НАТАН. Расследование в шести картинах Соломонов Артур

А как же мои прививки?

Слухи о высочайшем поручении, данном Натану, разнеслись по Кремлю. Говорили, что вместе с письменным распоряжением было получено и устное (правда, благоговейно не уточнялось, чьи уста его произнесли): позволить Натану создать альтернативу правящей, несколько поколебленной в рейтингах, партии.

Эйпельбаума окружили чудо, тайна и авторитет.

Шепот придворных раздавался из всех уголков Кремля; он был исполнен недоумения и яда. Под этот зловещий аккомпанемент, желая ускорить процесс познания кремлевской жизни, Натан уведомил администрацию президента, что ему необходимо каждый день облачаться в одежду умерших московских правителей, которая хранилась в музеях Кремля. Отказа Натану не было.

Обида и ропот придворных объяснимы: слишком уж часто и внезапно перед ними возникал Натан в одеяниях московских властителей. В темных кремлевских коридорах, а также на солнечных аллеях состоялось два инфаркта: сердца губернатора Саратовской области и министра экономического развития не выдержали явлений царствующего Эйпельбаума. Причиной летальных исходов Натан не стал. Он поспособствовал лишь госпитализации придворных, чему те были рады: в смутные времена лучше не принимать участия вообще ни в чем.

По некоторым данным, Натан был перепуган до полоумия, и потому вел себя в Кремле так эксцентрично, попутно удовлетворяя свою давнюю страсть к перевоплощениям. (Страсть как буддийского, так и психологического толка. — Примечание богослова и психолога).

По другим сведениям и гипотезам, во всех его выходках сквозил холодный расчет. Редколлегия склонялась к обеим версиям, политолог — исключительно ко второй. Он торжественно включил запись, и мы, как единое изумленное существо, медленно раскрыли рты. Запись была совершенно фантастична: именно это заставило нас поверить в ее подлинность.

Вот Натан бродит в шапке Мономаха по кремлевским коридорам, огромным, как московские проспекты. Придворные кланяются Натану в пояс. Кто-то подносит ему хлеб с солью, но Эйпельбаум, не удостаивая челядь даже отказом, царственно проплывает мимо…

Вот Натан ложится спать в рабочем кабинете Сталина. Встает утром с дымящейся трубкой во рту, мрачный, отяжелевший и склонный к репрессиям. Появляется перепуганный прислужник, чтобы помочь Натану одеться и натянуть на него сталинские сапоги. Хмурый Эйпельбаум приказывает ему подойти и молча выбивает трубку о его голову. Прислужник благоговейно ловит ртом частицы сталинского пепла. Мрачное наслаждение озаряет лицо Натана; подписав несколько кровавых указов, он выходит из спальни, оставив в ней трубку и неодолимую страсть к убийствам.

Вот Натан гуляет в кепке Ильича подле Царь-пушки. Что-то энергично выкрикивает и выбрасывает руку вперед: пленка беззвучна, что придает ей сходство с кинохроникой, а Натану — с Лениным. («Буржуазию клянет», — читал политолог по «ленинским» губам).

Вот Эйпельбаум, облаченный в одеяния Ивана Грозного, скипетром грозит из-за колонн кремлевским обитателям; судя по всему, Натан изрыгает проклятия и угрозы. Двое придворных, пытаясь не утратить достоинства, как бы с некоторой даже иронией, падают на колени. Падение двоих вызывает цепную реакцию, и вот уже все придворные преклоняют колена перед Натаном. Запись беззвучна, но мы видим, как гневно шевелятся губы придворных: похоже, они клянутся отомстить за унижение. (Политолог взял на себя расшифровку шепота придворных: «Мы, конечно, звезд с неба не хватаем, не для этих процедур мы призваны в Кремль. Но мордами в говно окунать?! Не было такого уговору!»).

По ночам Натану являлись духи правителей, в одеяния которых он облачался днем. Призраки были тактичны и доброжелательны; они возлагали на Эйпельбаума крупные геополитические надежды.

Столь же явное (хотя и неочевидное) покровительство оказывало Натану первое лицо.

Благожелательность живых и мертвых тревожила Эйпельбаума: он понимал, что его готовятся капитально использовать.

На четвертый день Натан почувствовал, как меняется его душа, как трансформируются взгляды.

Во-первых, ему непоколебимо захотелось напасть на соседние страны. И даже на соседей соседей. Тогда он надел фуражку маршала Жукова и завопил с самой высокой кремлевской башни — в ночи, во время грозы, в блеске беснующихся молний: «На Киев! На Прагу! На Варшаву! Покорить! Паа-каааа-риить!» Милитаристская эйфория Эйпельбаума закончилась лишь с восходом солнца…

Во-вторых, появилась неодолимая страсть к стяжательству. Однажды, не в силах с собой совладать, Натан украл кошелек руководителя президентской администрации, после чего с Эйпельбаумом был проведен первый серьезный разговор. Результатом разговора стал перевод на счет Натана колоссальной суммы, чтобы он «не отдавался соблазну мелких краж, а мыслил более масштабно».

Но главное и самое удивительное: чем больше Натан стремился к стяжательству и захвату чужих территорий, чем более презирал народ, тем глубже он любил Россию.

Легенда гласит, что на шестую ночь кремлевской жизни Натана, когда пробило двенадцать и встали перед Эйпельбаумом почившие московские генсеки и цари, и — требовательные, суровые — обратились к нему, он ринулся в лабораторию брата. Оторвав Ивана Петровича от исследований — он смешивал яды, — Натан потребовал сделать ему инъекции психопатического патриотизма, геополитической истерии и патологического сталинизма.

— Иначе, — трепетал Натан, — иначе я не смогу вам помочь…

Легенда продолжает гласить, что брат, просияв, обнял Натана: «Ты мой дорогой! Как я этого ждал…» И они прошли по темным коридорам и спустились по древним ступеням, и призраки благословили их…

Кремлевская неделя завершилась.

Покидая Кремль, Натан положил брату руки на плечи и шепнул: «Я понял тебя… Всех вас, заключенных в Кремле, понял…» И добавил: «Я не врач, я симптом. И я намерен стать таким симптомом, стать язвой такой величины, что на нее невозможно будет не обратить внимания».

