазанные сладким пюре из нута и посыпанные жареными меренгами. Раз уж ты решился потратить огромное количество маны на то, чтобы превратить одну еду в другую, почему бы не сотворить нечто привлекательное?

После завтрака все выпускники потребовали себе хоть какой-то работы; поскольку ничего лучше мы предложить не могли, ребята стали по кусочкам разбирать план Лю – он оказался единственным, который можно было перевести на стадию подготовки. Он напоминал наполовину построенный самолет, который одни буквально держали на весу, в то время как другие прилаживали колеса, крылья и сиденья, третьи собирали мотор и рулевое управление, а четвертые бежали следом и тащили багаж.

Мастера и механики начали протягивать проводку по всей школе и собирать динамики – Цзы-Сюань приготовил рабочий прототип, иначе у него бы стянули наброски и соорудили десятки штук самостоятельно. Мы получили первый знак того, что школа одобрила наш план уничтожения: когда в мастерской разгорелась ссора из-за последнего куска металлической проволоки, одна из потолочных панелей упала прямо спорщикам на головы. Это было весьма красноречиво.

Тогда ребята-техники начали отдирать все менее нужные панели и относить их в мастерскую; там мастера превращали металл в проволоку, наматывали ее на катушки и отдавали техникам. Алхимики принялись готовить настоящую приманку – и выпускники неожиданно предложили пожертвовать для этого собственную кровь, поскольку десяти миллилитров оказалось достаточно, чтобы на день обеспечить себе хорошую кормежку в столовой. Предполагалось, что мы разбрызгаем приманку в том числе в спальнях, чтобы отманить некоторое количество злыдней от общего потока. Некоторые выпускники начали регулярно таскать младших в спортзал и тренироваться в очереди на выход, чтобы выработать нужную скорость.

Мне, Лю и Аадхье не нужно было специально искать себе занятия: утро мы обычно проводили в библиотеке, пытаясь выработать какой-нибудь альтернативный план, а вечер в мастерской, с лютней, динамиками и микрофоном – создание этого важного прибора Цзы-Сюань не доверил никому, – чтобы довести заклинание до совершенства. С нами приходила и Юянь. Она тоже была музыкантшей – и вызвалась сменить Лю, если что-нибудь случится и та перестанет играть; вечерами они, как правило, практиковались в игре на лютне.

Меня дублировать никто не собирался.

Кузнечные горны так и пылали – все остальные мастера отчаянно пытались сделать хоть что-то, так что процесс был жаркий и утомительный, и каждый раз к ужину я срывала голос. Утешало то, что для развлечения можно было подмигнуть Лю, которая немедленно краснела от смущения – Цзы-Сюань явственно проводил решительную кампанию не только на фронте инженерных работ. Он нашел время, чтобы сделать Лю набор маленьких яйцеобразных клеточек для мышей, которые можно было прикрепить к перевязи во время выпуска и заодно собой закрыть щитом.

Хлоя по вечерам варила успокоительное снадобье для моего горла и зелья для пальцев Лю и Юянь; она предложила другим алхимикам присоединиться. В конце концов рук оказалось больше, чем нужно, поэтому Хлоя отобрала лучших и начала разрабатывать второй рецепт, предназначенный для усиления песенного заклинания. Я и не знала, что это можно сделать алхимическими средствами.

Через несколько дней Хлоя дала мне крошечную, с наперсток, порцию попробовать. Заклинание приманки, между прочим, с прежним успехом притягивало детенышей злыдней, и если вы хотите знать, как мы с этим боролись, я отвечу, что в течение первой недели мы накладывали его, стоя в кольце призванного мной смертоносного пламени и обливаясь потом. Но на следующей неделе мы, к счастью, перестали это делать, потому что личинки больше на нас не сыпались. К тому времени, когда Хлоя дала мне образец, мы уже не сомневались, что полностью очистили окрестности мастерской от злыдней.

И это действительно было так, только какой-то иск, как оказалось, отложил яйца в одном из горнов. Детеныши вылупились бы лет через десять, не раньше, но после того как я выпила зелье Хлои, зачарованная песнь заставила их разбить скорлупу и вылезти. Панцири у малышей еще не затвердели, так что они представляли собой малоподвижные и мягкие обрубки расплавленного металла – ничего особенно страшного, за тем исключением, что, вывалившись из топки, они упали на пол, прожгли дыру и исчезли в пустоте. Когда мы наконец добили остальных, пол в мастерской напоминал консервную банку, в которой наделали дыр шилом. И до конца дня мы его опасливо чинили.

К концу мая мы уже изрядно продвинулись с реализацией нашего замысла, поэтому, когда Лизель согнала нас в библиотеку, чтобы подбить итоги, оказалось, что вопрос лишь один: как выманить орду злыдней из выпускного зала и заставить ее расползтись по школьным этажам.

