НАТАН. Расследование в шести картинах Соломонов Артур
— Не уподобляйся таким умникам. Погаси костры и разметай угли. Освободи людей и накажи инквизиторов.
Трижды прокукарекал петух. Не успел Натан воскликнуть — «Откуда ж петухи в Москве?» — енот приложил палец к его губам и прошептал: «Вот против петухов мы бунтовать не станем. Не наш уровень».
Прячась в коробку и утрачивая дар речи, Тугрик дал последний на сегодня завет:
— Ступай в Кремль, Натан.
Больше Эйпельбаум к водке не прикасался, а ранним утром вышел из дома и сел в метро, ничего вокруг себя не замечая, а стремясь мысль разрешить: с чего же начать — с преображения человека или изменения политической жизни?
На Охотном ряду Натан исполнился решимости начать с преображения человека, на «Библиотеке имени Ленина» усомнился в этом, и решил сначала преобразовать государство.
Когда Эйпельбаум вышел на Красную площадь и направился к Кремлю, один-единственный, но проницательный взгляд на двуглавого орла помог ему обрести истину: войну надо вести на два фронта, воздействуя одновременно на духовную сущность человека и политическую структуру государства.
«Господи, как все просто!» — рассмеялся Натан.
Чувствуя неотложность задачи, побуждаемый хором страждущих, который он слышал теперь и наяву, Натан попытался прорваться в Кремль, чтобы воззвать к тем, кто называл себя элитой…
Кремлевская охрана не оценила его идей, не оценила благородного порыва: уже через минуту Эйпельбаум мчался мимо Мавзолея, стремясь поскорей скрыться в глубинах московского метро. Он ехал домой, на «Бабушкинскую», и мысль его, свободная и печальная, мчалась вместе с поездом:
«Иначе и быть не могло. Охранники несчастного тирана сами несчастны. Но они так полюбили свою неволю, что готовы уничтожить каждого, кто попытается сломать прутья их клетки. — Натан с состраданием вспоминал кремлевских охранников, хотя один из них стукнул его прикладом по спине, чтобы навсегда отбить желание проникнуть в Кремль. — Неужели духовное пламя и талант подарены мне лишь для того, чтобы я всласть посмеялся над этими несчастными? Ты шутишь, Натан… Талант для того и дается, чтобы разделить общую судьбу, заболеть их болезнями, взять на себя их недуги…» Натан заметил, что повторяет один из ночных тостов Тугрика, но это его не смутило: разве истина теряет силу из-за того, что ее возвещает енот? Совсем наоборот!
Натан вернулся воодушевленным. Тугрик приметил это, но, как и положено, до полуночи был нем. А ровно в двенадцать до соседей Эйпельбаума донесся космогонический гвалт: Натан и енот примеряли и с гневом отбрасывали идеологии. Был отвергнут царизм, посрамлен марксизм, осмеян капитализм, поднят на смех либерализм и вышвырнут на свалку истории космополитизм.
Над идеей глобализации енот хохотал так потусторонне, так страшно, что у милейшего соседа Эйпельбаума, Ивана Порфирьевича Чирикова, до рискованных отметок поднялось давление.
— Что делать? — потрясал Натан соседей великим русским криком. — Кем стать, чтобы спасти страну? Как себя вести, чтобы мне поверили?
— И чтоб ты сам себе поверил, — веско добавлял Тугрик.
Обольщение идеологиями и бурное их отрицание сопровождалось неутомимой примеркой костюмов. Тугрик, как оказалось, днем метнулся в магазин, где закупил множество одеяний. В числе прочего он приобрел детскую военную форму — для своих будущих перевоплощений.
Голос енота обрел интонации ушлого политтехнолога: «Каждый ботиночек и платочек должен гипнотизировать и манить, должен навеки приковывать к нашей идее! А идею мы должны выбрать до первых петухов, и ее неотразимость должна быть равна твоей, Нати».
В полтретьего утра Натан предстал перед енотом: лапти, крестьянский кафтан, деревянный посох. Тугрик приблизился к Эйпельбауму вплотную, и, скептически прищуриваясь, обошел его со всех сторон. Достал неведомо откуда кипу и водрузил на голову Натана — словно короновал.
И хвост енота взвился к небесам победоносною трубою.
Натан Эйпельбаум становится русским националистом
Мы, исследователи жизненной дороги Эйпельбаума, удивлены не фактом обращения Натана к русскому национализму, а тому, что этого не произошло гораздо раньше. Не удивлены мы и тем, что именно с появления енота начался блистательный путь Натана Самоварца, как прозвали его в благодарном народе…
Долг ученых вынуждает нас прервать повествование, чтобы дать стенограмму нашей дискуссии. Не утаивая ничего, мы показываем, что наши головы «наполнены дымом непонимания», как выразился отец Паисий. Мы предъявляем читателю попытку постичь тайну и ее непостижимость. Мы считаем: необходимо показать, как наш коллективный разум искал истину и не находил ее, и как в итоге распался, чтобы воскреснуть — но об этом позже…
Мы решительно собирали остатки нашей воли, поскольку нам предстояло рассказать о фантастическом политическом взлете Натана, который, как полагали отец Паисий и богослов, можно объяснить только чудом (благодаря Эйпельбауму в политологии появился термин «претерпевшие чудо», описывающий перманентное состояние нашего прекрасного народа).
Дискуссия началась со слез батюшки.
— Что с вами? — я поставил перед отцом Паисием стакан воды.
— Печалюсь я, как в школьные годы на уроках алгебры. Что мы творим?! Объяснить один икс мы намерены через другой икс! К многоликому еврею прибавился говорящий енот, а мы что? Сидим да радуемся, что вот теперь-то наконец во всем разберемся! Мы что, олухи?! Одна тьма встретится с другой и вспыхнет свет? Мы в это верим?!
