Последний выпуск Новик Наоми

Глава 12

Пауза

В четверг в китайской группе было четыреста человек. Затем мы с Орионом потащились в библиотеку и свернулись на кушетках, предоставив остальным устраивать над нашими головами разбор полетов. Я чувствовала себя половой тряпкой, которую несколько раз энергично отжали.

Дело было не только в возросшем числе; большинство новичков понятия не имели о наших стратегиях, и, кроме того, тренировки есть тренировки. Пропустив полтора месяца, они значительно от нас отстали. Без массовой гибели мы обошлись только потому, что я от отчаяния сжульничала и стала использовать заклинание Элфи, чтобы перебрасывать целые группы учеников и злыдней с места на место. Злыдни немедленно развеивались, поскольку были фальшивками. Твари в выпускном зале не будут столь услужливо исчезать, поэтому этот маневр не помог бы нам в реальности. Но я должна была сделать хоть что-то, просто чтобы все завершили тренировку живыми.

Я не обращала особого внимания на обсуждение, поскольку все решили, что основная задача – натаскать как следует свежеприбывших. Это было вполне логично. Юянь, вошедшая в состав организационного комитета, сказала, что они могут тренироваться каждый день в течение следующих двух недель, дав остальным (кроме нас с Орионом) время отдохнуть. Все согласились, и тогда Аадхья задумчиво сказала:

– Вообще-то нужно, чтобы испанская и индийская группы в ближайшее время соединились с английской или китайской. Начнем пробежки на пятьсот человек… через месяц! – добавила она, когда я гневно привстала с кушетки.

Я опустила голову, на время успокоившись, но тут Лизель раздраженно вздохнула, и не услышать этого было невозможно. Глядя на протертую обивку кушетки, я проговорила сквозь зубы:

– На следующей неделе – английская группа. Через неделю – китайская.

Орион, лежавший на кушетке перпендикулярно моей, тихонько застонал, но не стал спорить. Близился апрель. Осталось меньше трех месяцев.

Я не стану утверждать, что эта неделя доставила мне массу удовольствия, но к среде китайская группа уже приблизилась к приличному уровню, а после тренировки в пятницу Цзы-Сюань подошел к Лю и Аадхье и предложил свой корректор, чтобы усовершенствовать лютню. Они весь вечер вместе возились в мастерской, а в субботу, когда Лю взяла первые аккорды, а я запела заклинание, волна маны накатила на нашу толпу, эхом отдалась от стен зала и прокатилась еще раз, вчетверо усилив эффект всех заклинаний. Мне ни разу не пришлось жульничать; к концу тренировки я даже не выбилась из сил.

– Он не заставит тебя отдать лютню? – негромко спросила я у Лю потом, когда ребята столпились вокруг Цзы-Сюаня, рассыпаясь в поздравлениях.

Я только что испепелила целую стаю саранчи – такую огромную, что она затмила небо; саранча упорствовала, и мне пришлось устроить огненную бурю, которая целых пятнадцать минут бушевала у нас над головами, но этим уже никого нельзя было удивить. Ну или буря всех так напугала, что ребята постарались о ней забыть.

Лю и Аадхья уже переговорили насчет лютни и решили, что семья Лю заплатит за нее Аадхье – если, конечно, Лю выберется. Этот договор утверждал растущий статус Аадхьи как мастера и давал ей немалое количество ресурсов, с которыми можно было открыть мастерскую, а разветвленный клан Лю извлек бы из лютни гораздо больше пользы, чем Аадхья и ее родные. Но обычно цена за усовершенствование артефакта составляет три четверти стоимости результата. Цзы-Сюань имел полное право считать себя основным владельцем лютни, а поскольку он был членом шанхайского анклава, он с большей вероятностью выкупил бы долю Лю, чем наоборот.

Я просто спросила, я не имела в виду ничего такого, всего лишь поинтересовалась, нет ли дополнительных нюансов. Разумеется, усовершенствование лютни было в общих интересах, но кому-то она в конце концов досталась бы, и мне показалось бы странным, если бы из-за нее не торговались. Однако Лю страшно покраснела и живо приложила ладони к щекам, словно пытаясь стереть с них румянец; если она хотела отвлечь мое внимание, то потерпела крах.

– Он просил разрешения познакомиться с моей семьей, когда мы выберемся, – сдавленно произнесла она.

Я так и вытаращилась. Ну и заявление! Трудно сказать, что члены анклавов – и люди, близко стоящие к вступлению в анклав, вроде родных Лю – по своей воле устраивают молодежи свидания, браки и так далее, но зачастую старшие в этом участвуют. Все волшебники поколения ее родителей, дедов и прадедов лезли из шкуры вон, чтобы разжиться ресурсами и купить заклинания для строительства анклава. И они имели в виду вовсе не жалкий, маленький, старомодный Золотой анклавчик; они собирались воздвигнуть в пустоте башни и добавить к созвездию китайских анклавов еще одну современную звезду. Как только они соберут все фрагменты воедино, то начнут принимать предложения от независимых волшебников из разных китайских городов. Они и выберут город, чья магическая популяция предложит больше всего; мана и ресурсы волшебников-одиночек пойдут на строительство нового анклава. Волшебники, которые внесут наибольшую долю, войдут в анклав немедленно, а остальные будут поступать в него в течение десяти-двадцати лет, по мере того как строительство будет продолжаться, а анклав – расширяться.

Лю родилась, когда этот проект уже был задуман; предполагалось, что она внесет свою лепту в его осуществление. Она сама мечтала об анклаве. И каждый, с кем Лю пошла бы на свидание, несомненно, подвергся бы оценке как потенциальная часть этого плана. Возможно, ее родственники не собирались активно вмешиваться в процесс, но, конечно, они порадовались бы, если бы Лю привела домой подходящего кандидата. Несомненно, таковым мог считаться мастер из Шанхая, у которого хватило талантов, чтобы уже в школе создать корректор.

– Ну, так это… хорошо? – поинтересовалась я.

Лю озадаченно уставилась на меня, как будто сама не знала. Она посмотрела на Цзы-Сюаня, потом снова на меня.

– Он… милый? И очень симпатичный?

Как будто она спрашивала моего мнения. Насколько мне было известно, Лю еще ни в кого не влюблялась; подозреваю, что она считала это чересчур рискованным в то время, когда баловалась малией. Романы малефицеров, как правило, напоминают историю Бонни и Клайда – или Франкенштейна и Игоря. Далеко не каждого это привлекает. Так что теперь Лю получила настоящий подарок и осторожно заглядывала под крышку.

– Да, – искренне сказала я.

Видимо, моей обязанностью как подруги Лю было внимательно наблюдать и – при возможности – отомстить за хихиканье в мой адрес.

Лю, возможно, и сомневалась насчет Цзы-Сюаня, зато твердо была уверена, что мне следует уйти и не смущать ее; она раз десять повторила, что я не обязана с ней торчать. Я упорно делала вид, что не понимаю намеков, пока толпа вокруг Цзы-Сюаня не рассеялась. Он вежливо отделался от последних прилипал, а я как бы случайно отошла от Лю, но недалеко – мне было слышно, как он, подойдя, позвал ее с собой в библиотеку.

Лю повернулась и спросила у меня:

– Эль, ты пойдешь?

– Идите, я догоню, – сказала я и непотребно ухмыльнулась.