Тут, как гласит легенда, брат Натана утратил веру, что инъекции подействовали, но ничего не сказал. По другой легенде, он насупился и пробормотал: «Позволь, а как же мои прививки?» Третьи источники настаивают, что он с печалью произнес: «Как мы были наивны, веря, что этого горбатого исправит наша могила!»

Восклицал ли Иван Петрович, молчал ли — нам неизвестно. Но вот документальные кадры: Натан выходит за кремлевские ворота, к нему бросается счастливый енот и нежно обнимает левую ногу Эйпельбаума. В лапках Тугрика вдруг вспыхивает букет белых тюльпанов, он вручает их Натану, делает фото, тюльпаны растворяются в воздухе, и пленка обрывается…

Говорят, поздним вечером Иван Петрович впервые задумался: а верен ли избранный им путь? С горечью глядел он на свои, недавно столь родные, ампулы и пробирки. Но инстинкт самосохранения — опытный боец — быстро одолел новорожденную совесть. Победа далась без труда, ведь инстинкт самосохранения был обострен страхом: Иван Петрович чувствовал, что каждый шаг Эйпельбаума несет ему беду. И не сомневался господин Синица, что шаги Натана будут стремительны.

Чудес не бывает, Нати

Тугрик без Натана вел хозяйство рачительно и аккуратно. Квартира была прибрана, все, что можно застелить, было застелено, мусор отовсюду выметен, а вымытая посуда поблескивала в свете ламп, которые енот вставил в «люстру прозрения».

На кухне Тугрик объявил, что приготовил для Натана «пир горой», и торжественно сорвал марлевую накидку с богато накрытого стола.

Аппетитная гора была сложена из орехов и помидоров черри — для Тугрика; цыпленка, вареной картошки и маринованных огурцов — для Натана.

— Вокруг горы, — горделиво живописал Тугрик, — видишь, растут водочные деревья — две охлажденные непочатые бутылки. А также мелкий кустарник — рюмочки разного калибра, для водки и «Кровавой Мэри».

Ее и принялся намешивать енот. Едва лишь пригубив «Мэри», Тугрик повел себя, как неразумная тварь: вспрыгнул на «люстру прозрения» и принялся раскачиваться и ликующе скулить:

— Рево!! — люстра летит вправо, Натан волнуется. — Люция! — люстра летит влево, Натан тревожится. — Долой диетологов! — завопил енот с люстры, дерзновенным хвостом указал на пищевые горы и равнины, спрыгнул на стол и насмерть раздавил задними лапками три помидора черри. Не обращая внимания на гибель томатов, поднял бокал, но Натан опередил его тост своим:

— Как мне не хватало тебя в Кремле, Тугрик! Давай за то, чтобы больше не разлучаться так надолго?

Енот с Натаном чокнулись, и трижды, по-русски, поцеловались.

Натан приступил к описанию кремлевских приключений и превращений. Тугрик хохотал и дрыгал в воздухе лапками, узнав о краже кошелька начальника президентской администрации. Помрачнел, когда услышал о метаморфозах Натана, пригубившего сталинскую трубку. Натан уверял, что он в полной мере ощутил и приливы милитаризма, и клептоманию, и склонность к бессудному уничтожению миллионов. И совершенно неизвестно, что бы с ним произошло, проживи он в Кремле еще месяц.

— Такое уж это место, — вздохнул Тугрик и перестал раскачиваться.

Эйпельбаум отметил, что енот произнес эти слова со знанием дела. Подумалось вдруг Натану, что в прошлой жизни Тугрик был кем-то из правителей московских — не дай Бог, кем-то особенно жестоким, — и вот теперь он искупает давний грех попыткой создать революционную ситуацию, освободить людей, предков которых он терзал в далеком прошлом. Глядя на енота, в глазах которого вспыхнули красные угольки, Натан впервые испугался чудесного зверя.

Енот почувствовал, о чем думает Эйпельбаум:

— Ээээ! Чепуху-то в голову не впускай! Нет никаких прошлых и будущих жизней, ты чего, Нати? Ты же помнишь мой девиз: чудес не бывает.

Натан рассмеялся, и бокалы вновь содвинулись.

Задание — создать партию и внедриться в оппозиционную среду с целью ее разложения — Тугрик принял с восторгом.

Он ринулся к телевизионной коробке и добыл оттуда папку, на которой его лапкой было выцарапано «Совершенно секретно: для всех, кроме Нати». В папке, по словам енота, содержался план по созданию новой партии, усилению ее влияния, созданию хаоса и (тут енот посмотрел на Эйпельбаума с умилительным простодушием) захвату власти. Торжественно вручив папку Натану, енот достал из бездонной коробки плащ мушкетера, шляпу с кокардой и шпагу и принялся маршировать вокруг стола, разя невидимых врагов. Эйпельбаум аплодировал Тугрику, а тот, заколов с десяток незримых супостатов, повернулся к Натану и спросил:

— Неужто не боишься стать революционером, Нати? Я-то, чего скрывать, бессмертен. А ты разве тоже?

— По-моему, да, — чистосердечно признался Натан.

— Какой ты молодец! — восхитился енот. — Ты ведь изо дня в день жив, верно? Так откуда же взяться опыту смерти?

— Совершенно неоткуда! — хохотнул Натан.

— Потому ты и чувствуешь себя бессмертным! И правильно делаешь! — воскликнул енот, и они выпили за бессмертие и закусили цыпленком с орехами.

Эйпельбаум потребовал сделать ему «еще одну „Кровавую Мэри“» и поднял тост за свою «непобедимую наивность».

За наивность Натана енот был выпить готов, но в целом идею пьянства не поддержал.

— Максимум одну «Мэри», Нати. Завтра у нас трудный день.

И енот не ошибся.

Примечание редакции: Чувство бессмертия, делавшее Натана бесстрашным и почти безрассудным, мы подвергнем анализу в последних главах нашего расследования. «Если Бог даст», — просит добавить отец Паисий, и мы добавляем.

Также, чтобы избежать недоразумений и разночтений, мы вынуждены сделать замечание: Эйпельбаум все-таки скончался. Это столь же очевидно нам, сколь — вплоть до самого последнего дня — казалось невероятным Натану. Когда придет час, мы откроем обнаруженную филологом папку «Натан и смерть» и последовательно изложим хранящиеся там грустные факты.