Раздалось хихиканье из тьмы, и мы заметили, что психолог угнездился отдельно от коллектива — в дальнем темном углу комнаты. Я все крепче убеждался, что психологами становятся, потому что тайно мечтают излечить себя и переносят на других свое подавленное желание избавиться от расстройств и маний. Заявляю об этом, чтобы быть предельно честным: с самого начала исследований я относился к психологу предвзято.
— Мы забираемся в дебри! — предупреждал нас отец Паисий. — Мы совсем не понимаем, почему Натан прекратил свою, пардон, амурную активность. Отчего так восстрадал, что захотел принять басурманскую веру? И что его сподвигло последовать за енотом?
Услышав свою последнюю фразу как бы со стороны, батюшка схватился за голову, горько нашептывая: «Последовать за енотом… За енотом последовать, братцы…»
— Всегда завидовал бородатым людям, — раздался из тьмы голос психолога, — ведь они могут утирать слезы бородой, если поблизости нет салфеток. А их поблизости почти никогда нет…
Батюшка оскорбленно приосанился. Я тоже: ведь салфетки лежали на столе!
— Зачем вы так? — обратился я во тьму.
— Шок нужен, — отвечала тьма. — Для прекращения истерики нужен шок. Жаль, током нельзя ударить. Помогло бы.
Я сказал психологу, что его бессмысленная жесткость меня конфузит и что если бы не необходимость в таком специалисте (особенно сейчас, когда патологии врываются в наше исследование бурным потоком), я бы поставил вопрос о его изгнании. Хихиканье из тьмы прекратилось, сменившись сопением и бормотанием: «Лечебным током… Лечебным, олухи».
— Простите великодушно, — елейно заговорил отец Паисий, обращаясь во тьму, — но вы и есть наш главный помутитель. Я смиренно молчал во время реконструкции встречи Натана с енотом, ведь куда мне до высот ваших, куда мне до глубин… Но теперь делюсь непониманием: какова же причина мук Натановых? Там есть намек, что он страдает от любви. Правда это или как? С чего он вдруг готов на все услуги какому-то еноту? Наш психолог ничего не разъяснил: то ли Натан мучается, то ли притворяется, то ли духовным поиском томим, то ли влюблен невесть в кого… Тяжко мне от такого начала…
— Упрощение есть насилие над предметом исследований, — отвечала тьма.
— А я вот уверен, — голос отца Паисия достиг вершин благостности, — что фразочку про «хищных попов» в уста енота вложили вы, дабы уязвить меня и церковь.
Тьма немотствовала.
— Нам предстоит обсуждение важнейшего вопроса, — я строго посмотрел в темный угол и ласково на отца Паисия. — Мы могли бы отнести енота к политическим галлюцинациям Натана, если бы не знали, что произошло в дальнейшем.
— О дааа… — протянул астрофизик. — Жуткий период. Я глазам не верил.
— Так или иначе, — подавал я коллегам пример трезвомыслия, — Тугрик принял самое деятельное участие в политических преобразованиях. И ни у кого не вызвал протеста енот, занимающийся государственными делами.
— Увы, — резюмировал политолог. — Енот в паре с евреем совершили невозможное.
Надев очки для чтения и обратившись к разложенным на столе документам, я принялся публично размышлять:
— Что нам известно? Во-первых. Когда Натан осознал величие своей миссии, Тугрик обрел круглосуточный дар речи, что свидетельствует о таинственной связи этих двух существ, — я загнул мизинец. — Во-вторых. Мы знаем, что енот во время посещения городской бани заявил Натану: «Моя речь — это на самом деле твоя речь. Без тебя я только пушистый дурак с хвостом».
— И принялся полоскать хвост в деревянной кадке, — дорисовал картину отец Паисий. — Как утверждают свидетели, — поспешно добавил он.
— В то же время нам известно иное, — перебил нас с батюшкой психолог, хотя я уже намеревался загнуть и безымянный палец. — Мы знаем, что на выходе из бани енот сказал Эйпельбауму: «Я прибыл с гималайских гор, чтобы тебе было легче стать самим собой. Ведь, надев маску, легче говорить от сердца. Я — твоя маска».
— Заметьте, — вступил филолог. — Енот разговаривал в том же стиле, что и Натан. А единство стиля, я вам доложу, штука покрепче единомыслия. Язык — это больше, чем кровь, вы же помните?
— Также енот говорил: «Я — огневое прикрытие твоей отваги и щит твоего бесстрашия», — весомо произнес политолог и как бы вскользь добавил: — По моим данным.
Богослов, вызывая недовольство политолога и филолога, вступил в дискуссию:
— Как же нам соединить эти противоположные версии? Енот помог Натану проявить свою истинную сущность? Или Натан помог животному стать влиятельным политиком? Иными словами: есть ли у нас основания утверждать, что енот — это политическое альтер эго Эйпельбаума? Или же Натан попал под мистическое влияние гималайского четвероногого и действовал по его воле?
Мы загрустили, подавленные грузом неразрешимых вопросов.
— Теперь вы понимаете, почему я с самого начала настаивал, что в наших рядах должен появиться зоопсихолог? — обвел я собравшихся победоносным взглядом. Но торжествовал я недолго: тайна трепетала и дразнила, а постичь ее мы не могли даже коллективными умственными силами.
— Растолкуйте мне, недалекому, — взмолился отец Паисий, — хотя бы одно растолкуйте: откуда взялся гигантский самовар в квартире Натана? Не енот же его смастерил? Он что, — вскричал батюшка, — он что, умел паять?!
Богослов закурил трубку. Ореховый табак окружил нас так плотно, словно мы оказались под воспламенившимся орешником.