Лю вновь покраснела и показала мне язык, а потом, торопливо приняв достойный вид, повернулась к Цзы-Сюаню. Я улыбалась, глядя им вслед; это было так… нормально. Они оба нащупывали дорогу в будущее за пределами проклятой школы.

Наверно, по поводу моей запутанной личной жизни вы бы сказали то же самое, однако мое положение казалось мне гораздо более зыбким, драматичным и сложным, не говоря уж о непрактичности, ведь я собиралась втянуть Ориона в абсурдный проект по строительству крошечных анклавов по всему миру, и вряд ли его семья этому бы обрадовалась. Но мне было приятно, по-человечески приятно, я наслаждалась этим ощущением – оно казалось идеальным финалом четырехлетнего забега.

Впервые в жизни я почти позволила себе поверить в будущее – так что, когда Лю и Цзы-Сюань скрылись из виду, я рассмеялась вслух, повернулась к двери спортзала и ликующе поинтересовалась:

– Все еще думаешь, что можешь меня остановить? Ну нет. Я вытащу их отсюда. Я вытащу всех и ни одного не брошу. Никто тебе не достанется. Я выиграю, а ты проиграешь, ясно?

– Ты с кем разговариваешь? – спросила Сударат.

Я здорово испугалась – и поделом, потому что увлеклась своим дурацким монологом и не заметила Сударат; успокоив бешено бьющееся сердце и загнав подальше шестнадцать разных смертоносных заклинаний, которые мгновенно пришли мне на ум, я как можно спокойней ответила:

– Ни с кем, просто размышляла вслух. А ты что тут делаешь?

И тут я взглянула на маленький сверток у нее в руках – из свертка торчал кусок хлеба – и с ужасом поняла, что она разделяет мнение Ориона по поводу пикников в зале.

– Да ты издеваешься, – с негодованием сказала я. – Я что, мало на вас орала? Даже если ты не погибнешь, то забьешь голову непонятно чем. Ты уже почти год здесь пробыла – должна же ты понимать. Это все ненастоящее.

Сударат слушала меня, ссутулившись и крепко держа обеими руками свой сверток. Потом она негромко произнесла:

– Мама обещала в честь выпуска отвезти меня на праздник сакуры в Киото. Но я его не увижу.

Я замолчала – и вообще, кажется, перестала дышать. Сударат помедлила и, не дождавшись от меня ответа, продолжала:

– Дома, в анклаве, нам говорили, что надо выбирать самых толковых ребят, самых умных, лучших. Они помогут. Я знаю, как выглядят сильные ученики. Я-то сама не очень сильная. И никто не хочет со мной дружить. Ребята из анклавов все боятся. Они не знают, что случилось в Бангкоке. Я тоже не знаю. Они думают, что я вру, но я не знаю, честно. Я пошла гулять с бабушкиной собакой, а когда вернулась… короче, дверь в анклав не открывалась. За ней была просто пустая квартира. Все исчезли… – Сударат вздохнула. – Моя тетя работает в Шанхае. Она приехала и забрала меня. Она делилась со мной всем, что имела. Но этого мало, чтобы спасти человека, который ничего не умеет и никому не нравится. Я-то знаю.

Сударат замолчала. Я по-прежнему не могла выговорить ни слова. Ей, видимо, надоело стоять в коридоре и общаться со статуей, поэтому она осторожно обогнула меня и открыла дверь спортзала. Сударат все сделала правильно – не стала заходить слишком далеко, чтобы не отрезать себе путей к отступлению, но и не остановилась у самой двери. Она уселась у подножия дерева, которое тут же принялось за дело и изобразило усыпанные цветами ветви. Сударат достала из сумки маленькую корзиночку клубники – наверно, она потратила немало маны, чтобы превратить в клубнику какой-нибудь залежалый фрукт из столовой. Она сидела под деревом, ела клубнику и читала книжку, совсем как на картинке из буклета для младшеклассников, и крошечные лепестки падали вокруг, словно розовый снег. Сударат решила жить полной жизнью, потому что особых шансов уцелеть у нее не было.

Дверь закрылась, и напоследок до меня донеслось благоухание цветов. Глядя на захлопнувшиеся створки, я сказала: «Нет», и это, конечно, было очень глубокомысленно. А потом я громко расхохоталась сама над собой – пронзительным издевательским смехом.

– Господи, вот дура, какая же я дура, даже не верится.

Я никак не могла успокоиться. Я закрыла руками лицо и всхлипнула, а затем вскинула голову и заорала, обращаясь к школе в целом:

– Зачем ты вообще пыталась меня остановить? Зачем утруждаться? Никакого смысла нет! И не было!

Словно в ответ, за спиной у меня что-то зазвенело и треснуло. Я немедленно обернулась. Я так долго и усердно тренировалась, готовясь к олимпийским соревнованиям по бесполезным навыкам, что отреагировала бессознательно. Мои мускулы были запрограммированы на то, чтобы действовать помимо мозга, чтобы спасти все эти жизни, тысячу не имевших никакого значения жизней… поэтому я развернулась и выставила руки перед собой, собираясь наложить заклинание, и адреналин рекой хлынул в жилы, и тут же я увидела, что это всего-навсего сорвался со стены тяжелый чертеж в раме – осколки разлетелись вокруг, и рама разбилась, превратившись в груду пыльных позолоченных щепок.

Я опустила руки, как только в действие вступил мозг; в промежутках между рыданиями и приступами инстинктивной тревоги я хватала ртом воздух.

– Почему я просто не могу сдаться – ты это пытаешься сказать? – поинтересовалась я – девчонка, которая разговаривала сама с собой в коридоре, глупая девчонка, которая считала себя героиней, потому что собиралась спасти тысячу человек, прежде чем самой выйти за ворота, оставив позади… сколько? Из каждого класса погибает в среднем тысяча двести учеников, и так было на протяжении ста сорока лет… в итоге получается число, с которым я ничего не смогу поделать, даже если всю жизнь простою в зале, сторожа ворота. Сколько бы времени у меня ни осталось, я буду всего-навсего девчонкой, которая пальцем затыкает дыру в плотине; а когда я наконец упаду, поток хлынет как ни в чем не бывало.

– Ты это хотела до меня донести? – яростно спросила я у бледного квадрата на железной стене – он напоминал окно в вековых наслоениях копоти. – Могла бы и пораньше. Прямо сейчас уже нет никакой разницы.

И тут я опустила взгляд и поняла, что это вовсе не чертеж, а первая страница газеты – выпуск «Лондонского шепота» от 10 мая 1880 года – и на ней красовалась большая фотография, изображавшая компанию мужчин в викторианских костюмах. Впереди, упершись руками в бока, стоял какой-то белокурый тип с пышными усами, на вид донельзя довольный собой. Копии этой страницы висели по всей школе. Четыре года подряд я, почти не задействуя мозг, читала древнюю статью на смертельно скучных уроках истории и в очереди в столовую – так читают за едой то, что напечатано на обороте коробки с хлопьями, потому что надо же чем-то занять глаза.

Но теперь я подняла газету с пола и вчиталась внимательно. Мужчины стояли в маленькой, знакомой на вид комнате, уставленной книжными шкафами и тяжелыми металлическими стульями, а на самом краю снимка, на массивном деревянном секретере, лежал толстый свиток, покрытый подписями.