Тысячелетний альянс

На следующее утро Натан Эйпельбаум был назначен главой попечительского совета главного медиахолдинга страны — ГЛАИСТ (производное от двух слов — Глас Истины).

На площади перед Останкинской башней журналисты выстроились на приветственную линейку перед новым начальником, полномочия которого были сколь таинственны, столь и несомненны.

Блистательно-энергичный, мессиански подтянутый Эйпельбаум обратился к солдатам информационного фронта, предварительно потрепав каждого по щечке, а кого-то и погладив по головке, чем сразу заслужил преданность поглаженных и потрепанных.

— Инфовоины! Ваша суровость равна вашей искренности, а искренность оплачена нами. Покажите мне языки! — инофовоины, как по команде (а это и была она) показали Натану десятки языков. — Прекрасно! Бравые, проворные, всегда готовые к работе, пленительно-розовые и неутомимые! Вы ведь знаете, как их употреблять?

— Так точно! — гаркнули бойцы.

— Сегодня потренируетесь на моих помощниках, а когда я лично приму экзамен, вы будете допущены к руководителям державы. Лучших из вас этой же ночью мы развезем по особнякам!

— Ура! Ура! Ура!

— Помните ли вы, что правда является нашим врагом, которого вы призваны добивать с яростью неандертальца, встретившего кроманьонца у входа в родную пещеру?

— Как кроманьонцаааа!.. — неслось над площадью.

— И учтите: ваша цель не в том, чтобы вам поверили. Она глубже, она благороднее. Надо, чтобы ваши зрители и читатели решили, что верить вообще ничему нельзя. Тогда и оппоненты наши, сколь бы громко ни кричали, как бы правду свою ни защищали, все равно окажутся на нашем поле, где все так восхитительно относительно.

— На нашеееем полеее… — ревели бойцы.

— Ваша цель — не запустить в общественное сознание иную версию правды. Это каждый журналист-недоучка может. Вы должны размыть понятие правды как таковое.

— Размыыыыть! — раздавался над площадью боевой клич.

— Помните ли вы, что Бога нет, а потому единственный, кто может наградить вас или наказать — это власть?

— Пооом-нииим!

— А теперь поем гимн, и марш на рабочие места!

Глядя на журналистское стадо, поющее гимн России, Натан прослезился.

До сих пор не решен вопрос о причине внезапных слез Эйпельбаума. Журналисты, следуя рекомендациям свыше, раструбили во всех новостях о «патриотиеском слезоточении при звуках гимна», но их мнение имеет ровно такое же значение, как щебет воробьев.

Нам кажутся равно вероятными версии:

1) Политическая: Натан действительно был патриотом, и потому он, услышав, как из продажных уст раздался священный гимн, не вынес трагического диссонанса.

2) Религиозная: Натан не смог смотреть без слез на исковерканные творения Господа, гордящиеся своим уродством, восхищенные своей патологией.

Физиологическое объяснение слез Натана — мол, именно в этот момент ему в глаза попали соринки — мы с презрением отметаем. Сама теория вероятностей выразила бы протест против такой гипотезы, если бы умела говорить.

Версии версиями, но плачущий во время исполнения гимна Натан был запечатлен на множестве фотографий и в сердцах миллионов граждан.

Тем же вечером Эйпельбаум был приглашен в прайм-тайм на ГЛАИСТ, где объявил о создании новой партии, название и идеология которой «до поры до времени» будут хранится в тайне. На осторожный вопрос журналиста (которому дали приказ поддержать Натана): «Когда же настанут пора и время?», Эйпельбаум посмотрел в камеру так проникновенно и многообещающе, что телезрители ощутили: ветер перемен ворвался в студию. Пока лишь в студию…

Поскольку политическая жизнь была выжжена, а все объединения и партии опозорены, явление Натана вызвало крупный общественный резонанс. Неудержимое еврейство Эйпельбаума было нейтрализовано самым чудесным образом. Изумленной державе был представлен говорящий енот, который в партии Эйпельбаума отвечал за «верность патриотической линии и пристальное внимание к корням».

— Истинный славянофил родины вашей, рожденный в Гималаях для служения России, — аттестовал себя Тугрик перед миллионами ошеломленных зрителей.

Гости студии разражались аплодисментами, помогая телезрителям понять, сколь благая весть заключена в явлении енота народу.

— Всем было бы интересно узнать подробности вашей биографии, — ласково обратился к Тугрику боец информационного фронта Арсений, настолько вежливый и интеллигентный, что казался почти бестелесным. — Какие-нибудь, например, факты?

— Что такое факты? Пыль! — сверлил журналиста черными глазками Тугрик. Он умело сделал паузу и получил овации, которые усилились сразу после следующей фразы: — Самое главное вот здесь, — енот указал на сердце под полосатой шкуркой. — Потому я хотел бы ответить вам поэтически. Позволите? — инфобоец сладчайше улыбнулся, и енот продекламировал: — «Нет, я не Байрон, я другой, Еще неведомый избранник, Как он, гонимый миром странник, Но только с русскою душой». Понимаете?

Зал понял Тугрика раньше журналиста: енота оглушил гром оваций. Тугрик привстал, элегантно поклонился и с очаровательной скромностью попросил зал не смущать его аплодисментами.

— Я считаю подлинной родиной ту страну, где поет сердце, где каждый глоток воздуха волшебен! — Тугрик сделал несколько глубочайших вдохов. Околдованный Арсений проникновенно задышал вслед за енотом. — Даже здесь, в душной студии, воздух напоен благодатью! Вы не согласны?!

Арсений был согласен. Гости аплодировали неистово: конечно, они были на работе, но градус восторга был неподдельно высок.

Интервью с енотом поразило зрителей федеральных каналов и расположилось в главных трендах российского ютьюба, споря в популярности только с выступлениями и воззваниями Эйпельбаума. Конечно, не обошлось без злопыхательства. Из разных уголков России раздались голоса насмешничающих либералов — вот оно, закономерное развитие вашего политического цирка: на арене появился енот! Скепсис либералов усилил всенародное доверие к чудесному зверю. Никого не возмутило, а, напротив, восхитило, когда Тугрик заявил, что в созданной Натаном партии он отвечает за «славянофилию».