Мы молчали. Лишь батюшка стонал в ореховом дыму: «Если енот умел паять, то все кончено…»
Мир входящим
Натан облачился в крестьянское платье, стал питаться исключительно щами и кулебяками, а спать ложился в огромном самоваре.
Вскоре по Москве разнесся слух — поначалу с оттенком осуждения и комизма, а потом преклонения и восторга, — что некий изумительный еврей поселился в самоваре и произносит оттуда настолько проникновенные славянофильские речи, что тают сердца даже самых закоренелых либералов. Говорили, что сторонники Запада и прогресса прямо там, у чудесного самовара, надевают лапти, навеки отрекаясь от модных европейских туфель; менеджеры среднего и высшего звеньев бросают наземь свои айфоны и берут в руки плуги, пытаясь вспахать паркет в квартире Эйпельбаума.
Кто приходил просто поглазеть на чудесного енота и поразительного еврея, тот неизбежно становился адептом. Тех, чья душа предчувствовала, что Россия стоит на особом, неведомом даже ей пути, встреча с Натаном потрясала до самых глубин, а порой и глубже.
Приходящих к Натану Самоварцу принимал енот.
Держа спину прямо и с достоинством, что абсолютно несвойственно енотам в дикой природе, он чинно предлагал гостям снять верхнюю одежду и обувь. Исполненный непостижимого символизма и полнейшей таинственности, он проводил гостей по узкому, даже тесному коридору, увешанному портретами Аксакова, Тютчева и других великих славянофилов. Подле каждого портрета енот останавливался и кланялся в пояс.
— Наши отцы и благодетели, — шептал Тугрик. — На них стоим.
Потрясенные гости тоже кланялись, а Тугрик умиленно нашептывал: «Ниже… Еще ниже… Лбом о пол, прошу вас… Чтобы он, — енот указывал на комнату, где ожидал гостей Самоварец, — услышал наш преданный стук».
Гости неукоснительно следовали требованиям енота. Когда каждый пришедший лобным стуком оповещал о своей готовности увидеть Самоварца, Натан восклицал из глубин, и голос его был гулок и громаден:
— Мир входящим.
И входящие входили…
Самовар издавал кворчащие звуки, словно приступал к долгожданной работе кипящий котел старинных идей. С победоносным звоном отбрасывая самоварью крышку, будто из колоссального миролюбивого танка являлся Эйпельбаум и начинал обстрел аудитории великими и древними словами.
Демонстративной украдкой смахивая слезу, енот тихонько восклицал: «Аллилуйя!»
Будущие последователи повторяли енотье восклицание. Много среди них было тех, кто пришел из прежних организаций Натана: сбылось пророчество Тугрика. «Прежние» были готовы меняться вместе с Натаном. Ведь они никогда не сомневались, что Эйпельбаум вернется, и теперь были счастливы снова видеть своего учителя на коне, вернее, на вершине самовара. Натан опять был с ними, правда, учил теперь совсем другому.
Вырвавшись из самовара на русские просторы, Натан вдохновенно цитировал протопопа Аввакума. Он творчески преображал наследие святого вздорного старца: как-никак двадцать первый век на дворе.
— Все западные кумиры, политики да философы, правители да писатели, Аристотели да Марксы, Черчиля да Буши, все поголовно — мудры быша, и шо с того? Все они — во ад угодиша! — с мрачным торжеством погружал Натан «Черчилей да Марксов» в геенну. Люди, на глазах енота становящиеся адептами, восхищенно вторили Натану:
— Угодиша!
— И взовьются сучьи дети выше облаков! — ликовал Самоварец. — Но котел адский уготован им!
— Сучьим детям! — вторили последователи.
Натан проповедовал, не снимая кипы. Если это смущало адептов, в дело вступал енот.
— Чувствуете? — спрашивал он, не сводя с Натана завороженных очей. — Кипа преображается русскими энергиями. Теперь она заодно с самоваром и лаптями. В русском котле переплавляется все чуждое и на наших глазах становится отечественным. Чуете? Прямо сейчас и здесь творится истинно русское!
Прихожане чуяли. Они готовы были поклясться, что над головой Натана сияет нимб. Но это было преувеличением, или, вернее — массовым предвидением. Полноценный нимб засияет позже. Ведь он еще не приступил к исполнению своей исторической роли. Потому над головой Натана пока что сияла лишь половина нимба.
Запрет, запрет, запрет!
В глубинах самовара было выпестовано одно из самых мощных политических движений наших дней. Здесь, делая селфи в лаптях и кафтане, а также позируя еноту для периодических изданий, Натан тщательно продумывал алгоритм дальнейших действий.
Перемена в политической судьбе Натана произошла, когда он произнес антиамериканскую проповедь, и она была мгновенно разнесена по всему русскому миру.
— Надо ли побывать в Америке, чтобы ее возненавидеть? Так спросил меня вчера один пытливый юноша. Дети! Не стремитесь туда! Едва лишь увидите их землю, как только увидите людей — погаснет Америка как русская идея! Не колумбами же вы туда поплывете, а русскими рыцарями добра! А разве можно им созерцать Америку? О, страшитесь, братья, страшитесь утратить идеал, пусть даже и идеал ненависти, ибо — открою тайну — без идеала ненависти не будет у вас идеала любви! Ведь и любящие Америку, и ненавидящие ее, в большинстве своем, мною так любимом, никогда в ней не бывали! О, Америка — великая фантазия нашего народа! Не дайте ей угаснуть от столкновения с реальностью! А когда вы, дети, встанете во главе страны, сделайте все, чтобы закрыть границы, дабы воссияла идея Америки во всей чистоте и силе, воссияла и не погасла! Ведь те, кто побывал там, это люди с померкшим взором: они явились оттуда с жаждой жрать и побеждать, но без великой идеи. Запрет, запрет, запрет!