Это была моя библиотечная аудитория.

Статья гласила: «Сегодня с помощью уникального магического круга, равного которому еще не видел свет, были успешно наложены последние скрепляющие заклинания Шоломанчи. Представители крупнейших мировых анклавов, числом двадцать один, соединили свою добрую волю и энергию под вдохновенным руководством сэра Альфреда Купера Браунинга из Манчестера ради общей цели – невзирая на ссоры и разногласия создать учреждение, чьей главной задачей будет предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям».

Я читала и читала, пока до меня не дошло. Я, конечно, и так знала статью наизусть, я могла процитировать ее не глядя. Эта самая фотография помещена в справочнике младшеклассника, который рассылают новичкам перед приемом в школу; эта самовозвеличивающая статья висит на стене в десятке аудиторий. Ее перепечатывают в учебниках истории. На лестничных перилах и на потолке читального зала выгравированы великие слова – «предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям», – но никто и никогда не принимал их всерьез. Даже сэр Альфред Купер Браунинг и его самодовольные товарищи в сюртуках и жилетах. Пока их не приперли к стенке, они не допускали в школу посторонних детей, а когда пришлось пойти на уступки, они сделали все возможное, чтобы дать ребятам из собственных анклавов максимум преимуществ. Ни один человек в школе не верил этой статье. Все считали, что это лицемерная чушь.

Кроме, разумеется, самой Шоломанчи. И неудивительно. Могущественнейшие в мире маги составили круг и внедрили в самую суть школы эти слова – слова, которые они превратили промеж себя в сладкую ложь, которую могли сообща повторять. Они выстроили Шоломанчу и твердо сказали ей, что ее главная задача – предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям.

Пускай школа делала это не очень эффективно, но, несомненно, она старалась – и была меньшим злом.

Не стану притворяться, что с самого начала все поняла. Совсем наоборот. У меня появились лишь первые смутные догадки. Тогда я бросила статью обратно на груду мусора и зашагала по коридору. Я шла бесцельно, и в голове у меня шумело; в ту минуту со мной могла справиться любая тварь. Но злыдни по-прежнему сидели в укромных уголках, хоть я и брела, ничего перед собой не видя. Я сама не знала, куда зашла, пока дверь, мимо которой я проходила, не открылась с громким стуком. Я увидела коридор, ведущий в очаровательный уединенный кабинет для семинарских занятий – тот самый, в котором я два месяца подряд подвергалась безжалостным атакам.

И все вдруг обрело совершенно иную окраску. Я остановилась и уставилась в коридор. Школа не пыталась убить меня или превратить в малефицера. Она не хотела, чтобы я высосала всех досуха и отправилась завоевывать мир. Так чего же она хотела?

Дверь кабинета была открыта. Я помедлила на пороге, заглядывая внутрь, и вдруг одна из стенных панелей рядом с раковиной со стуком ушла вглубь, и за ней обнаружилась узкая шахта с лестницей. Я знала, что это – я побывала там в конце прошлого года и надеялась больше не повторять. Опыт оказался слишком волнующим. Шахта вела вниз, в выпускной зал.

Послание было недвусмысленным. А вот моей голове недоставало ясности, поэтому я не стала особо задумываться, прежде чем подойти, взяться за лестницу и полезть вниз, в темноту. Но я не слышала никаких подозрительных звуков – ни шороха, ни царапанья, ни шипения, только постукивание и бульканье обширной сети труб, которые неуклонно качали воздух, воду, отходы, школьное варево. Тихо гудела мана, направляемая в защитные устройства. Спуск занял немного времени; школа хотела, чтобы я побыстрее добралась до выпускного зала, и в голове у меня было так пусто, что мозг не возражал. Казалось, спуск продолжался всего несколько минут – и вот я уже стояла в маленькой технической каморке в самом низу, в том самом месте, где началась наша великая миссия по починке очистительного оборудования.

Я зажгла свет. Он осветил голую металлическую стену, вогнутую внутрь, словно злыдни бились об нее, пытаясь прорваться в шахту, после того как крюк нас выдернул. По ту сторону находился выпускной зал, полный тварей, к встрече с которыми нам – мне – нужно было подготовиться. Бесконечные, немыслимо ужасные, невыносимые тренировки неумолимо толкали и толкали нас к поиску новых стратегий, к необходимости сплотиться в один огромный союз ради победы над тем, что… ждало с другой стороны. Вот какая задача перед нами стояла.

И, видимо, настало время мне встретиться со школьными ужасами. Ключа у меня не было, но металлическая панель открылась сама собой – винты вывернулись из швов и аккуратно, один за другим, легли на пол. Я просто стояла и смотрела. С оглушительным лязгом упала одна панель, потом другая…

И из дыры ничего не вылезло.

Это меня не особо потрясло – к тому времени я уже обо всем догадалась, я знала, что ждет на той стороне. Злыдни не стали бы беспокоиться из-за одного паршивого ученика. Я с самого начала знала, что там будет, честное слово, как бы я ни притворялась, что не знаю. Это будут не ледяные великаны, не стая саранчи, не демон-бичеватель. Школа обращалась со мной ласково и нежно, подводя к главному мало-помалу, но время истекало, и мне предстояло встретиться с врагом, чтобы не растеряться в день выпуска. В конце концов, я это обещала. Обещала Хамису, Аадхье, Лю, Хлое и всем остальным, целой школе.

Но я не могла шагнуть в отверстие. Даже если сейчас в зале было безопасно – какая нелепость, – я не хотела туда идти. Не хотела потом возвращаться наверх и рассказывать остальным о том, что нас ждет. Не хотела провести следующие три месяца, думая об этом каждый день, строя планы, обсуждая разные стратегии в надежде пережить самое ужасное, что когда-либо со мной случалось. Мне хотелось свернуться в клубочек в углу. Хотелось плакать и звать маму, Ориона, кого угодно, чтобы они пришли и спасли меня, но никого не было. Кроме меня. И двух чреворотов, Терпения и Стойкости, которые караулили у ворот – голодные, дочиста вылизавшие весь выпускной зал.

Я знала, что мне придется пойти и взглянуть на них. Я не могла просто взять и подняться по лестнице – не факт, что школа мне бы вообще это позволила – но двинуться вперед я тоже не могла. Я стояла там очень долго. Наверное, прошел целый час, прежде чем из шахты донесся тихий тревожный писк, и из отверстия, цепляясь лапками за нижнюю ступеньку лестницы, выглянула Моя Прелесть.

Я осторожно взяла мышку, прижала к щеке, сморщилась и несколько раз всхлипнула, моча мягкую шерстку слезами. Моя Прелесть ткнула меня носиком и затихла. Когда я наконец успокоилась, она взобралась мне на плечо, устроилась за ухом и тихонько пискнула в знак ободрения. Я тяжело вздохнула и заставила себя выйти в зал, пока на меня вновь не накатил ужас.

Зал не был вполне пуст – у дальней стены, неподалеку от очистительных механизмов, которые мы чинили в прошлом году, мирно спали несколько взрослых агглов, чьи крошечные панцири блестели от полных маны наростов (это были фрагменты артефактов и крошечные флакончики из-под зелий и алхимических ингредиентов). Агглы проснулись, услышав мои шаги, и заковыляли в темные уголки со всей возможной скоростью – примерно четверть мили в час.