«Благочестивец и консерватор», — так называли Тугрика в патриотических СМИ.

Интервью Тугрика ГЛАИСТу в течение недели передали по всем телеканалам мира. Явление нового российского государственного деятеля заставило онеметь Старый и Новый свет. Колумнисты и аналитики изумленной Европы не сумели дать адекватную оценку политическому триумфу Тугрика и Натана. Комментарии западных политологов сводились то к сдавленным возгласам в телеэфире, то к скептически-ироническим журнальным колонкам, которые ровным счетом ничего не проясняли. Европейский рационализм отступил перед российской политической фантастикой, и западные СМИ предпочли ограничиться передачей информации. Газеты Берлина и Нью-Йорка, Парижа и Мадрида пестрели невероятными фотографиями и заголовками: «Натан Самоварец и гималайский енот открывают новый храм в Старых Цаплях»; «Чудо в Чижах: Натан Самоварец и Тугрик рекрутируют белку и дают ей чин капеллана»; «На военных учениях господин Эйпельбаум и енот вручают отличившемуся бойцу миниатюрную ядерную боеголовку».

Спецслужбы, которые курировали создаваемую Эйпельбаумом партию, воспринимали как великолепное прикрытие тот факт, что Натан пребывал в чудесной тени Тугрика.

Натан же неутомимо выступал во всех СМИ, противореча себе на каждом шагу, суля всем разное и каждому свое. Все поколения, все категории граждан должны были получить по куску политического пирога и причитающуюся им часть национального богатства. Но первыми к пирогам должны быть допущены члены партии Эйпельбаума: Натан был искренен и прост, и любовь населения к нему росла с каждым новым публичным появлением. Разумеется, он не успевал посещать все собрания, заседания и митинги, где его ждали, и потому частенько высылал своего полномочного представителя — Тугрика. Зверю, предвещающему России великое будущее, верили безоговорочно, внимая с пиететом. Выступление на заводе в Новочеркасске енот, как обычно, закончил прославлением Натана: «Помните! Мы спасемся только благодаря Эйпельбауму — якорю нашей утопающей державы!» Говорят, в этот момент из главного кремлевского кабинета раздался взвизг. Вскоре выяснилось, что первое лицо посещал стоматолог, который, увы, после этого посещения скончался, и потому не способен ни подтвердить, ни опровергнуть наши предположения насчет природы взвизга: было это осуждением слов енота или реакцией на расшалившуюся бормашину.

Тугрик, не ведающий о грозном звуке, изданном первым лицом, призывал обратить внимание на то, что в политической концепции Натана нет лишних и презренных: после прихода к власти партии Эйпельбаума все будут накормлены и приголублены. А накормление и приголубливание начнется с членов партии Натана, как рядовых, так и руководящего состава. И грянуло политическое чудо, которое потом назвали «эффектом Эйпельбаума»: партии и объединения стали терять сторонников. Все они утекали под безбрежное политическое крыло Натана.

Эйпельбаум же был великолепно алогичен, беззаветно популистичен и пугающе бесстрашен:

— Хитрая элита давно придумала для народа пословицу «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», — вещал он с трибуны, которая вырастала на глазах изумленных соратников (эффект, придуманный Тугриком). — Оставим же дураков у пруда! Пусть себе ловят! — вещал Натан с колоссальной политической высоты. — А мы, сильные духом, бестрепетно созерцающие и трезво принимающие наш смрад как данность, заявляем, что все претензии надо предъявлять лишь Богу, который вложил в нас столько дряни. И мы говорим открыто, мы заявляем внятно: Россия будет разделена по-честному. Каждому, вставшему под наши знамена, даже самому убогому, достанется ее кусочек.

Натан тонул в овациях.

Его заподозрили в левачестве, но он встретился с олигархами и пообещал им благоденствие: «Я буду говорить на языке народа, то есть буду поливать вас грязью и смешивать с дерьмом. Это усыпит плебеев. А сон плебеев даст крупному капиталу и власти шанс на тысячелетний альянс. Не слушайте, что я буду нести. Узнавайте меня по плодам, а они вот-вот созреют. Я ведь знаю, что тревожит ваши сердца. На заре вашей туманной и слегка преступной юности вы получили во владение госкорпорации. Но вот пришла зрелость и замаячила старость, вот посылает первые жуткие приветы смерть в виде внезапной тьмы в глазах, слабости в теле, онемения членов, и докторов, скорбно покачивающих головами. Так? И растет в вас тревога: а наши детки, а чада наши смогут ли унаследовать госкорпорации, которые мы хоть и украли, но ведь любили, и пестовали, и развивали! Я угадал? Не стесняйтесь, со мной стесняться нечего, ведь я сам бесстыден! Вот где тяжесть сердечная, так? Вот где проблема, верно? И я ее решу!»

В ответ звучали олигархические аплодисменты — сдержанные, но не лишенные веры.

Тогда Эйпельбаума заподозрили в служении крупному капиталу, и он встретился с представителями рабочих профсоюзов. Сходу Натан начал клясть последними словами тех, с кем еще вчера говорил столь искренне и нежно, столь многообещающе. Его речь была пламенна: «Пару недель назад я надел кепку Ильича, и меня как молнией пронзило: да сколько же можно эксплуатировать народ и недра? А?!»

Рабочие кричали, что терпение истощено.

Натан разъяснил свой план: «Богатеи и олигархи нужны нам как союзники лишь на первоначальном этапе, пока они еще способны вставить свои жирные палки в наши суровые колеса. Высосав из них все нефтедоллары и обратив их в нашу пользу, мы поступим с кровососами, как они того заслуживают: арест — тюрьма — народный суд — виселица».

Натан тонул в одобрительном электоральном реве. И, конечно, в аплодисментах. Утопая в них, Натан надевал кепку, знакомую всем до боли, и кричал: «Смейть буйжуям!» — «Смеееерть!» — вторили счастливые смеющиеся работяги, а также примкнувшие к ним ликующие бездельники. Вторые кричали громче.