— Запрет! — вторила паства, и семеро мужчин, во время проповеди Натана испытавшие антиамериканский катарсис, порвали заграничные паспорта и обнялись, освобожденные от ереси туризма. Глядя на просветленных антиглобалистов, Натан умилился и произнес одну из самых проникновенных проповедей, обращенных, разумеется, к юношеству:
— Есть лишь одно чувство, которое нельзя утолить: чувство любви к Родине. Чем больше пьешь из этой чаши, тем более жаждешь. Юноша! Все пройдет, женские лица мелькнут и исчезнут, и даже самое любимое померкнет, иссякнет его сияние… Появятся дети и выпорхнут из твоего гнезда; ты станешь сед, утратишь зубы, мысль твоя ослабеет и одряхлеют чувства, но! Если ты не дашь угаснуть любви к Родине, она и спасет тебя, она и укроет от всех несчастий, что прямо сейчас готовит тебе жизнь.
Если ты, юноша, не обладаешь душой такого размаха, чтобы вместить там веру в Бога, не отчаивайся! Посмотри на свою землю, на свой народ, посмотри с любовью — и ты узнаешь, что такое бесконечность, ты станешь свидетелем и соучастником чуда. Ты причастишься вечности и начнешь сознавать нашего Бога, ведь это Он сотворил страну, которую не исчерпать словами, не понять разумом, не вместить ни в одно сердце…
И если тебе математически, непреложно и неопровержимо докажут, что неправа Россия, что истина в другой земле, что там живут правые, а здесь неправые, юноша! Оставайся с Россией, а не с истиной. Да, здесь — личина зверя, но под ней — любовь совершенная! И кто не чувствует этой тайны, недостоин называться русским…
Некоторые тихо плакали.
— Здесь! Лишь здесь обитает Господь! — кричал Натан Самоварец, и преклоняли колена последователи, счет коих пошел на сотни тысяч, ведь Эйпельбаум дал согласие на онлайн-трансляцию своих проповедей. И сейчас их можно найти на ютьюбе. Эйпельбаум назвал их «Амбивалентные проповеди Натана богобоязненного, но дерзкого».
Во время проповедей он страстно призывал всех в прошлое, и люди разумные ломали головы: ирония это или святая вера? Пока разумные размышляли, Натан овладевал некрепкими умами: «Очень скоро, мои милые, мы отправимся в наш идеал, в нашу обитель, в наш райский сад! Старообрядческий и петровский, советский и царский — он ждет нас, он к нам взывает! В дерзкой мечте соединим мы все наше прошлое и устремимся туда всем народом! Сквозь тернии прорвемся мы в век золотой Екатерины и золотого Ленина! За мной! Как там хорошо! Там все сияет! Сияет!..»
Тугрик, овладевший искусством монтажа, создавал великолепные видеоэффекты: в конце проповеди Натан утопал в божественном сиянии.
А в одну прекрасную ночь, закончив монтаж очередной Натановой проповеди, Тугрик вышел на балкон, и из него начали вылетать депеши.
Они летели в здание ФСБ на Лубянке. Енот телеграфировал, енот уведомлял, енот предупреждал и рекомендовал.
И на самом верху было принято «решение о призвании Натана».
Хаос благоденствия
Роль енота до сих покрыта конспирологическим мраком. Был ли он был тайным агентом спецслужб? Был ли двойным агентом? Или даже тройным? Или инфернальной сущностью, водившей всех за нос? Версию с носом мы считаем наиболее правдоподобной, хотя и оскорбительной для всех. Так или иначе, после депеш Тугрика, Эйпельбаум был призван в Кремль.
Прощаясь с Натаном, енот взял в лапы неизвестно откуда явившийся крест и сотворил знамение. Эйпельбаум обнял растроганное животное, убедился, что запасов еды еноту хватит надолго, и закрыл за собою дверь. На лестнице Тугрик нагнал его. Креста в руках уже не было: теперь он был облачен в оранжевые одеяния буддийского монаха. Енот обнял Натана за ногу и зашептал:
— Для жаждущих с сущностью вечной слияньяЕсть йога познанья и йога деянья. В бездействии мы не обрящем блаженства;Кто дела не начал, тот чужд совершенства!
Растроганный своим наставлением и внезапно настигшим его поэтическим даром, енот, скользя четырьмя лапами по ступенькам, умчался в квартиру Натана.
* * *
Эйпельбаум направлялся в Кремль в лаптях и кафтане под восторженные восклицания горожан. Двести четырнадцать чепчиков было заброшено в воздух и так и не вернулось к своим хозяйкам. Сотни благодарных глаз провожали Натана, словно на войну.
— Сынок, скажи им там, — обратилась к Эйпельбауму древняя старуха. — Скажи им, как мы страдаем!
— Затем и отправился я в трудный путь свой, — ответствовал Самоварец, благословляя старуху. — Я ваш голос, ваши уста, я не подведу.
С выражением самого отъявленного благородства прошествовал он в крестьянской рубахе мимо недавно изгнавших его охранников, и они отдали честь Натану Самоварцу.
Начинался самый парадоксальный и выдающийся период жизни Натана: сотрудничество с властью.
Результаты Натановых деяний были столь многообразны и породили столько противоречивых последствий, что историки назвали этот период «благодатная смута», а также «хаос благоденствия».
Но до повсеместного и победоносного шествия идей Натана еще далеко. Сейчас за ним захлопнулись кремлевские ворота, он подмигивает гордому двуглавому орлу и говорит ему совершенно загадочные слова: «Теперь нас четверо, мой друг, теперь нас четверо…»
Залезть на родовое древо
Мы с законным удовлетворением вчитывались в только что написанные нами главы. Пока все было гладко, ладно и понятно, но дальнейшее развитие событий тревожило нас.