И это была серьезная проблема, потому что школу с самого начала спроектировали так, чтобы затруднить доступ даже одному-единственному злыдню. Через техническую шахту вся орава бы не пролезла, пусть даже в прошлом году в нее умудрился протиснуться молодой аргонет. И что будет, когда первые злыдни, описав круг по школе, попытаются вернуться через шахту вниз? Как только образуется пробка, скопившиеся в зале твари примутся за нас.

Дельных идей ни у кого не было, но мы вытащили большие школьные чертежи, разложили их на столе и попытались найти решение. К нашему замешательству, мы обнаружили две огромные шахты по обе стороны выпускного зала. По каждой могли подняться и спуститься семь аргонетов.

Уверяю вас, раньше на чертежах не было двух огромных шахт – ни рядом с залом, ни где-либо еще.

Но когда мы сняли со стены другой чертеж, шахты обнаружились и там, и на третьем тоже, и один из наших техников внезапно сказал:

– Здесь есть механизмы, которых не было, когда школу построили. Они слишком большие, чтобы протащить их по техническому лазу. В школе должны быть широкие шахты, которые открываются только при крупном ремонте.

Хлоя выпрямилась.

– Ну да… я помню! Все новое оборудование в столовой… нью-йоркский анклав создал сотню големов, чтобы его установить. Големы открыли ворота снаружи, выжгли огнеметами всех злыдней в зале и втащили оборудование. Они засунули его в шахту и снова ее закрыли, прежде чем их разорвали на части. Остальное монтировали сами ученики.

Я не стала спрашивать, сколько человек растерзала вторая толпа злыдней, которая, несомненно, пробралась наверх за то время, которое потребовалось големам, чтобы погрузить оборудование в шахту. Нью-йоркские големы, по слухам, шевелились быстрей обычного, но это значит, что они могли пересечь выпускной зал за шесть минут, а не за двадцать. Я не стала спрашивать, всех ли учеников предупредили о грядущем наплыве злыдней. Не сомневаюсь, Хлою избавили от подробностей. Незачем портить нервы милой, добродушной девочке.

Я ни о чем не спрашивала, я молча кипела, шагая вниз, в мастерскую, с кучкой добровольцев. Я плохо их знала, просто они околачивались в библиотеке, ища работы, поскольку с утра еще ничего толком не сделали, однако рассчитывали поужинать. Мы убедились, что эти в высшей степени полезные шахты действительно находятся там, где и на чертежах, одна выходит в мастерскую, другая в спортзал, и обе широко открыты. И вживую они выглядели гораздо эффектнее, чем на бумаге. Все время забываешь, какая, черт возьми, школа громадная, пока не оказываешься на краю шахты, которая уходит вниз примерно на полмили и в которой хватит места для реактивного самолета. По ней без малейших проблем могла пролезть армия злыдней.

– Тебе не пришло в голову держать их закрытыми, пока члены анклавов не предупредили всех? – спросила я у ближайшего чертежа, висевшего на стене (шахты обозначились и на нем), в то время как мои спутники нервно заглядывали вниз, желая убедиться, что шахты им не мерещатся. – Ты ведь не за справедливость?

Школа молчала. Но я и так знала ответ. Она не взвешивала людей и не уравнивала шансы. Она старалась защитить как члена анклава, так и последнего неудачника. Школе было все равно, что члены анклавов являлись сюда с мешком преимуществ. Им, в конце концов, тоже грозила опасность. Единственным различием, которое видела Шоломанча, было различие между опасностью и безопасностью. Она помогала всем – неумолимо, несправедливо и беспристрастно. Школа ожидала, что я буду делать то же самое, и я разозлилась, хоть и не видела способов поступить иначе.

Кипя, я поднялась обратно в библиотеку, и настроение у меня вовсе не улучшилось от долгого пути по лестницам. В библиотеке я объявила:

– Шахты открыты, – и мрачно плюхнулась в кресло.

После этого план Лю стал Тем Самым – единственным, над которым мы работали, и это было хорошо, потому что на подготовку уходило все время без остатка. Шли последние недели семестра, который и сам мог стать последним, вообще последним. Почти все, сделанное до сих пор, нужно было повторить. Половина торопливо сляпанных динамиков из первого комплекта сломалась, их пришлось заменить, четверть длины кабеля тоже, а еще – сделать почти сотню новых катушек, чтобы хватило на всю длину шахт. Мы понятия не имели, где можно без опаски брать материал, пока кто-то не предложил разобрать стену гигантской аудитории, в которой мы изучали злыдней; ее украшали ужасные, подробно проработанные изображения всех злыдней, которые, предположительно, ждали пиршества в зале.

Я не посещала эту аудиторию с прошлого года и ничуть по ней не скучала, но нарочно сделала на день перерыв в репетициях, чтобы поучаствовать в оргии разрушения. И я оказалась не единственной. Пришли сотни ребят; у младших учеников еще шли занятия, но целая толпа народу прогуляла уроки, чтобы помочь нам по мере сил. Мы буквально разобрали аудиторию на части. Алхимики лили драгоценные разъедающие зелья на винты, заклинатели нагревали и охлаждали металлические листы, заставляя их коробиться и отставать от стен. Кое-кто взлетал к потолку и отдирал панели, крича: «Берегись, падает!» Даже младшеклассники, заметно вытянувшиеся с начала года, в каком-то исступлении крушили молотками стулья. Когда прозвенел звонок на обед, в аудитории не осталось ничего, кроме балок и труб.