Обольщенные Натаном олигархи воспринимали его речь перед рабочими как необходимый этап в деле оболванивания народа — этап окончательный и бесповоротный.

В одной из нейтральных газет (она так и называлась: «И нашим, и вашим») появилась карикатура: олигарх смотрит по телевизору выступление Натана, пыхтит сигарой и с омерзительной нежностью поглядывает на своих жирных отпрысков, которые тянут гигантские волосатые лапы к России: на карте она была изображена в виде прекрасной царевны. Подпись под карикатурой гласила: «Натан заморочит их пустые головы!»

Тугрик считал, что олигархи воспримут эту подпись как обещание финального оболванивания народа, а народ — как предстоящее разорение и гибель олигархов. Натан в таком восприятии сомневался, но исторический процесс подтвердил правоту енота.

После нескольких недель триумфальных выступлений енот заказал независимое социологическое исследование. Икая от изумления и гордости, Тугрик изучал результаты исследования в коробке, которая стала его первым офисом: народ и элита все свои надежды инвестировали в Натана, ожидая от него прямо противоположного. Тугрик показал анализ общественных настроений Натану, и тот прокомментировал с недовольством: «Мы взорвем эти дурацкие термины: народ, элита… Прекрати эти дряхлые слова употреблять, они на меня тоску наводят».

И енот прекратил. А Натан — нет. «Элите» Эйпельбаум клялся в том, что грядет окончательное порабощение «народа», а «народу» — что, придя к власти, он «разберется с элитой, которая на самом деле просто сброд».

Так продолжалось несколько недель. Все были довольны и даже счастливы. Все были исполнены слегка тревожных, но все-таки надежд.

Но гром не заставил себя ждать: он грянул.

Смешать с дерьмом!

Четвертого июля, в половине первого, из центрального кремлевского кабинета раздалось ворчание. Проходившие мимо на цыпочках министр просвещения и министр культуры застыли от ужаса. Паралич был столь глубок, что уборщик принял министров за восковые фигуры и решил протереть их тряпочкой. Министры, с чьих лиц стали смахивать пыль, оттаяли и рассвирепели. Неблагодарные, они дали подзатыльник обнаглевшему холопу и устремились к начальнику президентской администрации.

Только после ледяного душа они смогли сообщить: мы слышали, как за закрытыми дверьми ворчит первое лицо.

Начальник администрации принял таблетку от тахикардии, которая не помогла, приказал министрам удалиться и под страхом смерти запретил рассказывать о том, что им довелось услышать.

Сам начальник президентской администрации отдал подчиненным судорожный приказ и ближе к вечеру отправился в шифровальную. Там уже были заготовлены для расшифровки записи президентского ворчания за последние шесть часов. Всю ночь начальник администрации сидел над записями, вслушиваясь в интонации, рассчитывая продолжительность пауз, оценивая изощренность мелодий. К раннему утру воля первого лица прояснилась.

Не смея уточнять, верно ли понят президентский приказ, начальник вызвал руководителя ГЛАИСТа и потребовал от него «смешать Натана с дерьмом».

Жгучая тоска по чужому добру

Глубокой ночью Тугрик растормошил Эйпельбаума:

— Вставай! Срочно! Опасность!

Натан вскочил с постели, осовело глядя на енота.

— Грядут очернение и дискредитация! Тебе не простят свободы и иронии, тебе уже не прощают! СМИ что-то страшное про тебя готовят, я чувствую!

Как безусловный и окончательный аргумент, Тугрик предъявил Натану свой высокочувствительный хвост — он дрожал и извивался, словно в него и правда поступала какая-то жуткая информация. Любой другой отмахнулся бы от енота и его хвоста и продолжил спать, но только не Натан. Он принял послание хвоста всерьез, и правильно поступил: телесюжеты о том, что Натан находится с Тугриком в преступной связи, уже готовились к выпуску. Тугрик был назван «детенышем енота», а значит, Натану светила знаменитая педофильская статья. Авторитет Эйпельбаума, выросший сказочными темпами, должен был рухнуть с такой же сокрушительной скоростью. И сразу после этого перед Натаном должна была распахнуть свои двери тюрьма.

Сюжет был заранее выслан в Следственный Комитет, и шестнадцать следователей приступили к созданию уголовного дела и составлению приговора. Один из следователей напечатал на листе «Именем Российской Федерации» и бросил кубики — так он обычно определял тюремный срок своим подследственным. Выпало пять и три, и в приговоре появилась цифра — «восемь лет» — срок, который должен был получить Эйпельбаум на суде.

Вечером этого дня, предвещавшего Натану крупные беды, у входа в ГЛАИСТ нарисовался енот. Чтобы остаться неузнанным, он надел черные очки и широкополую шляпу. На вахте Тургик потребовал конфиденциальной встречи с журналистом Арсением. Уже через три минуты Арсений торопливо и опасливо сбегал по ступенькам…

Озираясь по сторонам, енот шепотом представился, пожал шершавой лапкой влажную ладонь журналиста и вытащил из внутреннего кармашка «компромат на врага России Эйпельбаума».

Акула камеры и пера была потрясена.

Арсений, как все журналисты, был хитер и расчетлив, но давно уже ничего не понимал в профессии, которой занимался, и потому принял слив за эксклюзив. Так у журналистов ГЛАИСТа появился компромат на Эйпельбаума, который в спешном порядке создал сам Натан. Компромат был как нельзя кстати: он совпал с заданием президентской администрации. Душа Арсения пела. Когда руководитель ГЛАИСТа ознакомился с компроматом, запела и его душа. Почувствовав перемену настроения начальства, запели все сотрудники ГЛАИСТа и пели до конца рабочего дня.

Назавтра во всех принадлежащих ГЛАИСТу печатных изданиях была опубликована программа Натана Эйпельбаума, которую он назвал «Тайная доктрина партии». Вторую часть компромата, радуясь журналистской удаче, Арсений и его начальник приберегли на ближайшие дни: это будет «контрольный информационный выстрел в голову Натана», — полагали они.

Так Эйпельбаум опередил своих властительных врагов неожиданным и коварным способом: дискредитировал сам себя.

Первая публикация была воистину подобна разорвавшейся бомбе.