Мы вступали на территорию абсолютной тайны.
По мере нашего приближения к кремлевскому периоду жизни Эйпельбаума свидетельств и фактов становилось ничтожно мало, и ученые реагировали на это унынием. Правда, нас немного развлекали гастрономические распри, или, как шутливо заметил политолог, «наша диетическая рознь». Внешняя сторона гастрономического конфликта заключалась в том, что историк журналистики и психолог оказались вегетарианцами. Появление на общем столе мясных и даже рыбных блюд вызывало их отвратительно тактичный протест: они пытались воздействовать на нас горькими вздохами и осуждающими взглядами.
Отец Паисий, возмущенный вегетарианскими укорами, заявил: «Вынудили вы меня взять в союзники врага! Доигрались» И зачитал нам цитату из письма молодого Натана своему двоюродному брату Нухему (в тот период, когда они еще не разругались на почве политических разногласий):
«Во время ужина у Зельдовичей я понял: нет в мире более точного символа человеческой косности, чем диета. Почему мы так слепо преданы решениям, принятым вчера, Нухем? Почему так легко позволяем прошлому одерживать победу над настоящим? В повальном увлечении диетами я вижу недоверие к настоящему и страх перед грядущим — таково мое мнение на данный момент. Ты знаешь, Нухем, что когда это письмо придет к тебе, я буду думать совсем иначе. Но согласись, как было бы обидно, если бы скорость почты России была равна скорости мысли? Вернусь к Зельдовичам. Яростно протестуя против „режима питания“, объявляя диетологов шарлатанами и врагами прогресса, я символически и катастрофически объелся.
Как сладостно было смешивать несмешиваемое! С каким наслаждением я поглощал — одно за одним! — запрещенные мне блюда!»
Прервав чтение, батюшка соорудил бутерброд из ломтиков семги и буженины, украсил свое рыбно-мясное произведение укропом, и с наслаждением, неспешно, поглотил.
Раздались вегетарианские вздохи, а батюшка, отерев губы салфеткой, продолжил:
«Я повел сокрушительный бой с великолепно накрытым столом и вышел из него единственным победителем: моя атака была столь молниеносной, что никому из моих соседей по столу не удалось воспользоваться даже крохами моего триумфа».
Отец Паисий произнес это с таким воодушевлением, что ученые поспешно принялись жевать и глотать, стуча приборами о тарелки. Однако вегетарианцы, чьи гастрономические убеждения подверглись философской атаке, были надменны и неподвижны.
«Какой неистовой жадностью заполыхал взгляд хозяйки дома! — декламировал батюшка, пододвигая к себе блюдо, на котором расположились половинки вареных яичек, покрытые красной икрой. — Похоже, Ханна была уверена, что я, как в прошлые застолья, буду поклевывать кашку и попивать водичку, предоставляя ей и ее мужу-тугодуму наслаждаться всеми дарами земли. Уничтожая остатки угощения, я ощущал себя Дон Кихотом, бесстрашно бросающимся на мельницы ее скупости. Впрочем, я быстро утратил интерес к этой бесперспективной битве, полностью сосредоточившись на своем внутреннем сражении: часть меня протестовала против пищевого буйства, часть торжествовала, а дух демонстрировал полное безразличие к заботам бренного организма.
Вслушиваясь в эту занятную какофонию, я сохранял ледяное спокойствие, поскольку в это мгновение принял себя целиком: со стремлением к диете и жаждой обжорства. Я не стал упрекать Создателя: зачем ты сотворил разлад между идеалом (диета) и реальностью (великолепно накрытый стол)? Я не рассуждал — я действовал.
С десертом я расправился в одиночку под гробовое молчание хозяев: терять мне было уже нечего, к Зельдовичам я больше ни ногой…»
— Вот так, — глубокомысленно заявил батюшка. — Больше он Зельдовичам ни ногой. Кстати, а кто такие Зельдовичи? Что нам о них известно?
Все стали энергично выдвигать версии и спорить: таким образом мы оттягивали момент капитального и сущностного спора, занимаясь поиском истины в делах пустяковых.
Примечание главного редактора: Рассуждая ретроспективно, я понимаю, что нас не на шутку впечатлила цитата из дневника Эйпельбаума, в которой он заявил, что истина настигла его за обеденным столом. Я обучался философии в Афинах, и потому сразу отметил подражание Сократу в этой записи: по легенде, великий грек мог замереть там, где его настигала истина, например, посреди шумного античного рынка, замереть и не двигаться, пока ученики — в первую очередь Платон — не начинали тормошить выдающегося диалектика.
Примечание завершено. Приступаем к исследованию кремлевского периода Натана: увы, этого нам не избежать.
Батюшка пил красное вино, сообщив, что только так он «сбережет остатки присутствия духа»; богослов томно посасывал трубку, не смущаясь тем, что она погасла еще утром; астрофизик рисовал дымящиеся ракеты, то ли космические, то ли боевые; да и остальные не демонстрировали приверженности научной дисциплине. Лишь мы с политологом пытались решить, по какому пути направить дальнейшие исследования.
Конечно, все мы ждали слов политолога, но в то же время опасались, что он вновь потянет на себя одеяло наших исследований.
— Ну что ж, коллеги, — вступил наконец политолог, и батюшка глотнул «еще винца для прибавленья сил». — Пришла пора забраться на родовое древо Натана.