План Лю, сравнительно с прочими, имел одно существенное преимущество: мы хотели разрушить школу. И я вовсе не шучу: наверняка нам было легче воплощать эту идею, потому что на каком-то подсознательном уровне она всем горячо понравилась. И нами двигали не только ненависть и злость, хотя и их хватало; думаю, все, как и я, втайне – совершенно иррационально – чувствовали, что если у нас все получится, если мы уничтожим школу, то избавимся даже от последствий пребывания здесь. Каждый, от самого наивного младшеклассника до тертого выпускника, с каждым днем все горячей желал вырваться отсюда.

Ну, кроме одного исключительного психа. По мере приближения второго июля Орион все больше мрачнел. Если бы он возражал против задания, которое ему поручили – Ориону предстояло охранять шахту, идущую вниз, и отбиваться от целой орды злыдней, – я бы его прекрасно поняла. Но, поскольку он ни словом не возразил против своего поручения и, казалось, даже ждал этого с каким-то зловещим предвкушением, я понятия не имела, что тревожило Ориона.

Нет, неправда. Просто я не позволяла себе задумываться о том, что его беспокоило. Он не приглашал меня на свидание после той неудачной попытки в спортзале – возможно, потому что чувствовал себя униженным, ну или потому что с тех пор нам не удавалось ни дня провести спокойно.

В любом случае тем лучше. Я пришла в школу и выжила, потому что была благоразумной, не теряла голову, старалась разглядеть все очевидные и неочевидные опасности, чтобы протиснуться между ними, не потеряв слишком много крови. Я не позволяла себе задумываться о чем-то, кроме выживания, особенно о таких безумно дорогих и бесполезных вещах, как счастье – да я и в целом в это не верю. Я хорошо умею переносить трудности, жизнь меня здорово закалила – и я не собиралась внезапно размягчаться. Я не хотела повторять мамин выбор и делать глупости из-за мальчишки, который пришел и сел рядом со мной в библиотеке, и мы были одни в пятне света, а вокруг сгущалась темнота – из-за мальчишки, который отчего-то считал меня такой замечательной и в присутствии которого мне становилось страшно и сладко.

Зато остальные как будто спятили – всю неделю я постоянно натыкалась в библиотеке на целующиеся парочки. За едой ребята выменивали презервативы и алхимические зелья сомнительной эффективности, и даже разумные во всех остальных отношениях люди хихикали, собравшись кучкой в женском туалете, и обсуждали, вы не поверите, планы на последнюю ночь. Я бы ни за что не отказалась от сна накануне нашей безумной попытки вырваться, даже если бы Орион Лейк явился ко мне в комнату с чаем и пирогом.

Пока мы с Лю, Аадхьей и Цзы-Сюанем проводили время в мастерской, совершенствуя лютню и репетируя, Орион продолжал тренироваться в спортзале. Во время выпуска ему предстояло защищать очередь, если злыдни обойдут всю школу и вернутся в зал, прежде чем мы успеем выскочить. В таком случае… что ж, в таком случае Орион, вероятно, принял бы безнадежный, но тем не менее решительный бой на баррикаде, удерживая злыдней и давая остальным возможность сбежать. А мне пришлось бы стоять у ворот, заклинанием отгоняя тварей от ребят, и Ориона неизбежно одолели бы и разорвали у меня на глазах те самые чудовища, которых я приманила.

Не в силах удержаться, я ходила в спортзал посмотреть на него, просто чтобы потыкать в больное место. Мне ничуть не становилось легче, когда я видела, как он истребляет десятки поддельных злыдней. Я знала, что Орион – прирожденный убийца чудовищ, но если наш план сработает, злыдней будут не десятки, а сотни и тысячи, и все сразу навалятся на него. Но я наблюдала за ним, стоя на пороге, каждый день, после собственных репетиций, а когда Орион заканчивал последнюю пробежку, мы вместе шли ужинать – молча. Я усилием воли подавляла желание сказать: «Ты не обязан тащить это в одиночку, ты имеешь право попросить помощи или хотя бы защиты. Мы устроим лотерею, будем тянуть жребий». Я уже сказала ему это однажды, а он просто пожал плечами и ответил: «Другие будут только мешаться». Возможно, Орион был прав, потому что никто не устоял бы под массированной атакой злыдней. Никто, кроме меня, а я должна была спасать остальных. Всех, кроме него.

Но в последний день перед выпуском мы решили дать моим связкам отдохнуть, и после обеда я спустилась в спортзал и сказала Ориону, что напоследок пробегусь вместе с ним. Он как раз стоял за дверью и готовился, бодро насвистывая и посыпая руки магическим порошком – вроде гимнастического мела, только блестящего. У него хватило смелости возразить:

– Тебе надо отдохнуть! Ни о чем не беспокойся, я не подпущу к тебе злыдней…

Тут он увидел мое выражение лица и поспешно добавил:

– Ладно, пошли.

– Пошли, – сказала я.

Тренировка действительно подняла мне настроение, сама не знаю почему. Как бы глупо это ни было, но посреди наступающей толпы злыдней, которую обрушила на нас школа, я, как и Орион, совершенно не сомневалась в своей неуязвимости. Мы могли сделать то, что задумали, могли, ничто бы нас не остановило – кроме почти неизбежной смерти, разумеется. Но я позволила себе эту роскошь, роскошь безумной уверенности, пока мы вместе с Орионом крошили злыдней, передавая право на удар друг другу с безыскусной грацией танцоров, и мои обширные смертоносные заклинания косили злыдней направо и налево, а молниеносные атаки Ориона сражали всех, кто смел выжить и сунуться ближе.

Он бросился в одну сторону, чтобы разрушить стойку с раскачивающимися стеклянными лезвиями, затем немедленно перебежал в другую, чтобы уничтожить клубящееся фиолетово-розовое облако ядовитых газов, а потом остановился рядом со мной. И когда Орион улыбнулся мне, тяжело дыша, потный, с блестящими глазами, я невольно рассмеялась и окружила нас обоих огненной спиралью, так что носившиеся вокруг шрики взорвались, словно крошечные фейерверки, а полдесятка механических злыдней, расплавившись, превратились в сверкающие лужицы жидкого металла. Полоса препятствий закончилась – мы остались одни в солнечной дымке, под живописными фиолетово-красными кленами. В следующее мгновение послышался неестественно идеальный раскат грома, и налетел теплый летний дождь – это было бы неплохо, но трубы спортзала оказались населены, и вниз густо посыпались амфисбены, извиваясь и шипя. Мы устремились к маленькому павильону; Орион втащил меня внутрь, притянул к себе и поцеловал.

И я поцеловала его в ответ, просто не удержалась. Мягкий шелест дождя был ненастоящим, только амфисбены время от времени со стуком падали на крышу. Прекрасные деревья были ненастоящими, павильон был ненастоящим, это все была ужасная бесплотная ложь… но настоящим был Орион. Губы, обнимавшие меня руки, горячее тело, капли дождя и пота, упавшие мне на щеку с его волос, дыхание, вырывавшееся изо рта, пока он продолжал целовать меня, желать меня… сердце, бьющееся так сильно, что стук отдавался в моей груди, – хотя, быть может, это колотилось мое собственное сердце…

Орион зарылся руками в мои волосы, не прерывая поцелуя, а я вцепилась пальцами ему в спину, так что футболка поехала по швам вся сразу, как бывает, когда штопаешь одежду старыми нитками. Орион шарахнулся, когда футболка с него свалилась, я убрала руки, и некоторое время мы, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

Он отстранился первым, с несчастным перекошенным лицом, и, видимо, собирался извиниться – я это сразу поняла. Мне тоже следовало извиниться, потому что я сделала глупость, не следовало так себя вести, даже если бы мама не предостерегла меня насчет Ориона Лейка… но вдруг я подумала, что сидеть здесь, за несколько часов до выпуска, не так уж глупо. Это было даже очень логично, потому что завтра Орион мог погибнуть – и я могла – и я никогда бы не узнала, каково заниматься с ним любовью; могло получиться неприятно, неуклюже, ужасно, но лучше так, чем никак, поэтому я сказала: «Молчи, Лейк», прежде чем он успел открыть рот. И я первая подошла, и обхватила Ориона вокруг тела, и властно произнесла:

– Я хочу. Хочу.

И поцеловала его.

Он застонал, снова обнял меня и поцеловал, а потом опять отстранился и сказал дрогнувшим голосом:

– Эль, я тоже хочу, даже очень, просто…

– Я знаю, ты чокнутый оптимист, который думает, что может убить миллион злыдней – а я нет. И даже если бы я точно знала, что мы вырвемся, я все равно не хочу ждать, когда мы выйдем и окажемся по разные стороны океана. Я не желаю ждать!

Я хотела, чтобы он снова прижался ко мне, хотела ощутить волну горячего тепла, и это было так ясно и очевидно, что я не понимала, отчего Орион этого не хочет – я понимала, что поступаю несправедливо, но все-таки я шагнула к нему и протянула руки.

Орион отвел взгляд.

– У меня… нет сил.

– Что? – недоуменно спросила я, потому что не видела в его словах никакого смысла.

– Совсем нет сил. Злыдни в школе попрятались, а с разной мелочью все сами справляются. Магнус дал мне немного маны утром, но…

Он не договорил, а я почувствовала, что брови у меня застыли на линии волос.

– Я и не думала, что это зависит от маны, – произнесла я, взглядом указав в нужную сторону, и тут же мысленно прокляла мать Аадхьи, потому что, разумеется, сразу вспомнила про «тайного ручного злыдня» и едва удержала приступ хохота. Это ничуть бы не улучшило дела, поскольку Орион и так уже побагровел от унижения.

Но тут же мне стало все равно, потому что Орион выговорил:

– Ты сказала, что… Луиза… ты сказала, что Джек напал на Луизу, потому что… потому что она позволила…

Я гневно уставилась на него.

– Думаешь, я собираюсь тебя осушить? Лейк, я тебе скажу одну важную вещь. Если бы я хотела…

– Нет! – перебил он. – Я боюсь, что это я…

Не дав ему договорить, я буквально взвыла:

– Что, как настоящий злыдень?

– Нет! – поспешно ответил Орион и попятился.

– Правильно. Нет.

Не поручусь, что от меня шел пар, но чувствовала я себя именно так.

– А теперь иди сюда и поцелуй меня, а если попытаешься выпить хоть каплю маны, я сорву дверь с петель и изобью тебя до бесчувствия.

Орион хрипло выдохнул, как будто я двинула его в живот, и устремился ко мне.

За минувший год я выросла на два дюйма, а он на целых шесть – и когда он схватил меня за плечи и притянул к себе, сильно и властно, я чуть с ума не сошла – «нет, нет, подожди, я не готова» – разумеется, я ни о чем таком не думала, пока уламывала Ориона, – но вот он принялся меня целовать, и я как будто покатилась с горы, полная ужаса и восторга. Мою футболку неуклюже стащили через голову – каждый из нас действовал одной рукой – и Орион закрыл глаза, наверное, исключительно для того, чтобы не смущаться, глазея на мою грудь. Оттого, что я стояла вот так, прижавшись к нему, тело к телу, по мне словно пробежал ток, и я неохотно прервала поцелуй и начала возиться со старым узловатым ремнем, потому что хотела больше, больше, да, прямо сейчас.

Орион отступил на шаг, чтобы вылезти из джинсов – да, вместо со своим тайным ручным злыднем, – и я невольно расхохоталась, быть может истерически, но, к счастью, Орион решил, что я смеюсь оттого, что дурацкий ремень не развязывается. Тогда он просто схватился за него обеими руками и велел: «Откройся» – и почему-то это сработало. Штаны свалились с меня на пол, потому что два года назад я купила их у рослого старшеклассника, который больше никому не сумел всучить обноски. Я споткнулась, сбрасывая сандалии, и мы повалились вместе на кучу одежды.

Орион осторожно улегся всем телом сверху, тяжело дыша и опираясь на предплечья. Я была полностью занята – он лежал у меня между ног, и внутри моего тела уже что-то билось и пульсировало, – и тут этот гад посмотрел на меня, с неимоверным блаженством в глазах, и чуть слышным шепотом произнес:

– Галадриэль.

Я всю жизнь ненавидела свое имя, я ненавижу и тех, кто произносит его и смотрит на меня с улыбкой. Эти поганые улыбки с детства отравляли мое существование. Одна только мама не считала имя Галадриэль этаким приколом. Но даже она бы им меня не наделила, не будь она сама в то время несчастным ребенком, который отчаянно цеплялся за обрывок мечты, вытащивший ее из мрака. Она просто не задумалась о том, каково будет мне. Но Орион произнес мое имя так, как будто готовился к этому целый год, и теперь его посетило прекрасное видение, и я захотела заплакать и одновременно врезать ему – что угодно, только бы оно разонравилось мне обратно.

– Не надо сентиментальности, Лейк, – сказала я дрожащим голосом.

Он замолчал, а затем нахально улыбнулся и устроился поудобнее.

– Завтра, возможно, мы этого не сделаем. Если других шансов у меня не будет…

– И они стремительно уменьшаются, – заметила я, подцепила его ногу своей, опрокинула Ориона и уселась сверху. Он издал нечто среднее между смешком и судорожным вдохом и схватил меня за ляжки, а потом все просто понеслось само собой – мы хаотически и блаженно цеплялись друг за друга, пока пытались устроиться, и наши бедра соприкасались, и напрягшееся мускулистое тело Ориона идеально двигалось в такт с моим. Мы, в общем, слабо представляли, что делать, – конечно, мама снабдила меня подробными наставлениями, но рисунки, схемы и описания совершенно не передавали, что такое на самом деле приладиться телами друг к другу. Сомневаюсь, что Орион разбирался в этом лучше меня; наверняка он прошел положенный курс секспросвета – и, скорее всего, полностью его проигнорировал.

Но, в общем, мы обошлись без теории – никакой конкретной цели мы не имели, и я была в таком восторге, что меня больше ничего не волновало. И хорошо, потому что у Ориона все заняло меньше пяти минут. Он ежился и извинялся, пока я не ткнула его в плечо и не сказала:

– Перестань, Лейк. Если больше ничего мне не светит, я пошла обедать.

И он снова рассмеялся, и принялся меня целовать, а потом следовал моим указаниям, пока и мне не удалось получить свое, а затем он снова лег сверху, и мы стали двигаться вместе, и это было… в общем, невозможно описать, и первое место занимало даже не чисто физическое удовольствие. Главное – огромное облегчение, ощущение рухнувших стен, возможность наконец утолить голод, а если вышеперечисленного недостаточно – еще и невероятное блаженство от возможности ни о чем не думать, не беспокоиться, полностью отключить голову, по крайней мере, на несколько прекрасных минут.

И все это действовало очень эффективно, и потом мы лежали рядом, потные и невероятно довольные (как минимум, я); мне казалось, что я совершила нечто необыкновенное, полное магии, но, в отличие от всех прочих необыкновенных вещей, которые я могла совершить, оно не было страшным. Я лежала у Ориона на груди, а он обнимал меня, и раньше это было бы до жути неудобно, а теперь очень приятно, и наконец он сделал глубокий вдох и сказал:

– Эль, я знаю, что ты не хочешь об этом говорить… я не могу… если мы отсюда выберемся… – в его голосе слышались слезы, но Орион не просто расчувствовался, он говорил так, как будто едва удерживался от рыданий, поэтому я не стала его перебивать, и он продолжал: – Я никогда и ничего на свете не желал, кроме тебя.

Я лежала щекой на груди у Ориона и ни за какие деньги не согласилась бы в ту минуту взглянуть ему в лицо. Вместо этого я внимательно смотрела на сточное отверстие, из которого могли услужливо вырваться злыдни. Почему их нет, когда они нужны?

– Тебе раньше не говорили, что у тебя очень странный вкус? – поинтересовалась я и тут же пожалела об этом.

– Говорили, – ответил Орион так спокойно, что я не удержалась и приподняла голову.

Он смотрел в темные недра потолка, и на щеке у него подрагивала жилка, и лицо было совершенно бесстрастное.

– Все говорили. Даже родители… Они всегда думали, что у меня проблемы. Все были очень добры ко мне, все были благодарны, но… я считался странным. Мама вечно пыталась меня с кем-нибудь подружить и напоминала про самоконтроль. А потом мне дали разделитель маны, и я опустошил целый анклав…

Каждое слово еще укрепляло во мне и без того внушительное желание явиться в нью-йоркский анклав и сжечь его дотла.

– Тебе внушили, что ты сам виноват и поэтому обязан отдавать остальным всю ману, какую добудешь, без остатка, и принимать в обмен жалкие капли, которыми тебя соизволят вознаградить, – сквозь зубы проговорила я. – Вот почему тебе вечно не хватает маны. Ты бы буквально светился…

– Плевать мне на ману!

Орион повернулся, и я отодвинулась, позволяя ему встать. Он поднялся и сел на ступеньки павильона, глядя на продолжавшийся амфисбеновый дождь. Я схватила нью-йоркскую футболку, подаренную им – она доходила мне до середины бедра, – оделась и села рядом. Орион сидел, упершись локтями в колени и согнувшись, словно ему было нестерпимо смотреть мне в лицо и видеть то, что отразилось на нем, после того как он признался в своих извращениях. Все окружающие пичкали его этим пойлом – так долго, что Орион перестал ощущать мерзкий вкус.

– Я люблю охотиться. Люблю убивать злыдней, и… – он сглотнул, – …и рвать их на части, и извлекать ману. Я знаю, что это ненормально…

– Замолкни, – велела я. – Видала я ненормальное, Лейк. Я сама ненормальная, а ты совершенно не такой.

Он мягко произнес:

– Неправда. Ты это знаешь. Здесь, в зале, когда шанхайцы хотели тебя убить…

– Нас, – напомнила я.

– …Ты бы не причинила им вреда, – продолжал Орион, не запнувшись. – А я… я хотел их поубивать. Правда хотел. И ты испугалась. Прости, – понизив голос, добавил он.

Как можно спокойнее я ответила:

– Лейк, поскольку моей мамы сейчас здесь нет, я буду говорить ее словами. Ты разве кого-то убил?

Он с досадой взглянул на меня. Никто не смотрит так на маму, когда она наставляет кого-нибудь на путь истинный, так что, наверно, я ошиблась в интонациях, но Орион был сам виноват, зачем он плакался мне в жилетку?

– Не в том дело.

– Нет, в том, и я думаю, что шанхайцы со мной согласятся. Я тоже много кого хочу убить. Но желание не причинит вреда, если его не осуществить.

Орион пожал плечами.

– Дело в том, что мне никогда и не хотелось ничего нормального. И родители не виноваты! Можешь на них злиться, если угодно, но…

– Спасибо за разрешение. Я им непременно воспользуюсь.

Он фыркнул.

– Угу. Я знаю, ты считаешь их негодяями за то, что они с раннего детства позволяли мне охотиться. Нет, не позволяли. Они не негодяи. Просто я ничего другого не хотел делать. Они пытались меня удержать. И это не пустые слова. Ты считаешь Магнуса избалованным? Да я больше трех секунд не смотрел на то, что мне предлагали! Игрушки, книги, игры… мне ничего не было нужно. В десять лет я начал сбегать из школы, чтоб поохотиться. Тогда мой папа – один из пяти лучших мастеров Нью-Йорка, между прочим, – бросил работу и стал весь день проводить со мной. Он пытался меня учить, делал со мной всякую ерунду в домашней мастерской. Я страшно на него за это злился. Через пару месяцев я закатил огромный скандал, потому что он не разрешал мне охотиться. Я разнес всю мастерскую, часть квартиры, некоторые дорогие артефакты… а потом сбежал и спрятался в сточной трубе. Когда мама меня нашла, мы договорились: если я буду ходить в школу, делать уроки и по субботам играть с другими ребятами, в воскресенье мне позволят отстоять смену у ворот анклава и поохотиться на настоящих злыдней. Я рыдал от счастья!

Я нахмурилась, услышав этот поток излияний. Никакого сочувствия я к родителям Ориона не испытывала – признаюсь, по сугубо эгоистическим причинам, которые мешали мне осмыслить другие причины. Тем не менее я признала, что они имели некоторое право бороться с десятилеткой, чьим любимым времяпрепровождением было дежурить у ворот, отбирая хлеб у лучших бойцов, каких только мог нанять Нью-Йорк. Эти ворота наверняка привлекали ежедневно не меньше злыдней, чем школа, если не больше. Шоломанча – не крупный столичный анклав с пятью-шестью выходами, которыми каждый день пользуются волшебники. Десяти лет в качестве стража достаточно, чтобы заработать место в анклаве; единственная проблема заключается в том, что мало кто доживает.

Но Орион с полной искренностью продолжал:

– И сразу стало так хорошо! Я, по крайней мере, нравился людям, хоть они и считали меня странным. А здесь…

– Зачем тебя вообще послали в школу? – перебила я, по-прежнему ища повода разозлиться. – Чтобы защищать других? Ты-то в защите не нуждаешься.

– Они и не собирались, – ответил Орион. – Я сам захотел. Я знаю, все ненавидят школу. А мне нравится. Здесь так здорово!

Я невольно издала приглушенный яростный возглас.

Он фыркнул.

– Да, конечно, даже ты считаешь меня странным. Но… я ведь говорю правду. В школе я могу делать то единственное, что хочу, и это считается нужным и правильным. Мне уже никто не скажет, что я какой-то странный. Я стал… героем.

Я поморщилась; это было уж точно не вовремя.

– Правда, каждый раз, когда меня благодарили, я думал, что это все сплошная ложь. Люди думали, что я храбрый, – а если бы я сказал, что мне просто нравится мочить злыдней, они бы испугались. Как всегда. И да, я думал, что какая-нибудь тварь убьет меня во время выпуска, потому что я не собирался уходить, пока не выйдут все остальные…

Он сделал это саморазоблачительное признание таким тоном, как будто сообщал, что идет на прогулку; в глубине моей души вспыхнула досада, которая тут же погасла, когда Орион договорил:

– …Но меня это не пугало.

Я удивленно уставилась на него.

– Я не хотел умирать, – поспешно заявил Орион, как будто это всерьез меняло дело. – Но смерть меня и не пугала. Я собирался просто убивать злыдней, пока они меня не одолеют… так почему бы и не в школе? Я бы помог многим ребятам, не только из нашего анклава. Я, честно говоря, об этом почти не думал, – отрывисто добавил он. – Пока не познакомился с тобой. Наверно, я думал, что все живут в анклавах вроде нашего. Даже когда я встретил Луизу, я подумал, что это ей здорово не повезло, а не что нам повезло гораздо больше. Но в любом случае кое-что я сообразил. Зачем мне бросать вас на верную смерть, только ради того чтобы вернуться домой и торчать у ворот нью-йоркского анклава, пока кто-нибудь меня там не прикончит? Ничего другого я не желал. Я не такой, как нормальные люди…

Я крепко схватила Ориона за локоть и завопила:

– Перестань!

Я знала, что это не поможет – помочь Ориону было вообще не в моих силах, – поэтому я решила пойти другим путем.

С самого рождения окружающие хотели, чтобы я больше походила на маму; все твердили мне это – кроме самой мамы. Но эта опасная мысль не укоренилась в моей душе, потому что лично я всегда хотела, чтобы мама больше походила на меня. Чтобы она была не такой щедрой, не такой терпеливой, не такой доброй… нет, я не хотела, чтобы она перестала быть доброй с другими. Но я была бы страшно рада, если бы мама перестала являть такой разительный контраст со мной. Однако прямо сейчас мне страстно хотелось понимать все так же ясно, как она, знать, что она сказала бы, озарить светом темные ростки отчаяния в душе Ориона, чтобы он сам увидел их, обрубил и расчистил место для будущего сада. Я могла лишь посоветовать ему спалить Нью-Йорк дотла, и, что бы я там ни думала, его проблемы это не решило бы.

– Не бывает нормальных людей, – сказала я, хватаясь за соломинку. – Есть просто люди… одни несчастны, другие счастливы. У тебя столько же прав на счастье, сколько у всех остальных, ни больше ни меньше.

– Эль, перестань, – произнес Орион усталым тоном человека, которого часто обманывают. – Ты сама знаешь, что это неправда. Нормальные люди бывают. И это не мы. Я уж точно.

– Мы нормальные! – воскликнула я. – И ты любишь не только крошить злыдней. Ты огорчаешься, когда пропускаешь обед, возражаешь, когда я говорю тебе гадости. И события последнего часа тебя уж точно заинтересовали…

Орион коротко усмехнулся.

– Я именно это и пытаюсь тебе объяснить!

– До сих пор ты пытался мне объяснить только одно: что ты бездушная боевая машина, которая врубается в ряды злыдней и не испытывает никаких человеческих чувств. Поэтому я не намерена тебя слушать.

– Я пытаюсь объяснить тебе, каким я был! Раньше я ничего другого не хотел. Я просто не знал, как это – хотеть другого. Но…

– Лейк, не смей, – перебила я, когда весь ужас происходящего до меня дошел, но было уже поздно.

Орион поднес мою руку к губам и нежно ее поцеловал, не глядя на меня.

– Прости, – произнес он. – Я знаю, что это нечестно, Эль. Но мне нужно знать ответ. Раньше я думал, что просто вернусь домой и буду дальше убивать злыдней. Я ничего другого и не хотел. А теперь хочу. Я люблю тебя. Я хочу быть рядом с тобой. Неважно где, в Нью-Йорке, Уэльсе или еще где-нибудь. И я хочу спросить, не против ли ты. Я хочу спросить… это можно? Если ты тоже хочешь, конечно. Только не лги, – добавил он. – Что бы ты ни ответила, завтра ничего не изменится. Да и вряд ли я могу что-то изменить. Когда я начинаю драться, то просто иду вперед, ничего не замечая, – сама знаешь, как это бывает. Я не стану особенно беречься, если ты скажешь «да», и я не буду делать глупостей, если ты скажешь «нет».

– Иными слоами, ты натворишь идиотской ерунды при любом раскладе, – сказала я, в основном инстинктивно; мои мысли носились кругами и пищали, как разгневанные мыши.

– Думай что хочешь, – ответил Орион. – Речь не о выпуске, а о том, что будет потом. Когда я вернусь домой. Хлоя сказала, что в Нью-Йорк ты не поедешь. Поэтому я спрашиваю, можно ли мне сесть на самолет и прилететь к тебе. Потому что я этого хочу. Выпуск и злыдней я как-нибудь переживу. Но сидеть в Нью-Йорке, не имея возможности даже тебе позвонить, потому что у тебя, блин, нет телефона, и не зная, можно ли мне…

– Можно! – отчаянно взвыла я. – Да, можно, придурок несчастный. Приезжай в Уэльс, и я познакомлю тебя с мамой.

«А потом, – мысленно добавила я. – Орион год просидит в юрте, пока мама не вычистит всю дурь у него из головы. Возможно, она предостерегала меня от общения с Орионом, потому что не хотела, чтобы я притащила ей тяжелого пациента».

Признаюсь, интуиция подсказывала, что именно это маму и смущало. Я не могла не думать о том, что она в самых решительных выражениях советовала бы мне не поощрять Ориона и была бы абсолютно права: не стоило связываться с человеком, который откровенно заявил, что я – его единственная надежда на счастье, во всяком случае пока он не поставит голову на место и не обратит внимание на окружающий мир.

Но я сказала Ориону правду. Я тоже этого хотела. Я хотела, чтобы он сел на самолет и прилетел ко мне; я хотела жить с ним счастливо в чистом и светлом мире, который мы избавим от злыдней и горя. Наверное, трудно назвать меня реалистом: я обеими руками ухватилась за свою невероятную фантазию и шагнула в пропасть, которую прекрасно видела прямо перед собой.

– Я тоже строю кое-какие планы, знаешь ли, – сказала я, чтобы не думать о собственной глупости. – Может быть, тебе, Лейк, хотелось бы днем бродить по дикой местности, убивая злыдней, а ночью возвращаться к милой женушке. Но меня это не устраивает.

И я горделиво изложила ему свой проект строительства анклавов – правда, в результате вышло еще хуже. Орион смотрел на меня с чудовищно восторженным выражением лица; не улыбаясь, он внимательно слушал, по мере того как рисуемые мной картины становились все живописнее. Я покрывала мир крошечными анклавами, давая приют всем детям волшебников без различия, и наконец выпалила:

– Ну? Что? Давай, скажи, что я рехнулась. Не надо меня подбадривать!