«Что такое время? — вопрошал автор доктрины, Натан Эйпельбаум. — Это минуты и часы, которые отделяют нас от власти. Поэтому мы ненавидим время. Что такое рассояние? Это те километры, которые отделяют нас от цели — государственной кормушки. Поэтому мы ненавидим расстояния.

Испытываем ли мы боль и страдание, думая о несчастной России? Безусловно. Ведь мы знаем, а главное, чувствуем, сколько неосвоенного осталось в ней!

Мы четко, мы внятно скажем обществу: утолите нашу жадность. Насытьте нас! Пока мы голодны, мы смертельно опасны. И нам не стыдно — пусть стыдится Тот, кто вложил в наши сердца жгучую тоску по чужому добру.

Пусть массы питаются патриотизмом из своих корыт, пусть интеллигенты грезят либерализмом в своих влажных снах. Нам же плевать на идеологию. Но одну идею, тщательно скрываемую от народа, мы намерены провозгласить: „России хватит на всех“. Даже если в нашу партию, которую я тайно нарекаю „ОАО Россия“, вступит весь народ, она не треснет по швам, она не распадется. Мы готовы укрыть всех под нашими знаменами, ведь они размером с небо…»

Натан оказался чемпионом риска и провидцем: вместо политического позора состоялся политический триумф. Его партия укрепилась миллионами новых членов. Чуть ли не каждый, кто публично осудил доктрину Эйпельбаума, тайно вступил в его партию в тот же день. Не осудившие вступали еще более активно. Одутловатые одышливые мужчины преследовали Натана на лестницах и караулили в коридорах, чтобы принести ему тайную клятву верности и добиться обещания постов в будущем правительстве. В ответ они выражали готовность профинансировать предвыборную деятельность Натана. Как только разговор заходил о финансах, из-за спины Эйпельбаума выныривал енот. Явление енота парадоксальным образом усиливало доверие к Натану и уничтожало остатки сомнений.

Натан твердо пообещал пост председателя будущего правительства семнадцати кандидатам. Все они приняли колоссальное участие в финансировании партии, победоносное название которой пока не разглашалось («ОАО Россия» — это был юридический термин).

Через лапки Тугрика прошли миллионы долларов: с бестрепетностью заядлого финансиста принимал енот гигантские партийные взносы.

Много увесистых в социальном плане граждан открыто поддержали Эйпельбаума в те великие дни.

— Натан честен! — заявляли они ошарашенным журналистам, — Если у нас, вставших под знамена Эйпельбаума — которые, как мы убедились, размером с небо, — появляется шанс больше никогда не работать, если каждый получит свою часть национального богатства и заживет припеваючи, какие могут быть между нами распри? Мы — к Эйпельбауму! Это наша принципиальная позиция! И она вот-вот станет общенациональной.

Журналисты недоумевали: так компромат они выпустили или панегирик? Молчание Кремля сводило их с ума, который и без того не отличался стабильностью. Они были не в силах понять, как в этой непостижимой ситуации применить свои навыки и умения. К кому и в какой момент следует прикоснуться трепетными язычками? Поэтому многие журналисты прикусили свои языки до крови. Увы, пострадали не только языки. Некоторые инфовоины, пытаясь держать нос по ветру, получили тяжелейшие травмы этих чувствительных органов — настолько ураганный политический ветер поднял Натан.

А обольстительно обнаженный цинизм Эйпельбаума приводил в его партию новых и новых сторонников, которым надоело прикрывать алчность интересами страны.

Но не только высший и средний классы двинулись в Эйпельбаумову сторону. Представители «простого» (или, если использовать более научный термин, — «глубинного») народа, обольщенные лозунгом «России на всех хватит», вливались в партию Эйпельбаума могучим и жутковатым потоком.

Тугрик смотрел новости по ГЛАИСТу и не без содрогания ставил печати на фотографии в членских билетах: некоторые новые партийцы были запечатлены с топором в руках.

— Нас достало это вранье! — давали лидеры мнений комментарии журналистам. — Натан Эйпельбаум — единственный, кто не побоялся сказать: человек таков, каков он есть, и другого у нас не будет. Хватит с нас идеалов. Обожрались! — восклицали лидеры мнений, а на заднем плане толпились угрожающе бородатые представители «глубинного народа» и что-то зловеще бормотали. Лидеры мнений испуганно озирались, но быстренько отворачивались от «глубинных граждан» к сияющим телекамерам и продолжали агитацию: их воодушевлял и ослеплял грядущий раздел страны, в котором они намеревались принять самое деятельное участие.

Те, кто уже разделил страну на регионы кормления, ощутили угрозу; они стали нервничать и подозревать, что их надули.

Звучала и критика. Некий аноним, подписавшийся «Господин Сущ», разразился гневной колонкой на недобитом либеральном портале. Колонка взывала к чувству самосохранения нации: «Неужели вы не видите, в какую бездну Эйпельбаум толкает народ?! Это же незавуалированный призыв „Разворуем Россию вместе“! Вместо борьбы с воровством, которое пожирает страну, Натан предлагает сделать его национальной идеей! А грядущие поколения? Вы подумали об их отчаянии, об их презрении, об их ненависти к нам?!»

Стоит ли говорить, что яростная критика послужила пополнению партии Натана новыми членами? Независимые журналисты-расследователи, которых оставались считаные единицы, принялись выяснять: кто скрывается за псевдонимом «Господин Сущ»? Им удалось выкрасть из либеральной редакции написанный от руки оригинал статьи и направить ее графологам. Графологи опознали по почерку лапу Тугрика. Их незамедлительно подняли на смех. Некоторые графологи до сих пор скрываются в рязанских лесах, на собственном опыте познав, что народный смех страшнее народного гнева.

Заливистей всех над расследователями и графологами хохотал на заседаниях партактива сам Тугрик. Он утирал слезы лапками и предъявлял их сторонникам: «Вот этими, так сказать, инструментами, я и возвел хулу на Натана! Как же отрадно, что посреди государственных дел можно всласть посмеяться! Ну и оппоненты у нас, а? Ну и соперники, а? — партийный актив хихикал. — Клоуны, а?» — актив хихикал и кивал.