— Голова и так в беде, — признался отец Паисий, понурил главу, и в этом противоестественном положении отхлебнул еще вина (я забеспокоился, что он запачкает мой любимый персидский ковер, но прогнал эти мелкие мысли). — В полной беде голова! А тут еще вы со своими… своими этими…
— Метафорами, — помог я отцу Паисию, умело скрывая опасения насчет красной капли, которая свисала с бокала, угрожая упасть на мой ковер (увы, мелкие мысли я так и не прогнал). Но батюшка, видимо, намеревался произнести другое слово, и потому сердито воззрился на меня. Великодушно позволив отцу Паисию продемонстрировать свою рассерженность на руководителя, я обратился к политологу: — Все же поясните, что вы имели в виду, говоря про «древо»?
— Всего лишь двоюродного брата Натана, Нухема Пинхасовича Эйпельбаума, главного нарколога Кремля. Кто скажет, что двоюродный брат Натана не является ветвью его древа, пусть бросит в меня камень. Нет желающих? — политолог соколиным взором обвел членов редколлегии и продолжил речь с вызывающей вальяжностью:
— Я должен отдать должное научной интуиции отца Паисия, который удивительно уместно вспомнил сейчас о брате Натана… Так о чем бишь я? А, ветвь… Так вот, сразу после окончания института двоюродный брат Натана сменил имя, отчество и фамилию. Он стал Иваном Петровичем Синицей, и эта перемена позволила ему исполнить мечту: внедриться во властные круги. Он внедрился, надо отдать ему должное, весьма глубоко, или, иными словами, высоко. Главный нарколог Кремля — это, знаете ли, головокружительная ступенька. Но ходят слухи, что его полномочия были еще обширней и таинственней.
— Ишь ты, — произнес отец Паисий то ли с завистью, то ли с осуждением — у нас не было интеллектуальной энергии разбираться в нюансах батюшкиных эмоций.
— Натан же Эйпельбаум, — тон политолога становился все более лекторским, — хоть и был, по справедливому замечанию енота, политически индифферентен, все равно не простил брату сближения с властью. Интеллигентская традиция, сами понимаете — презирать всех, кто сближается с власть имущими. И уж тем более тех, кто сам столь прочно входит во власть.
— Все это прекрасно, — заметил психолог таким тоном, каким уместней было бы произнести «все это погано», — и с точки зрения психологии небезынтересно. Но зачем нам знать все это про брата Натана? Приближает ли нас к раскрытию самого Эйпель…
— А кто, как вы полагаете, принял Натана в Кремле? — политолог обвинительно повернулся в сторону психолога. — Кто отправил его в политическое плавание? Неприметный до исчезновения, тихий, безгласный и опасливый Иван Петрович Синица. Идеал чиновника! Господин Синица десятилетиями только и делал, что поддакивал руководству: он так искусно кивал головой, что злые языки (а время сейчас такое, что других языков не осталось) говорили: Иван Петрович был взят за образец для изготовления безупречной партии китайских болванчиков. Вот какой это был человек! — произнес политолог с уважительным презрением. — И вдруг с самого верха поступает нашему беспозвоночному Ивану Петровичу приказ: «Прощупать Натана Эйпельбаума. Арестовать или завербовать в зависимости от результатов прощупывания».
— Что ж не арестовал-то, а? — это был, разумеется, глас отца Паисия.
— Потому что мы, батюшка, живем не в идеальном мире, а в том, который сотворен Богом, — вдруг вставил астрофизик. — А в этом несовершенном мире всегда арестовывают не того, кого бы нам хотелось.
— Даже в этом у них Господь виноват… — пробормотал отец Паисий, но дискутировать не стал.
— Мы слушаем вас, — обратился я к политологу. — Что же сделал Иван Петрович, получив распоряжение?
— Сами понимаете, какой это удар для человека, десятки лет благоденствующего в статусе сиятельного, сказочно богатого нуля.
Услышав про «сиятельный нуль», наш филолог вдруг забеспокоился: стал что-то искать взглядом, искать и не находить…
— Нам вносить ваше определение в книгу? — осторожно поинтересовался я у политолога.
— Только как гипотезу. Если же у вас есть иные сведения, поделитесь ими.
Ни у кого из нас, разумеется, не могло быть не только иных, но вообще никаких сведений. Мы даже не знали, что в Кремле есть должность главного нарколога, и тем более не знали, кто такой Иван Петрович Синица. Политолог, не получив от нас ответа, и всем видом своим дав понять, что иного и не ожидал, продолжил высокомерно просвещать нас.
— Получив приказ, Иван Петрович онемел на два часа. Дело в том, что в последний раз господин Синица брал на себя ответственность шестнадцать лет назад, и уже забыл, при каких обстоятельствах это случилось.
— Сознание вытеснило травматическое воспоминание? — ехидно поинтересовался психолог и добавил: — Если выражаться примитивной, а не научной лексикой.
— Именно так, — чинно ответил политолог. — Помнил Иван Петрович только, что на сердце было очень тяжело.
— Я извиняюсь, — не унимался психолог, — но такие-то подробности откуда нам известны?
— Нам? Они известны мне. А источников своих я раскрывать не стану. Так что, либо вы слушаете меня, либо…
— Слушаем, — вынес я единоличное решение, и редколлегия подчинилась.
— Брат Натана смотрел на приказ и, как говорится, глазам своим не верил. Жгучими водопадами сошло с Ивана Петровича семь потов…
— Ваш стиль настолько возвышен, — снова вторгся психолог, — что я теряю вашу мысль.
— Бедная моя мысль! — сардонически воскликнул политолог. — Ее потерял такой ученый! Куда ей теперь податься, беспризорнице?
— Вы разве не понимаете, — одернул я психолога, — что уважаемый политолог сейчас — наша единственная тропинка к истине?
— Тропинка, говорите, — язвительно хмыкнул политолог. — А не магистраль ли?