Под ногами хрустели чешуйки амфисбены и сухие шкурки перелинявших объедателей, размером не больше носового платка. Но ни одной твари не было видно. На потолке смутно виднелись перекрещивающиеся темные линии – среды сиренопаучьей паутины вековой давности, которую испепелило очищение. От сиренопауков остались лишь твердые темные комки, застрявшие среди паутины; кое-где из них торчали ноги. От других злыдней не осталось и вовсе ничего, кроме старого помета и скелетов. Полдесятка механических злыдней валялись там и сям безжизненными грудами металла. Несколько суетливых детенышей бросились от меня бегом – они были такими мелкими, что я даже не сумела их идентифицировать.

Я стиснула кулаки, решительно повернулась к воротам… и сказала:

– Однако.

Я стояла столбом, пока Моя Прелесть не потыкала меня носиком; тогда я прошагала через весь выпускной зал к массивным двойным дверям, ведущим на свободу. На полу по обе стороны от ворот виднелись два огромных пятна – обугленные очертания чреворотов. Так полицейские обводят мелком труп. Отметины на полу были неровные – смертоносное пламя выжгло несколько слоев, но, несомненно, немало и осталось.

Я была отчасти права – очищение сработало. Терпение и Стойкость не погибли, но они, обожженные и ослепшие, вероятно, наугад махали щупальцами, пока выпускники выбегали за ворота. Они пропустили свою ежегодную трапезу. Оправившись, они сожрали уцелевших злыдней в попытке набить огромное пустое брюхо. Но потом, когда не осталось ничего, пригодного в пищу, чревороты… ушли.

Я понятия не имела куда. Они укрылись где-то в школе? Уж точно они не выбрались на жилые этажи – мы бы услышали вопли. В пустотах между потолком выпускного зала и полом мастерских есть много свободного пространства, и оно толком не защищено, так что чревороты могли заползти и туда, но есть им по-прежнему было нечего. Как правило, чревороты не прячутся. Может, они вообще ушли? Не исключено. Защитные заклинания мешают злыдням заходить, а не уходить. Если Терпение и Стойкость отправились бродить по миру и громить анклавы, мы не узнаем об этом, пока сами не выберемся из школы.

И ничто нам не препятствовало. Не нужно было больше тренироваться и преодолевать полосу препятствий. Мы могли взять и уйти.

Я смотрела на огромную дверь, выкованную из сплошной бронзы. На ней повсюду были разбросаны какие-то схемы и рисунки, наподобие чертежей. Двух одинаковых среди них я не нашла. Но вряд ли кто-то потратил хоть секунду, рзглядывая их, с того самого дня как школа открыла двери для учеников. Огромный герб в середине был украшен девизом Шоломанчи – In Sapienta Umbraculum, «В мудрости убежище», – а вокруг герба шло защитное заклинание, повторявшееся на разных языках, на английском, среднеанглийском и древнеанглийском, по кругу, замыкаясь в кольцо. Впрочем, там был не только английский – то же заклинание повторялось на десятках языков, в других кольцах, и те языки, которые я могла опознать, имели множество вариантов – современный арабский и средневековый, современный французский и старофранцузский, латынь…

Просто перевести заклинание недостаточно – работать оно не будет; нужен гениальный поэт (а лучше несколько) для каждого языка и каждого диалекта. Прямой перевод сгодится, только если заклинание совсем простое. То, что я смогла разобрать без словаря, представляло собой короткую вариацию на тему «Не впускай сюда никакого зла». Английский вариант гласил: «Зло, держись подальше, мудрость этих врат хранит убежище», что имело прямое отношение к девизу и, очевидно, не было простым совпадением. Эта фраза была написана и на других языках, которые я знала.

Я поняла, что это не просто гравировка. В буквы, врезанные в верхний слой бронзы, влили какое-то светящееся алхимическое вещество, так что надпись сияла изнутри. Впрочем, горела она не равномерно – свет двигался от слова к слову, от надписи к надписи, с той скоростью, с которой ты произносил заклинания. Это позволяло их регулярно обновлять, накладывая снова и снова. Отдельные заклинания даже были как-то синхронизированы – я не поняла, как именно, но одни начинались и заканчивались одновременно, а другие зажигались, когда потухали предыдущие. Это напоминало сложный хорал, в котором звучало одновременно несколько десятков голосов.

Меня это зачаровывало; казалось, я слышу, как звучат заклинания. Вскоре я поняла, что мне не мерещится – металл был усеян крошечными отверстиями, которые с первого взгляда представлялись чисто декоративными, и, когда я наклонилась пониже и всмотрелась, за ними мне удалось разглядеть какой-то механизм, который открывал и затворял каждое отверстие по отдельности. Когда оно открывалось, из него вырывалась тонкая струйка воздуха, а с ней отдельная буква или слог, и каждый звук соответствовал символу, который высвечивался в ту же секунду. Этот шепот едва слышался сквозь слабое, похожее на метроном, тиканье механизма, управлявшего отверстиями, сквозь шипение и бульканье жидкости, качаемой по трубам…

Я никогда в жизни, даже в школе, не видела ничего подобного. На скучных уроках истории нам рассказывали, что сэр Альфред убедил другие крупные анклавы строить школу постепенно – стоимость такой постройки, как вы догадываетесь, была колоссальной. Изначально он предложил возвести для детей отдельный анклав, но с очень прочными дверьми. После того как двери были созданы, он показал остальным уточненные планы; вероятно, коллеги-волшебники, посмотрев на дверь, согласились с остальным. Меня, здесь и сейчас, это не удивляло. Я провела в школе почти четыре года – не раз чудом избежав смерти – и до сих пор верила в то, что ворота Шоломанчи служили преградой любому злу, удерживали чудовищ за пределами школы и хранили нас всех.

Видимо, они и впрямь – более или менее – это проделывали. Не представляю себе, сколько злыдней пролезало бы в школу, не будь у нее надежных дверей. Шоломанча была приманкой, самой соблазнительной приманкой, какую можно представить. Столько нежных, полных маны юных волшебников, собранных со всего мира в одно место. Любой злыдень, прослышавший про школу, попытался бы в нее проникнуть. И некоторым это удавалось, даже несмотря на дверь. Время от времени очередная буква не загоралась, порыв воздуха не выходил из отверстия – очевидно, в огромной конструкции были какие-то слабые места, заклинания там на секунду сбивались, в защите возникали бреши, и целеустремленный злыдень мог пробраться внутрь. Все равно что выковырять расшатавшийся кирпич из крепостной стены. В самые первые годы в школу просочилось столько злыдней, что выпускной зал превратился в бойню. Ворота не были непроницаемы.

Но близко к тому. Поэтому, когда в прошлом году сработал очистительный механизм, Терпение и Стойкость сожрали уцелевших, а Орион прикончил злыдней, которые осмелились показаться на жилых этажах, зал опустел. Прекрасный момент, один необыкновенно удачный год – мы могли спуститься в зал и спокойно выйти. Первый класс в истории Шоломанчи, который пережил бы выпуск без единой жертвы.