Общественное мнение развивалось стремительно и диалектично. Внешнему возмущению сопутствовал внутренний восторг. Чем ярче и громче звучали осуждающие Натана речи, тем больше он вызывал самой искренней любви, причем публично осуждали и тайно любили его одни и те же люди. Эйпельбаум с улыбкой вспоминал былое: как созданная им сеть борделей по ночам влекла тех самых мужчин, которые днем пламенно боролись за нерушимость семьи и брака. «Сейчас, — говорил Натан еноту редкими свободными от политической борьбы вечерами, — происходит то же самое». — «Только в иных масштабах и на другую тему», — завершал енот мысль Натана.

Вскоре вышел еще один материал из тех, что енот доставил в ГЛАИСТ. Тот самый, который был запланирован как «контрольный информационный выстрел в голову Эйпельбаума». Это была глава из тайных мемуаров Натана о пребывании в Кремле.

Публикацию предваряла вступительная статья от редакции: «Наивный Эйпельбаум писал эти мемуары для публикации после смерти, но, поскольку в распоряжении ГЛАИСТа оказались материалы огромного общественного значения, мы не имеем права скрывать их от граждан, вставших под знамена Н. Эйпельбаума. (Кстати, кто понимает, что это за знамена? Никто? Так почему под ними собралась такая уйма народа?) Правда, — язвительно добавлял анонимный автор вступительной статьи, — мы не будем сильно удивлены, если эта публикация ускорит кончину господина Эйпельбаума, чего мы ему от всего сердца желаем. Поскольку клевета его невыносима, а злопыхательство чудовищно, смыть весь этот шлак можно только кровью».

Глава из мемуаров Н. Эйпельбаума

Кремлевские бани

Однажды мне довелось поговорить по душам с целым кабинетом министров. Кроме весьма тревожного открытия — души ни у одного министра не оказалось — был я поражен вот чем…

Мы встретились с этими министрами в подземной кремлевской бане. Она находится прямо под Царь-пушкой, а дуло пушки — вы наверняка не знали этого? — используется как труба для вывода из бани подпорченного воздуха.

Выпив пива и закусив раками, мы разговорились о нашей любимой родине, о нашей России. Вернее, разговорился только я: как наивный юноша, неутомимо вопрошал я мудрых государственных мужей о самом трепетном, о самом главном.

Сначала я обратился к министру обороны (дождавшись, когда он дожует неправдоподобно крупного рака): «Никак не могу понять: воюет наша страна или живет мирной жизнью?» Потупив взор, он сообщил, что это военная тайна, и завернулся в простыню с головой. Министра по делам религий я спросил: «Религиозная наша страна или светская?» Глотнув пива, он заявил с неприличным бульканьем: «Данный вопрос мы считаем взрывоопасным, поскольку однозначный ответ на него приведет к волнениям. Посему нам рекомендовано от разговора уклоняться».

Сказав это, он поступил так же, как министр обороны: завернулся в простыню и прилег рядом с коллегой. Так и лежали они, дыша сквозь белую ткань полезным травяным паром. Они были подобны чудовищным куколкам, и я с ужасом представлял, какие «бабочки» могут вылупиться из этих монстров.

Далее у меня случился провал в памяти — быть может, меня попытались оглушить, так досадил я министрам своими восклицаниями. Помню, что, едва очнувшись, я принялся бегать за членами кабинета от бассейна к сауне, от сауны к столу и снова к бассейну, терзая их вопросами: «Куда мы идем? Каков наш план? Какой проект будущего мы воплощаем?» Но я видел лишь ускользающие голые министерские зады и сверкающие пятки. Наконец мне удалось настичь одного из них, самого неуклюжего — министра труда. Прижав его к стене, покрытой испариной, я задал ему вопрос о будущем, который так волновал меня. Министр труда хрипло прошептал: «Указом пятилетней давности нам об этом даже думать запрещено». «Само понятие изъято из документооборота», — подтвердил министр юстиции, высунув голову из парной. И добавил: «Твой брат вообще-то был одним из инициаторов законопроекта „О запрете будущего“». Сказав это, министр юстиции плотно закрыл дверь в парилку. Я устремился к двери и попытался ее распахнуть, но министр юстиции крепко держал ее изнутри. А я вопил сквозь клочья вырывающегося пара: «Европейская мы страна?» — «Боже упаси!» — отвечал министр юстиции, пытаясь от меня избавиться; когда мне удавалось приоткрыть дверь, он отпихивал меня волосатой ногой. «Азиатская?!» — продолжал я атаку, невзирая на удары. «Упаси Боже!» — раскатисто гаркнул министр труда, плюхнулся в бассейн, ушел под воду и больше не появлялся.

— Мы Восток или Запад, в конце-то концов?! — вопил я в одиноком банном отчаянии. — Отвечайте! Хоть кто-нибудь! Умоляю!

Суровое молчание было мне ответом.

Никто ничего не знал.

Такой же пронзительной тишиной ответил мне министр по делам национальностей, когда я обнаружил его у вышки для ныряния. Вытащив недоеденного рака из его плотоядного рта, я спросил с последней прямотой: «Есть ли в России титульная нация?» Он так смутился, словно никогда не задумывался об этом. Насупившись, он упрямо потянулся к раку, но я не позволил. Более того: я бросил на каменный пол рака министра и наступил на него. Под треск хитинового покрова я продолжил поиск истины:

— Но мы же как-то налаживаем баланс интересов между русскими и другими народами? Как мы относимся к национальным языкам и культурам? Мы их развиваем? Или подавляем? Или же, — тут я, каюсь, неожиданно для себя подмигнул министру по делам национальностей, — подавляем, развивая, и развиваем, подавляя? Что-то такое, да?

— Слово «русские» не очень принято в официальном употреблении… — прошипел министр и потребовал: — Верни мне рака немедленно!

Я убрал с министерского корма пятку, только сейчас почувствовав, как она болит. Министр по делам национальностей с грустью оглядел раздавленное мной членистоногое. Бог весть, какие ассоциации пронеслись в его чиновничьей голове, но он, по примеру своих коллег закутываясь в простыню, заявил: «Тебя скоро арестуют. Много на себя берешь».

Я выпростал его голову из простыни.

— Ты что, националист? — спросил он, нехотя продолжая диалог.

— Кто может заподозрить Натана в русском национализме? — ответил я вопросом на вопрос. — Я просто опасаюсь: не поспособствует ли такая недальновидная, а проще говоря, слепая политика, развалу России?

Признаюсь, я думал, что меня побьют. Но министры дружно расхохотались. Хохот раздался из парилки, из уборной, даже из бассейна: сначала на воде образовались пузыри, а потом на поверхность вынырнул их предводитель — хохочущий министр труда. Гогот раздался даже откуда-то сверху — как выяснилось впоследствии, из Царь-Пушки (оказывается, в ней гнездился пост охраны).

Хохочущие министры сбросили простыни, и, победоносно обнаженные, столпились вокруг меня с кружками пенящегося пива в руках. Я не понимал причин этой перемены, но был рад, что контакт наконец установлен.

Тогда я произнес речь, которой горжусь, и привожу ее здесь без сомнений, ведь опубликована она будет только после моей смерти. (Примечание медиахолдинга «ГЛАИСТ»: «Ха-ха-ха!»)

— Вы выдающиеся маскировщики! Мастера тишины! Дети темноты! Обожаю ваше подполье, восхищаюсь вашей немотой! Я вступаю в политическую жизнь, когда наша страна переживает не то что кризис идей, а невиданный свальный грех в идеологическом пространстве. И это великолепно! Это превосходно, что наш народ не понимает, да и мы все великолепно не понимаем ни-че-го!

Министры дружно закивали и выпили за меня с глубоким уважением. Я же поднял тост за новую партию.

— Обещаю привести ее к победе! Одно лишь замечание. Вы все делаете идеально! Я ваш фанат! Но во время выборов, когда правящая партия борется за доверие электората… Может быть, предвыборная программа не должна ограничиваться воззванием к народу: «Скоты, где вы найдете лучше?»

Министры назвали мою критику «весьма конструктивной» и потребовали у прислужников водки, намереваясь смешать ее с пивом.

Дальнейшее я помню смутно; видимо, и я смешал… В памяти сверкают вспышки: вот, например, я стою на краю бассейна и даю клятву государственного деятеля:

— Я намешаю из самых разных идей невероятный политический коктейль, он будет адекватен чудесному историческому периоду, который мы все благодаря вам проживаем! Спасибо от всего сердца! Из этого политического нигилизма мы создадим такую конфетку, что народ, начав сосать ее, вовек не сможет остановиться…

Последний тост, который сохранился в моей памяти, я произнес с вышки:

— Объявляю наш геополитический тупик предвестником геополитического торжества!

Сказав это, я нырнул в бурлящие воды…

* * *

На следующий день после публикации этого материала слетела голова руководителя ГЛАИСТа. Поговаривают, летела она весьма художественно, и разжалованный руководитель едва поспевал за нею.

Начальник президентской администрации был полон гнева: «Дискредитация Натана, говоришь?! Урод!.. А какого черта!.. Было дискредитировать вместе с ней!.. Весь правящий аппарат?!» — кричал он вслед летящей голове бывшего руководителя ГЛАИСТа. Та, прыгая по ступенькам, при каждом стуке что-то жалобно пищала в свое оправдание…

В тот же вечер начальник администрации президента получил от енота депешу: «Прикрытие для Натана создано великолепное. Теперь господин Эйпельбаум может, не вызывая подозрений, приступить к своей основной задаче — дискредитации оппозиции».

Начальник администрации был ошеломлен масштабом наглости еврея и енота. Ночь напролет он провел у дверей спальни первого лица. Но ворчания не было. В этой тишине начальник уловил распоряжение: оставьте все как есть.

И оставил.

Беззащитная плоть русской литературы

Я вынужден сделать пренеприятное замечание. Увы, наш коллектив поредел. Профессор филологии отсутствовал — передо мной на столе лежала справка из скорбного медучреждения, куда он был срочно госпитализирован. Более подробно я говорить не могу: медицинская тайна.

Приведу лишь скупые факты. Поздним вечером того дня, когда мы отважились исследовать кремлевский период жизни Эйпельбаума, профессор филологии начал беседовать с геранью. Наше присутствие его не смущало, он общался с цветком ликующе и бессвязно (цитировать не стану, возможно, это тоже область медицинской тайны).

Применив мягкую силу, мы отвели филолога в его комнату и запрели дверь с внешней стороны. Невзирая на мольбы профессора, мы не отдали ему герань — единственную, по его словам, «достойную собеседницу».

Мы надеялись, что столкнулись с временным помутнением рассудка, но увы! Наутро нам пришлось вызвать санитаров. Повязанного профессора, вопящего про «радость и свободу», увезли в клинику четверо мрачных мужчин. Перед погружением в машину филолог воскликнул, обращаясь к нам, потрясенным и сочувствующим: «Не допустите извращенца к плоти русской литературы!»

Обдав нас зловонным газом, машина исчезла.

Помутнение профессора произвело на нас неизгладимое впечатление: в нашем коллективе что-то незримо и неизлечимо сдвинулось, но мы попытались забыться в работе…

Свистите в сталинский свисток!

Натан парил над Россией все выше и беззаконней, все обольстительней и неподсудней — парил, обещая и обольщая.

Сентиментально настроенные политологи — а таких у нас большинство — назвали этот период в жизни страны и Натана «От иронии к истине». Именно к этому периоду относится намерение Эйпельбаума возродить культ Сталина.

На Всероссийском Демократическом Собрании, проходящем в Петербурге, Натан объяснил настороженным либералам, что намерен довести ситуацию до крайней степени абсурда:

— Потерпите, свободолюбивые — я же терплю! Усмирите демократические позывы — я же усмирил! Я тут такую пандемию сталинизма устрою, что народ ужаснется и возопит: «Демократии! Либеральной демократии!»

Лица вольнодумцев выражали недоверие. Тогда Натан воскликнул:

— Дайте качнуть маятник до роковой точки! Тогда он ринется в другую сторону и размозжит эту власть к чертям!

Пока члены Демократического Собрания пытались вообразить сокрушительный политический маятник, на кафедру, уступленную Натаном, взошел Тугрик и сразу признался в «тайной любви к демократии и правам человека, которым, увы, не время сейчас расцветать».