Тут зачирикали все ученые сразу. С тропинкой они еще могли смириться, но с магистралью…
Я потянулся к чашке кофе намеренно неуклюже и как бы случайно задел локтем дорогую моему сердцу вазу, купленную восемнадцать лет назад в Китае. Она, разумеется, разбилась. Но я не видел иных способов остановить этот удручающий базар. Глядя на осколки вазы и понимая, как дорого дался мне этот поступок, ученые наконец обрели достоинство. И политолог овладел нашим воображением…
Детство золотое
Иван Петрович Синица принял Натана Эйпельбаума в лаборатории, которой заведовал. Принял среди пыхтящих приборов и мутных ампул.
Опасливо указал Иван Петрович Натану на стул. Тот сел, и спинка стула неприветливо заскрипела; да и вообще, в лаборатории было не прибрано и бесприютно. Эйпельбаум скрыл свое изумление: ведь он и представить не мог, что в Кремле есть такие замызганные пространства.
Исполненный страха и хитрости Иван Петрович завел разговор о детстве. Потекли воспоминания. Воскресли семейные легенды.
Главной темы — зачем Натан пришел в Кремль и зачем он нужен Кремлю — Иван Петрович искусно избегал. Едва Натан пытался заговорить о делах и планах, Иван Петрович усиливал поток воспоминаний. Господин Синица был сладок и вкрадчив, и лишь один раз добродушие покинуло его лицо: когда Натан назвал его Нухемом. «Я Иван Петрович, — отрезвляюще официальным тоном произнес он. — Договорились?» — «Договорились, Ваня. Договорились».
И снова — родственники, шалости и разудалые мальчишеские игры. И снова прабабушка ласково ворчит, прадедушка мирно бубнит, а жизнь бесконечна, ласкова и беспечна…
— Надо же… — снова перебил политолога психолог, вызвав мой осуждающий вздох. — Бесконечна, ласкова, беспечна… Вы не пробовали свои силы в поэзии? Или прямо сейчас пробуете? Тогда браво, для первого раза это…
— Напрасно пытаетесь меня сбить, коллега, — невозмутимо ответствовал политолог, не глядя на оппонента (очевидно, он стремился сохранить необходимое для продолжения повествования возвышенное настроение). — Кремль можно познать только художественно. Научная мысль тут бессильна.
Я огляделся: больше разбить было нечего. Почти уже в отчаянии я призвал продолжать, и политолог, властно откашлявшись, выполнил мою просьбу…
На самой ностальгической ноте Иван Петрович вдруг стал энергично прощаться с Натаном. Оказавшись за дверью лаборатории, Эйпельбаум недоумевал: что сон сей значит? Его призвали в Кремль, чтобы повспоминать покойных родственников? Посудачить с братом-наркологом, зрачки которого так расширены, что даже их бабушка Геля сразу бы все поняла?
Иван же Петрович, спровадив Натана, ринулся к письменному столу, чтобы написать отчет о встрече. Он относился к Натану без сентиментальности, но арест родственника нарушал его представления о прекрасном. Иван Петрович понимал: Натан неизбежно будет арестован. Но пусть этот приказ отдаст кто-нибудь другой. Вербовка же влекла за собой ответственность, а сама мысль о ней, как мы помним, была для Ивана Петровича мучительна…
За полчаса брат Натана создал на своем престарелом компьютере виртуозно бессодержательную резолюцию. Перекладывание решения на чужие плечи было сколь очевидно, столь и неуловимо; оно таилось между строк и сквозило в самой интонации резолюции. Перед тем как отослать резолюцию, написанную по всем правилам самоустранения, Иван Петрович полюбовался ею.
Отправил, блаженно откинулся в кресле и закурил. Вспоминать общее с Натаном детство стало по-настоящему приятно: в облаках сигаретного дыма возникали картина за картиной, и были они так пленительно прекрасны, что Иван Петрович растроганно пробормотал: «От же детство золотое!»
Ностальгия была сладкой и завершилась катастрофой через пять минут. С небывалой скоростью пришел ответ с самого верхнего этажа власти, где никогда не бывал даже Иван Петрович. Скорость ответа парализовала господина Синицу: он застыл с сигаретой во рту и сидел так, пока она не догорела, осыпав пеплом черную водолазку. Когда же он прочел ответ, то понял, что выражение «не верить глазам своим» отнюдь не фигурально: «Обеспечить Н. Эйпельбауму неделю проживания в Кремле. Окружить заботой. Ни в чем не отказывать. После наполнения Н. Эйпельбаума государственными идеями, внедрить его в оппозиционную среду с целью ее разложения и окончательной дискредитации. Объявить Ивану Петровичу Синице благодарность и наградить денежной премией за проявленную инициативу».
Звякнул мобильный. Это пришло сообщение из банка: счет Ивана Петровича пополнился крупной суммой. Господин Синица разглядывал денежную премию в телефоне: ни на что и никогда, даже на покойную мать свою, не взирал Иван Петрович более горьким взглядом.
Дитя парадокса, сиятельный и влиятельный ноль, Иван Петрович трусил и негодовал, заикался от страха и кипел от возмущения.
— Ка… Ка… Ка… Тьфу!.. Какая инициати… ти… тива! Тетива? Тетива, черт возьми?!. Я ничего не пре… пре… не прететерев… Какой к дьяволу тетерев?! — простонал Иван Петрович, отчаявшись произнести слово «предлагал». Он бросился перечитывать резолюцию, разыскивая хоть подобие того, что можно было бы принять за инициативу. Ничего похожего там не было.