А потом… потом злыдни вернутся. Каждый портал, который откроется, чтобы отправить одного из нас домой, пробьет брешь в школьной защите; взамен каждого ушедшего выпускника в школу проникнут два-три злыдня. Большинство притащатся в тот же день, вслед за свежепоступившими новичками. Галлюциногенные злыдни принесутся вместе с тревогой родителей о своем ребенке, ядовитые газы поднимутся по вентиляционным шахтам, аморфные твари протекут по трубам.

Рано или поздно, если Терпение или Стойкость не вернутся, новый чреворот просочится сквозь одну из брешей и гордо усядется у ворот. Очистительный механизм вновь сломается. Количество смертей, вероятно, вернется на прежний уровень к тому времени, когда нынешние новички станут выпускниками, ну или максимум через пару лет после того. Сударат, Чжэню и другим выпуск обойдется не так легко. И Аарону из Манчестера, который даром принес мне крошечную записку от мамы. Всем ребятам, которых я почти не знала или совсем не знала, с которыми была незнакома, которые еще даже не родились.

Вот что твердила мне школа. Она манила меня все дальше, предлагая одну каплю силы за другой, чтобы дать понять, что забота вовсе не бесполезна, что я могу позволить себе помогать друзьям, и их союзникам, и вообще всем одноклассникам. И вот, когда я одолела эту вершину, школа сообщила, что можно ни о ком не беспокоиться – теперь, когда способность заботиться развилась у меня до крайних пределов.

– Чего же ты хочешь? – поинтересовалась я, глядя на дверь.

Несомненно, Шоломанча не стремилась спасти один какой-то класс – или даже все четыре. Школа уже пожрала сотни тысяч детей за время своего безжалостного существования. Ни один небезразличный человек не вытерпел бы этого. Но школа не была человеком, она не отличалась добротой. Она не любила нас. Она просто старалась как следует выполнить свою задачу – и, пока она работала, мы непрерывно и неизбежно умирали. Три четверти каждого класса погибало. Школа хотела, чтобы мы увидели широко открытое, сияющее окно возможностей и…

– …Исправили тебя?

Больше ничего я не смогла придумать – но пути это не указало. Я обвела взглядом пустой зал; даже костей в нем не валялось.

– Но как?

Ответа не было. Никакого полезного совета я не получила. Только Моя Прелесть пискнула и ткнула меня носиком, предлагая вернуться.

– Я не понимаю! – крикнула я, стоя перед дверью.

Механизм продолжал безмятежно тикать – плод труда армии гениев, которые, располагая неограниченным количеством времени и маны, построили самое хитроумное и безопасное место на свете для своих детей, но этого оказалось недостаточно. Так чего же Шоломанча ждала от меня?

Моя Прелесть снова пискнула, уже сердито, и снова ткнула меня носом. Я с горечью ударила по левой створке кулаком и тут же пожалела об этом: створка слегка качнулась. Она не приоткрылась, лишь чуть заметно дрогнула под ударом, но я поняла, что, если упрусь ногами в пол и навалюсь на нее спиной, она, возможно, откроется. Ничто не держало дверь с той стороны. Края ворот покрывала пятнами зеленая и черная плесень, снаружи прорывался воздух. Ворота были единственным местом, соединявшим школу, которая по большей части парила в пустоте, с реальным миром. Он начинался там, прямо за дверью. Если бы я ее открыла, то могла бы выйти, оказавшись в тайнике, который анклавы назначили точкой опоры, и у этого места были бы реальные координаты и все такое. Несомненно, в пределах дня пути я отыскала бы человека с мобильником, который позволил бы мне позвонить на единственный телефон в коммуне и поговорить с мамой.

Это было бессмысленно, потому что я бы не выпустилась как положено. Мы не попадаем в Шоломанчу через дверь: если превратить материальные ворота в единственную точку входа, все злыдни мира в конце концов соберутся вокруг, и ни один новичок не сможет войти в школу живым. Насколько я понимаю, нас собирают здесь те же чары, которыми анклавы пользуются, чтобы отыграть немного места в реальном мире; когда выпускник проходит через ворота, начинает работать портал, который посылает человека обратно, туда, откуда его забрало впускающее заклинание. Если я просто возьму и выйду в реальный мир, вместо того чтобы вернуться домой через нужный портал, я, так сказать, удеру, не выплатив долга. Понятия не имею, какие будут последствия, но наверняка неприятные.

Но все-таки это можно было сделать. И ощущение, которое я испытывала, было прямо противоположно школьным ужасам. Дверь, несомненно, выходила в какое-то укромное место глубоко под землей, неприятное и, вероятно, опасное, которое должно было отпугивать как злыдней, так и заурядов. Запах, доносившийся из-за ворот, наводил на мысль о переполненной сточной трубе – да, вполне возможный вариант, – но все это не имело никакого значения, потому что за воротами лежал внешний мир, и мне так страстно захотелось выйти, что я развернулась и побежала к технологическому люку, ни разу не позволив себе обернуться.

Подъем был далеко не быстрым. Казалось, я с лихвой плачу за скорость, с которой спустилась. Но Моя Прелесть сидела теплым комочком на моем плече или скакала несколькими ступеньками впереди, и ее белый мех ярко светился даже в тусклом свете, который я себе наколдовала. Я выбралась из шахты и некоторое время лежала плашмя на полу в кабинете, разбросав руки и ноги; от усталости я могла только стонать. Мышка сидела у меня на груди, прилежно умывалась и посматривала по сторонам. Впрочем, вряд ли это было необходимо. Сама школа, похоже, всерьез за мной приглядывала. Она послала ровно необходимое количество злыдней, вынудив меня наступить на собственную гордость и взять ману у Хлои. Если бы не выходки школы, мы с Аадхьей и Лю весь год усердно трудились бы, чтобы собрать побольше маны, и у меня просто не осталось бы времени и сил – а уж тем более энергии, – чтобы задуматься о спасении других. И никто бы, разумеется, ко мне не прислушался, даже если бы я об этом заговорила.

Я задумчиво смотрела на покрытый пятнами потолок, а потом с усилием подняла руку, словно налитую свинцом, и поднесла разделитель маны к глазам. Я так привыкла к нему, что перестала о нем думать. Но на каждой тренировке я забирала целое море маны, даже по сниженным меркам спортзала. Магнус и прочие ньюйоркцы, возможно, обратились к другим анклавам и попросили их поделиться, намекнув, что я не стану с ними тренироваться, если они откажут.

Никто не послушал бы меня, если бы я обратилась к соученикам с безумным замыслом выйти из школы всем вместе. Но Шоломанча заставила их прислушаться, заставила прийти ко мне, выдавая одну непреодолимую полосу препятствий за другой. Школа вынудила ребят поделиться со мной маной, вручить мне свои жизни. Добровольно никто бы этого не сделал. И как только я скажу, что внизу ничего нет, что мы можем спокойно уйти…

– Мама… – простонала я, как будто она сидела рядом и мы могли ожесточенно поспорить, но мама была только в моем воображении. Она с безумной тревогой смотрела на меня, морща лоб.

«Не связывайся с Орионом Лейком». Мама именно это имела в виду? Она предвидела, что будет, если свести нас вместе на год – и как мне придется за это расплачиваться? Конечно, я бы осталась на мели, если бы Хлоя забрала разделитель. Но если бы я приобрела чужую ману ложью… в конце концов, ее ведь не дали бы мне просто так.

Это не принесло бы мне очевидного ущерба – такого, какой терпят откровенные малефицеры. Если бы хитроумный план Прасонга сработал, его душа пострадала бы так сильно, что, возможно, он бы никогда впредь не сумел своими силами собрать ману, даже если бы провел остаток жизни в раскаянии и попытках очиститься. Со мной бы ничего такого не случилось; обошлось бы даже без почерневших ногтей и легкого ощущения беспокойства (такое наказание понесла Лю за то, что убила двух-трех беззащитных мышек, чтобы выжить). Малефицеры несут убыток, потому что вытягивают ману у существ, которые активно борются с ними. Именно противостояние и превращает ее в малию. Но когда ты убеждаешь другого отдать тебе ману добровольно, это не приносит вреда. Ты можешь обмануть человека, надавить на него, солгать… все, что угодно. Ничего плохого – во всяком случае, очевидного для окружающих – с тобой не случится.

Потому-то члены анклавов так себя и ведут. Они делают вид, что это никакая не малия, но они ошибаются. Конечно, выманить у человека каплю маны, которая ему не так уж и нужна, совсем не то что превратиться в ненасытного вампира-убийцу, который в жизни не сделает доброго дела, но суть одна. Так считала мама – всю жизнь она меня этому учила, и урок я усвоила, хоть и не сразу.

Я знала, что она сказала бы в ответ на предложение сделать небольшое зло ради чьего-то блага, а уж тем более ради спасения грядущих поколений. Я осталась в живых только потому, что мама не принимала таких предложений. Ей прямым текстом сказали, что я превращусь в смертоносное чудовище – это сказали люди, у которых не было повода лгать, но мама отказалась отдать меня им, потому что не поверила. Она отказалась не только потому, что любила своего ребенка – будь любовь единственной причиной, мама отправила бы меня жить в анклав, как только за мной начали охотиться злыдни, почти на пять лет раньше положенного. Но она и этого не сделала. Она отказалась исключительно потому, что не желала ступать на плохой путь.

Может быть, именно это она и предвидела. Прекрасную дорогу из золотого кирпича, которую вымостил для меня Орион, полный самый благих намерений, – Орион, в жизни не сделавший ничего дурного. Но если я сделаю первый шаг по ложному пути, кто знает, как далеко я заберусь? После того как я сделаю первый шаг, уже никто не остановит мой бешеный бег.

Я медленно села. Моя Прелесть взобралась мне на колени и тревожно подергала носиком.

– Ну что ж, – сказала я. – Посмотрим, что будет.

Я посадила ее в карман и побрела в библиотеку. Она превратилась в зал военного совета. Здесь присутствовал наш полуофициальный оргкомитет полным составом – обед закончился, и Лю с Цзы-Сюанем рассказывали остальным про эффект усовершенствованной лютни, а вокруг виднелись счастливые лица, на которых читалось огромное облегчение. Орион дремал на кушетке, приоткрыв рот и свесив руку.

– Эль! – воскликнула Аадхья, когда я вошла. – Ты пропустила обед. Что случилось?

Лизель не стала ждать ответа. Она с раздражением закатила глаза, словно говоря: «Прогуливаешь, значит?», и сурово произнесла:

– Дел у нас стало больше, а не меньше. Мы по-прежнему не знаем пределы мощности лютни. Может быть, она прибавит маны всем, но, чтобы это выяснить, надо выйти на полосу препятствий полным составом, чем раньше, тем лучше.

– Нет, – перебила я. – Тренировок больше не нужно.

Все замолчали и уставились на меня – большинство с абсолютным ужасом на лицах. Подозреваю, они подумали: «Ага, вот сейчас из-за занавеса выйдет чудовище». Одна девочка из мумбайского анклава, которая, вероятно, присоединилась к совету, чтобы следить за мной, уже начала накладывать защитное заклинание.

– Стой, – сердито сказала я ей и, подхваченная волной гнева, договорила: – Я только что была в выпускном зале. Там никого нет.

Она застыла. Остальные глядели на меня в полнейшем недоумении. Возможно, им было бы гораздо проще, если бы я разразилась безумным хохотом и крикнула: «Бегите, глупцы!»

Аадхья осторожно произнесла:

– Значит, только Терпение и Стойкость…

– Их тоже нет, – перебила я. – Там вообще никого не осталось. Зал пуст.

– Что?

В голосе Ориона звучало искреннее смятение – это было так непривычно, что от него шарахнулись. Но затем и остальные постепенно задумались о том, что же произошло. Если внизу в самом деле никого не было…

– Ты уверена? – резкоспросила Лизель. – Как ты вообще попала вниз? И как близко ты стояла от…

– Я постучала в ворота, Лизель. Я абсолютно уверена. Кто не верит мне на слово, может сам спуститься по технической шахте. Она находится в моем кабинете для семинарских занятий, за стенкой мастерской. Школа просто открыла люк и послала меня вниз.

Примерно тридцать человек разом спросили: «Что?» Хлоя повторила:

– Школа послала тебя? Но почему… тренировки были такие трудные… она заставляла нас все это проделывать…

По комнате внезапно пронесся порыв ветра. Вентиляторы, которые обычно работали негромко, вдруг взревели, как реактивные моторы, и чертежи, разложенные на самом большом столе в центре читального зала, полетели во все стороны вместе с набросками и планами, и открылись серебряные буквы, выведенные на старых исцарапанных досках: «предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям в мире». В то же мгновение свет в читальном зале погас, за исключением четырех ламп, которые, качнувшись, озарили надпись широкими лучами, заставив ее сиять так, словно она освещена изнутри.

Ребята молча смотрели на послание, которое школа адресовала мне – и нам всем.

– Она хочет выполнить свою задачу, – сказала я. – Она хочет от нас помощи. И – нет, я не знаю, как это сделать. Школа, скорее всего, тоже не знает. Но я попробую разобраться.

Я повернулась к Аадхье, которая ошеломленно смотрела на меня, и произнесла:

– Пожалуйста, помоги мне.

И она то ли рассмеялась, то ли всхлипнула, а потом сказала: «Ну ты, блин, даешь» – и упала в кресло, словно у нее подогнулись ноги.

Глава 13

Мученичество

Никто не знал, что делать. Четыре года мы упражнялись в нечеловеческом эгоизме, который позволял нам кое-как выживать, и проводили время в постоянном страхе, ожидая гибели если не в следующие пять минут, то, во всяком случае, в день выпуска. Можно было с уверенностью сказать, что так поступают все и другого выхода нет. Шоломанча это поощряла. Принцип «каждый сам за себя» неплохо работал, позволяя двадцати пяти процентам учеников пробиться сквозь бесчисленную толпу злыдней к воротам; полагаю, до нынешнего дня это был оптимальный для школы вариант. И да, теперь она ясно дала нам понять, что нужно прибегнуть к сотрудничеству; однако волшебная конструкция, вероятно, не понимала, что люди не без труда меняют образ мыслей. Я бы не удивилась, если бы члены анклавов немедленно отказались от этой идеи. Я бы не удивилась, если бы от нее немедленно отказались все. Честно говоря, я думала, что библиотека опустеет через две минуты после моего выступления.

И тут Орион спросил:

– А мне можно будет вернуться в школу? Когда нужно будет снова очистить зал.

Он явно не думал о мученичестве и жертве, просто озвучил собственные мысли, как будто это был совершенно логичный вариант, который стоило обдумать. Я гневно взглянула на него. Остальные неловко заерзали.

– Угу, – отозвалась Аадхья. – Слушай, Орион, мы все знаем, что ты практически неуязвим, но «практически» не значит «стопроцентно». Если ты будешь лазать туда-сюда через ворота, рано или поздно какому-нибудь злыдню повезет.

– До сих пор ни одному не повезло, – с искренним недоумением возразил тот.

– Одиннадцать раз, Орион, – прошипела я. – Одиннадцать раз за год.

– Я бы сам справился! – воскликнул Орион.

Мы оба были готовы вступить в дискуссию, но вмешалась Лизель.

– Не говорите глупостей, – громко сказала она. – Свет, пожалуйста!

Она обращалась к читальному залу в целом, и библиотечные лампы немедленно загорелись вновь. Очевидно, они, как и все мы, боялись противоречить ее приказам.

– Мы должны помочь школе. Разве вы не понимаете? – Лизель хлопнула ладонью по надписи на столе. – Цель школы – защищать детей волшебников. Но если нам не грозит опасность, нам не нужна и защита. Очевидно, школа употребляет освободившуюся магию на то, чтобы защищать других детей.

Мне показалось, что это сильное, но ничем не обоснованное заявление – полагаю, так думали и три четверти присутствующих. Лизель не стала дожидаться вопросов.

– Если мы не поможем школе защищать других, у нее будет повод обменять наше небывалое спокойствие на их безопасность. Например, – многозначительно добавила она, отвечая на непонимающие взгляды вокруг, – она перестанет пускать нас в столовую. Или отключит воду в душевых. Или, если в школу проберется еще один чреворот, она снимет защиту и направит его прямо к нашим спальням.

К тому моменту до всех дошло. Не знаю, что было бы лучше – моя ложь или то, что сама школа заставила учеников взяться за дело, но я испытала огромное облегчение оттого, что они согласились. Я могла не думать о том, что придется обманом подводить их к этому решению. Это было справедливо – по меркам школьного кошмара, разумеется: если нам бы позволили выйти из выпускного зала живыми, при условии, что мы будем ходить грязными три месяца и есть только то, что удастся выпросить или выменять у других, мы немедленно бы согласились. Отъесться можно и дома.

– Ну ладно, – сказала Аадхья. – Это все потому, что очистительный механизм сработал. Значит, надо сделать так, чтоб он не ломался.

Мы слегка приободрились, но тут Элфи вполголоса произнес:

– О черт, – и добавил: – Нет. Очистительный механизм нельзя поддерживать в рабочем состоянии вечно. Его можно починить… и снова починить. Четыре года – абсолютный максимум. Потом до него доберутся агглы.

– Агглы? – переспросила Аадхья.

Все мы считаем агглов, скорее, развлечением, чем злыднями. Им тоже нужна мана, и они не умеют вырабатывать ее сами, но агглы никогда никому не вредят. Они просто ползают по школе – очень медленно, – подбирают кусочки насыщенных маной артефактов, которые оказались никому не нужны, и приклеивают их на панцирь. Мы бы только порадовались, обнаружив взрослую особь, которая лет десять собирала фрагменты артефактов и остатки алхимических ингредиентов. Потому-то агглов и не встретишь на учебных этажах, разве что крошечных личинок. Зато в выпускном зале обитают целые колонии агглов, вроде той компании, что я видела. Они прячутся, ожидая конца выпуска, а когда остальные злыдни наедятся и разойдутся, они вылезают и собирают все, что уронили ученики, которым не удалось выбраться.

Элфи провел рукой по лицу.

– Они пролезают через обшивку и грызут механизм, вот он и ломается.

– Не понимаю, – сказала Аадхья. Несомненно, другие мастера тоже были озадачены. – Почему нельзя поставить защиту? Это же просто агглы!

– Именно поэтому, – буркнул Элфи. – Смертоносное пламя… ну, это, в общем, некая сущность, пожирающая ману, которую не производит сама. Если хочешь призвать смертоносное пламя и куда-то его отправить, нельзя защитить артефакт, с помощью которого ты его призываешь, от созданий, питающихся маной. Нужно установить защиту от темных чар. Но агглы… не вполне злыдни. Они никогда не забирают ману силой. Они просто жрут то, что валяется рядом. Рано или поздно они проделают дыру, заберутся внутрь и будут грызть механизм, пока он не развалится. У лондонского анклава есть лаборатория, а при ней питомник агглов, за которыми уже целый век наблюдают, ища способы отвадить их от очистного механизма. Если бы это удалось, мы бы ничего не пожалели, чтобы послать сюда механиков и все исправить раз и навсегда. Но ничего другого мы до сих пор не придумали, кроме как обернуть всю конструкцию оловянной фольгой – агглам она так нравится, что они съедают ее без остатка, прежде чем приняться за механизм. Хватает примерно на четыре года.

Когда он договорил, некоторое время мы тупо стояли вокруг. У нас в головах так прочно засела мысль о починке очистительного механизма, что даже после объяснения Элфи, по крайней мере, пять человек открыли рты, чтобы предложить еще один способ. Они произнесли: «А если…» и поняли, что, каким бы хитроумным ни было их средство, лучшие умы Лондона за минувшие сто лет наверняка уже к нему прибегли.

– Давайте просто чинить эту штуку каждый год, – предложил один из знакомых Аадхьи, парень из Атланты, первым рискнувший ступить на зыбкую почву. – После Нового года, когда зал полностью очищен, туда будет спускаться бригада… – он все больше вдохновлялся. – Сделаем, как в прошлом году. Кто согласится на ремонт, получит место в любом анклаве по своему выбору. Правильно? Желающие найдутся.

Он был абсолютно прав – какие-нибудь отчаявшиеся бедолаги соглашались бы на это год за годом, ценой собственных жизней поддерживая механизм в рабочем состоянии, пока в один прекрасный момент бригада, спустившись, не обнаружила бы, что – сюрприз! – механизм успел сломаться и внизу ждет толпа голодных злыдней. Я уже собиралась испустить протестующий вопль, но Элфи и сам покачал головой – с явным раздражением.

– И об этом тоже думали. Ставили охрану, посылали бригаду механиков каждый месяц и так далее. Проблему с агглами, положим, это решит. Но никакой платы не хватит, когда в школу явится новый чреворот, причем очень скоро. Обычно каждый год пролезает хотя бы один – они текучие, от них трудней всего защититься. Они встанут лагерем в зале. Терпение и Стойкость вообще-то защищали нас. Они пожирали конкурентов.

Все лица превратились в маски смертельного ужаса. Я мысленно содрогнулась и попыталась внушить себе, что до выпуска осталось совсем немного, и вряд ли за это время в школе успеет появиться новый чреворот.

– Может, вырастим злыдней, которые будут питаться агглами? – выпалил какой-то бодрый парнишка – я даже не увидела кто. Он сразу спрятался, потому что все разом к нему повернулись.

Выращивание злыдней – популярное занятие малефицеров, и заканчивается оно всегда примерно одинаково – различается только количество воплей и крови. Если заняться этим с благими намерениями, будет хуже, а не лучше.

– Давайте построим артефакт для починки, – предложил кто-то – и это предложение тоже отвергли, поскольку другие злыдни охотно съели бы механизм, питающийся агглами. К тому же никому не хотелось случайно создать чудовище, которое вечно бродило бы по школе, пожирая учеников.

Но, во всяком случае, идеи не иссякли, и толпа в читальном зале постепенно распалась на небольшие кучки, сообразно предпочитаемым языкам. Ребята начали спорить, обсуждать, предлагать. Они пытались помочь. Ну и что, что все планы были бесполезны? Мы буквально только что взялись за дело.

Аадхья подошла ко мне, обвила рукой за талию и негромко произнесла:

– Ты быстро учишься.

Голос у нее слегка дрожал; взглянув на подругу, я увидела, что глаза у Аадхьи влажно блестят. И тогда я крепко ее обняла.

Я начала тревожиться, после того как прошла целая неделя, но ни одного полезного плана не возникло. Мы включили в мозговой штурм всю школу, но столько народу приходило в читальный зал, чтобы предложить ежегодную починку механизма в тот или иной произвольный день в году, что во вторник мы уже хором кричали: «Чреворот!» – прежде чем человек успевал договорить первую фразу до конца. Все эти умники, надо заметить, были членами анклавов.

Какой-то старшеклассник предложил нам остаться в школе еще на год, чтобы охранять других. Он назвал это «платой вперед», и мы ощутили прелесть новизны: буквально все присутствовавшие в комнате выпускники огромным усилием воли подавили желание сказать ему «засунь свою идею в задницу». Лизель с раздражением поинтересовалась:

– А где мы будем спать в течение года? И что будем есть?

Парень задумался и сказал, что мы можем вернуться в школу перед следующим выпуском. Но на это даже отвечать не стоило – никто и никогда не вызвался бы добровольно вернуться в Шоломанчу и не вернулся бы. За исключением одного невероятно тупого исключения, но оно не считается.

Для разнообразия одна бледная и растрепанная младшеклассница заявила, что все могут выпуститься вместе с нами. Наверно, она просто больше не могла выносить школу и хотела вернуться домой, к маме. Неудивительно. Правда, тогда она осталась бы без всякой защиты и убежища. Через пару месяцев девочку постигла бы участь девяноста пяти процентов детей, которым не посчастливилось попасть в школу: ее сожрал бы во внешнем мире какой-нибудь злыдень. Мы сказали ей: «Спасибо, а теперь иди, иди» – и больше не стали над этим задумываться.

Но вечером, выходя из столовой, я увидела, как она стоит, ссутулившись, в очереди младшеклассников, совсем одна. Повинуясь какому-то импульсу, я остановилась возле Сударат, которая тоже стояла в очереди одна, чуть дальше, и сказала:

– Иди сюда. Тут есть человек, который займет тебе место.

Сударат неуверенно пошла за мной, и я подвела ее к бледной девочке – она была американка, кажется из Канзаса, ну или из какого-то другого штата, о которых никогда не упоминают в новостях и где нет анклавов. Короче говоря, ее не волновало случившееся в Бангкоке.

– Ну, как тебя зовут? – спросила я, и девочка осторожно ответила: «Ли», таким тоном, как будто не особенно и хотела разговаривать.

– А это Сударат, она жила в бангкокском анклаве, пока он не накрылся. Тебя зовут Ли, и тебе так скверно в школе, что ты готова рискнуть и вернуться домой. Вот и познакомились.

Зачем скрывать худшее?

– Сядьте вместе и попробуйте поладить. В одиночку лучше не есть.

Я поскорей отошла, предоставив им продолжать знакомство, так что никто, включая меня, не успел задуматься, какого черта я творю. Всего неделю назад мне бы это в голову не пришло. Я даже представить не могла, что буду знакомить двух малолеток – как не могла представить, чтобы они согласились. Выпускница, которая сводит двух младшеклассниц – с какой стати? Должен быть какой-то скрытый интерес; они бы его сами выдумали, даже если бы я ничего такого не имела в виду, и с тех пор активно избегали бы друг друга.

Может быть, ничего не получится. Сударат не без оснований держалась настороженно, а про девочку из Канзаса я не знала ничего, кроме того, что она была несчастна, как я сама когда-то, а это уже о чем-то говорило. Возможно, она тоже обладала немыслимо огромной темной силой – ну или просто была такой противной, что все ее заслуженно избегали. Я немедленно вспомнила милую старую Филиппу Уокс из коммуны, которая вряд ли стала добрее, после того как я поступила в школу, хотя она частенько намекала, что все дело во мне. А может, Ли из Канзаса была просто неудачницей – застенчивой, не умеющей заводить друзей и не имеющей перспектив, так что никто и не желал с ней дружить. Она точно не была малефицером, потому что малефицер не стремился бы так отчаянно вырваться отсюда.

В любом случае Сударат могла сама решить, стоит ли и дальше поддерживать знакомство. По крайней мере, хоть кто-то не относился к бедняжке с подозрением и не испытывал колебаний по поводу того, стоит ли с ней дружить, раз к Сударат с подозрением относились другие. И мне не казалась такой уж немыслимой попытка помочь двум одиночкам, потому что теперь в Шоломанче такое вполне могло произойти.

Если, конечно, они действительно просидят рядом хотя бы одну трапезу. Это был бы самый впечатляющий успех за целую неделю.

Нам принесли еще несколько очаровательных предложений вывести новую породу злыдней, и некоторые ребята даже продумали конкретные детали. Одному парню-алхимику хватило наглости сообщить Лю, что он мог бы взять наших мышей, зачаровать их и поселить в трубах Шоломанчи – пусть себе размножаются и пожирают личинки агглов. Лю не из тех, кто легко злится, но в ту минуту она пришла в такое бешенство, что Моя Прелесть разбудила меня и заставила сбегать к ней в комнату. На пороге я столкнулась с незадачливым алхимиком, который еще ускорил шаг, когда увидел меня с Моей Прелестью, которая выглядывала из кармашка на груди и шевелила усами.

Были и идеи получше, например установить какой-нибудь смертоносный механизм в технологическом пространстве под полом мастерской и использовать его для прицельного поражения злыдней в выпускном зале. Проблема заключалась в том, что, если ты устанавливаешь нечто подобное за пределами выпускного зала, придется затем приоткрыть мощные защитные заклинания, которые удерживают злыдней в зале и не пускают их на учебные и жилые ярусы.

В следующую субботу мы сидели в библиотеке мрачные. Полоса препятствий сделалась невероятно скучной: вместо того чтобы всеми силами нам мешать, она внезапно стала такой легкой, что ее могли преодолеть даже новички. Так что теперь они тренировались вместо нас. Школа и впрямь начала хаотически выживать выпускников из столовой; единственным способом туда попасть было дать нечто полезное младшим. Какую-нибудь мелочь, вроде запасных носков или карандашей, однако намек все поняли. И, конечно, большинство выпускников делилось разными вещами с ребятами из анклавов, не получая в обмен ничего, кроме обещания замолвить за них словечко после выпуска.

– Все варианты по-прежнему касаются починки очистного механизма, – сказала Юянь, раскладывая на столе бумаги.

Она взялась за это, потому что свободно владела многими языками и потому что, в отличие от Лизель, не травмировала людей своими высказываниями. Поэтому, когда Юянь попросила записать все варианты и сдать ей, мы получили целую кипу.

– Я думаю, нужно признать, что возиться с очисткой – это неудачный путь. Нужно что-то другое.