Иван Петрович провел этот страшный вечер, обращая отчаянные возгласы к приборам и ампулам. Они безмолвствовали. Однако господин Синица и без посторонних комментариев понимал: отправлять сейчас сообщение наверх — мол, он был неверно понят, инициативы не проявлял, благодарности и премии не заслужил — смерти подобно…
Кремль таинственнее Космоса
Закончив свое, на наш взгляд, излишне поэтическое повествование, политолог заявил:
— Вот так, если вкратце. А теперь, пожалуйста, вопросы.
Мы сделали вид, будто не заметили, что он снова обращается к нам как к своим студентам (или, в лучшем случае, к аспирантам).
Богослов ринулся в атаку: «Каким же образом безликая резолюция Ивана Петровича стала причиной политического триумфа Эйпельбаума? — и, опасаясь, что политолог вновь заведет его в дебри извилистых мыслей, теолог сам ответил на свой вопрос: — Только вмешательством высших сил можно объяснить, почему эту резолюцию восприняли как рекомендацию и поручительство!» Батюшка поддержал богослова, напомнив нам его излюбленный совет: «Надмирное — не забывайте!»
Политолог утомленно поглядел в потолок и, не опуская глаз, назвал рассуждения богослова и батюшки «мистическим щебетом». Священник и теолог, в который раз онемев от наглости коллеги, собирали силы для новой интеллектуальной схватки, а политолог укреплял захваченные позиции:
— Подумайте: кто создал информационную почву для возникновения такого ответа? Не была ли встреча Натана с братом пустой формальностью? Не был ли ответ «свыше» готов заранее, но составлен таким образом, чтобы Иван Петрович оказался ответственным за решение, к которому отношения не имел, а отказаться благодаря своей исключительной трусости не смел?
— Все эти ваши интриги! — вскипел отец Паисий. — Говорите понятней! И не выпендривайтесь! Видел я таких на исповеди: придут гордые, высокомерные, высокоумные, а потом как начнут рыдать да за рясу цепляться! А я им грехи-то не отпускаю! Выслушаю и говорю: велик грех твой, чадо, вот и носи его неотпущенным.
— Правда, что ли? — восхитился богослов.
— Еще какая! — сердился батюшка. — Так что, давайте уже, говорите просто и ясно!
— Где просто — там ангелов до ста? — ласково поинтересовался политолог.
— Если не больше! — отрезал батюшка.
— Хорошо, — согласился политолог. — Буду говорить на вашем языке. Я это умею. Подумайте: кто был, так сказать, представителем высших сил? Кто оказал истинное влияние на решение по Натану?
— Вы, что ли?
Политолог царственно захохотал. Отсмеявшись, он поделился с нами развитием событий: когда закончилось мистическое путешествие Натана к вершинам власти, следователи принялись копать — откуда явилась идея использовать Эйпельбаума как идеологическое оружие? Кто его заряжал, какими патронами? Кто проверял их боеспособность? Откуда возникла уверенность, что это оружие не будет обращено против самой власти? Кто диагностировал Натана на верность, кто собирал на него необходимый в таких случаях компромат? Как вообще мог случиться такой непостижимый казус — фантастическое возвышение неблагонадежного элемента? И по тайным цепочкам, по едва ощутимым и трепещущим нитям секретных архивов добрались изумленные следователи до депеш енота. Сомнений не было: именно они определили высочайшее решение насчет Натана, а вовсе не робкая резолюция Ивана Петровича. Выходило, что самый грандиозный политический кризис последнего времени был спровоцирован гималайским енотом. Расследование тут же было прекращено, и на нем появился гриф «совершенно секретно».
Особо потрясен вторжением Тугрика в историю России был генерал ФСБ, пожилой С.И. Полежаев. По собственному почину он устроился в зоопарк смотрителем, уверяя, что отныне ему здесь самое место и только тут он сможет взращивать спецагентов. Этого заслуженного человека неоднократно просили не позорить погоны, но он не внимал голосу разума, утверждая, что «отныне это последнее, к чему стоит прислушиваться». Когда генерал окончательно отказался уходить из зоопарка, ему помогли уйти из жизни. Говорят, Иван Петрович Синица с любовью изготовил для него сильнодействующий препарат, и генерал умер счастливым у клетки с амурскими тиграми, которых уважал «за ясность позиции в наши путанные времена».
— Что же это объясняет? — после длительной паузы спросил у политолога астрофизик, и, не получив ответа, задмчиво добавил: — Как я понимаю, снова ничего?
Политолог победоносно вздохнул, и астрофизик добавил с какой-то нежной язвительностью:
— Знаете, мне кажется, что ваша область загадочней моей.
— Безусловно, — охотно согласился политолог, не ощутив иронического подтекста. — Кремль таинственнее космоса…
Вечером политолог раскрыл свою тайну: оказалось, он располагает сведениями неоспоримой силы. Как фокусник-триумфатор, он достал из кармана пиджака серенькую выцветшую флешку. Вставил ее в компьютер и пояснил:
— Мне удалось добыть документальные свидетельства о пребывании Натана в Кремле. Конечно, полной видеоверсии у меня нет, да и ни у одного живого человека ее нет. Но даже то, что у меня есть — бесценно и опасно.
— Опасно и бесценно, — эхом повторил батюшка, очарованный грядущей причастностью к тайне.
Далее мы приводим видеосвидетельства с комментариями политолога и просим принять во внимание, что это мнение и взгляд лишь одного, пусть и самого осведомленного, члена нашей редколлегии.
Также — по просьбе психолога и астрофизика — считаем необходимым добавить: если в дальнейших главах произойдет невольное раскрытие гостайны, читателям всех рангов и званий следует учесть, что в выходных данных в конце книги будут помещены имя, фамилия и домашний адрес уважаемого политолога.
P.S. Я был против этого уточнения.
Афанасий Карпович Карпинский, руководитель группы исследователей.
Читать бесплатно другие книги:
