НАТАН. Расследование в шести картинах Соломонов Артур
— Но это не значит! — вскричал енот. — Что вы отправляетесь на обочину исторического процесса! Тысячу раз нет! Мы с господином Эйпельбаумом разработали для вас план действий в демократическом подполье, чтобы сохранить вашу безопасность и не позволить утратить самоуважение. Ведь на вашем самоуважении зиждется будущее России.
— Что предлагаете? — раздался голос из зала, исполненный нетерпения и недоверия. Принадлежал он руководителю челябинского отделения, самого бойкого и непокорного. — Мы видели ваши с господином Эйпельбаумом подвиги. Мы восхищены вашим бесстрашием, но многое нам кажется странным, даже сомнительным… Вот вы, например, кто?
— Я?! — кисточки на ушках енота задрожали от обиды.
— Да. Кто вы?
— Я — часть той силы, что вечно хочет…
— Перестаньте! — присоединился к челябинцу демократ из Екатеринбурга. Непокорный Урал требовал ответа.
— Я истинный либерал родины вашей, рожденный в Гималаях для спасения России, — гордо произнес енот.
Демократическое Собрание вздохнуло — коллективно и осуждающе: дураков тут не водилось. Вернее, никому не было нужды дураком притворяться.
Представитель челябинского отделения не сбавлял темп атаки.
— Ответьте прямо на прямой вопрос: вы сотрудничаете с властью?
— Власть так обширна, что не сотрудничать с нею невозможно, — чистосердечно признался енот.
— Вы! Вы сотрудничаете?
— Сотрудничаю, да, — бесстрашно заявил Натан и добавил с еще большей отвагой: — Но исключительно с целью запуска механизма ее самоуничтожения. Вам не кажется, что я в этом уже преуспел?
— Самоубийца! — подскочил над трибуной енот и, задней правой лапкой наступив на микрофон, зааплодировал передними. Овации Тугрика были печальны, почти траурны. — Разве можно такое декларировать открыто? — обратился он к залу. К овациям енота присоединилось с десяток ладоней, но, увы, сотни бровей были все еще нахмурены.
Раздались голоса, поддерживающие челябинского оратора. Кричали, что «не верят человеку, который хоть один день провел в Кремле».
— А Натан — это всем известно — провел там неделю! — возмущался демократ из Вологды.
К несчастью, кто-то из делегатов Демократического Собрания одной ненастной ночью бродил вокруг Кремля и увидел Эйпельбаума в фуражке маршала Жукова, вопящего с Боровицкой башни: «На Киев! На Праааагу! На Варшааааву! Пакарииить!»
По рядам пронесся слух, что Эйпельбаум без брезгливости, а даже с энтузиазмом примерял кровавые одеяния Грозного и Сталина, которого, как сейчас выясняется, намерен еще и воскресить.
Звучали и голоса прохладно одобрительные, но в общем гуле преобладали сварливость, недоверие и скепсис. Оглядывая взволнованное Собрание, енот боролся с разрастающимся комком в горлышке.
— Боже мой, — восхищенно шептал Тугрик в микрофон. — Разноголосица… Выражение недоверия… Только среди вас я дышу воздухом свободы. Вы видите: я — енот, я — животное, но даже вокруг меня снуют стаи жополизов. Ради получения своей доли власти они готовы и на это! Здесь все свои, потому я скажу без обиняков: мое подхвостье теперь всегда чисто.
Либеральная молодежь расхохоталась.
Лица людей почтенных тронула слабая улыбка.
— Вы мне не доверяете, готовы со мной сражаться, настроены критически, и это меня восхищает! — горестно ликовал енот. — Значит, ум ваш бодрствует, а дух крепок, значит, не омертвел еще род человеческий! Но ваша же непреклонность повергает меня в печаль. Потому что нет у меня политических сил, чтобы пробиться сквозь толщу вашего недоверия.
И енот, печально опустив хвост и голову, сошел с трибуны. На покинутое Тугриком место заступил Натан. Был он благостен, но и суров. Все заметили: Эйпельбаума огорчило недоверие Собрания к Тугрику.
— Объявляю вас запасной Россией, которая должна сейчас уйти в тень, чтобы не истечь кровью в неравной борьбе с врагом. Погодите. Дайте время. Я столкну все деструктивные элементы, они вцепятся друг другу в глотку, один гад сожрет другую гадину, и, обессиленный схваткой, ляжет у наших ног. Пока я буду стравливать гадов, прошу вас прислушаться и исполнить мой настоятельный совет.
Натан остановился, чтобы дать публике возможность поинтересоваться, какой совет он намерен дать.
— Так каков ваш план? — в голосе председателя челябинского отделения клокотало нетерпение.
— Он поначалу вызовет у вас отторжение, и мы отнесемся к этому пониманием, — уверил Собрание Натан.
— С полным пониманием! — вскочив и схватившись лапками за спинку кресла, подтвердил с первого ряда енот.
— Затянулось предисловие! — выкрикнул председатель псковской организации, и его поддержали угрожающими аплодисментами.
Внимательно и сурово оглядев зал, словно оценивая коллективную готовность к правде, Натан внушительно произнес:
— Прикиньтесь безопасными дурачками.
Тишина сковала зал. Но ненадолго. Хлопнуло сиденье о спинку кресла — вскочил с места закоренелый либерал, лидер партии «Апельсин». Этот яркий поступок был впоследствии отмечен СМИ: ведь столь стремительных телодвижений Легенда Собрания не совершала с времен демократических реформ девяностых годов прошлого века. (Примечание редакции: Впоследствии лидер «Апельсина» уделит этому бунтарскому жесту целую главу в своих воспоминаниях, которые названы столь же бескомпромиссно, сколь бескомпромиссен их автор: «Платок Дездемоны: как нас душили»).
— Наряжайте летом елочки, а зимой свистите в протестный свисток! — вскричал с места Тугрик, оборачиваясь к залу и поддерживая Эйпельбаума одинокими хлопками. — Это успокоит вашу совесть и расшатает режим с помощью иронии.
— Они помешались! — вострубил старейшина демократического движения, бодавшийся еще с советским дубом. — Оба!
— Это невыносимо! — простонал кто-то слева.
Натан был печален, но непреклонен. Ведь за ним стояли миллионы последователей, а прекрасные мечты либералов разделяло лишь три маргинальных процента нашего всегда чем-то воодушевленного населения.
— Мы не имеем права бросать вас в пламя, — убеждал Натан членов Собрания. — Когда оно угаснет, мне будет больно обнаружить на пепелище и ваш прах. Поймите наконец, как неразумна, как расточительна и преступна открытая борьба. Разве мы дети? Мы политики.
— Но вы сами! — взволнованно крикнул с места председатель самарского отделения, — Сами вы разве не ныряете в пламя? Или для вас это не пламя?
— Что-то здесь не так! — пробасил председатель дальневосточного отделения.
— Увы, я не имею права говорить всего, — тихим голосом отозвался Натан, — но поверьте: весь я не сгорю.
— Заговоренный, что ли? — раздался голос с Камчатки (поскольку принадлежал руководителю отделения из Петропавловска-Камчатского).
— А хоть бы и так! — вступил обиженный енот. — Дайте ему возможность протаранить стену и воспользуйтесь плодами разрушений! А не гибнете в процессе, как… Не скажу кто! Что мы такого просим плохого? — в голосе енота задрожали слезы. — Мы к вам со всей душой! А вы…
— А я им верю, — медлительно и величаво произнес известный питерский правозащитник. — Сейчас — верю. Мы сразу же заметим, если они перейдут нравственные границы. Заметим, если они окажутся засланцами. Тогда мы выпустим заявление, где и осудим их всем Собранием.
— Выпустите и осудите, если вам это так уж нравится, — оскорбился Тугрик.
— Простим еноту горячность, — улыбнулся Натан Собранию. Собрание наконец-то улыбнулось в ответ, и Эйпельбаум раскрыл детали плана: — По моей просьбе и в моем дизайне протестные свистки уже изготовили. Они выполнены в виде сталинской трубки. Елочные игрушки тоже исполнены иронии и насмешки. На них изображены уничижительные карикатуры на власть имущих. Этими игрушками летними ночами — я подчеркиваю — летними ночами вы станете украшать уличные деревья, елки и сосны.
— Рекомендую также наряжать и тополя, — все еще обиженно буркнул Тугрик.
— Идея вполне рабочая, — согласился Эйпельбаум.
— Вас, протестующих таким образом, примут за безопасных фриков! — не удержал крик Тугрик. — А вам только этого и надо! Как же вы не понимаете?!
После часа пламенной дискуссии либерально-демократическое собрание начало проникаться изощренным планом Эйпельбаума. Воспользовавшись этим, Тугрик, как расшалившийся Санта, стал бегать по залу и рассовывать из гигантского мешка протестные свистки, иронические елочные игрушки с карикатурами и брошюру с названием «План отдаленных действий по свержению власти».
Наступил вечер; за окнами похолодало, но в здании было жарко: это схлестнувшиеся стратегии высекали искры и согревали Собрание. Еще пять часов прошло в жарких дискуссиях и неистовых спорах. Наконец енот и Натан убедили оппозицию преисполниться ядовитой иронии в ожидании победы. План по временному уводу либерально-демократической оппозиции в комическую тень был принят. Конечно, не единогласно: состоялось несколько демаршей и импровизированных акций протеста. Два региональных руководителя, в том числе неистовый челябинец, покинули зал.
Тугрик прослезился вновь. Приобняв Эйпельбаума, енот простонал ему в плечо: «Не единогласно, Нати… Какая все-таки отрада этот плюрализм!»
И енот торжественно затянул гимн Евросоюза. Собрание подхватило. Некоторые засвиристели в протестные свистки: в свободолюбивых трелях звучала мечта о свержении тирании.
Представитель московской либеральной молодежи, игриво настроенный хипстер, повесил на спину старейшины Собрания, лидера партии «Апельсин», ироническую елочную игрушку и сделал памятное фото. Старейшина ничего не заметил: он писал мемуары.
Так закончился митинг свободы.
Повар, конюх, сыровар
А в Кремле шло брожение и развивалось расстройство. Начальник президентской администрации не знал покоя, а также сна.
События происходили устрашающие, но более всего начальника пугала тишина из главного кабинета.
Ворчания не было.
Ночью начальник администрации прокрался под дверь спальни первого лица, но не услышал даже храпа. А ведь ему было прекрасно известно: час назад к дверям спальни припадал министр обороны и слышал храп, и делал выводы, и ушел вдохновленным. (Министр обороны уловил в мотивах храпа приказ захватить крохотную соседнюю страну, что и осуществил следующим утром без промедлений. Правда, вечером выяснилось, что кардиограмма храпа была неверно истолкована министром обороны, но страна уже была захвачена, и на заседании кабмина решили оставить все как есть, чтобы не создавать «геморроя с выводом войск». Но ежегодной премии министра обороны все же лишили).
Сомнений не было: первое лицо устраивает в отношении начальника администрации информационную блокаду.
Глубоко расстроенный начальник приказал немедленно разбудить брата Эйпельбаума.
Господин Синица был вызван на ковер, под которым, как обычно, сцепились в схватке два бульдога. Подковерное рычание сулило неисцелимые раны. Иван Петрович чувствовал: псы вот-вот вырвутся из-под ковра и вцепятся в него. Начальник президентской администрации был ядовито спокоен. Но под спокойствием таилась буря.
— Ты понимаешь, что происходит, Иван Петрович? — брат Натана опустил повинную голову. — Кто выпустил жидовского джинна из самовара? А? Куда он занесся в своих полномочиях? А? Где дискредитация оппозиции, которой мы все от него ждали? Я тебя спрашиваю — где?
— Я слышал, что вчера… — залепетал Иван Петрович. — Вчера Натан наконец занялся делом… Протестные свистки, елочные игрушки, комическая тень… Натан действует умело… Да?
— Манда! — прогремел ответ начальника, и буря разразилась. Из глотки руководителя могучим потоком понеслись ругательства. Барабанные перепонки Ивана Петровича задрожали, во рту пересохло…
— При чем тут либералы? Ты комплексно, бл. ь, когда смотреть научишься? Ты за деревом, е… твою мать, лес когда увидишь? Ты глянь, что тут пишут! — и начальник швырнул в лицо Ивану Петровичу Синице иностранную газетенку. — В Женеве, сука, издается, у нас распространяется! — Иван Петрович бросился было поднимать ее, но решил, что будет выглядеть еще жалобней, если прочтет газету, не поднимая ее с пола. И господин Синица припал к газете и заскользил по ней глазками.
— Да не штудируй ты, штудент! — начальник хихикнул хрипло и кратко. — Я тебе и так расскажу. Там пишут, что твой брат-прохвост подражает власти, срывая маски и обнажая язвы. Что он пытается сделать нашу философию всенародным достоянием. А ты про либералов мне заладил. Да хрен бы с ними! Их пятнадцать мудаков на всю державу. Это отвлекающий маневр, а ты и попался! Он, язва, народ баламутит!
Распластанного на полу Ивана Петровича вдруг озарило воспоминание:
— Точно! Он так мне и говорил, когда из Кремля уходил: я намерен стать язвой огромной величины!
— И ты молчал? — спросил начальник так тихо, что господин Синица пожалел, что не имеет крылышек, чтобы улететь в форточку и скрыться в рязанских лесах: там, где затаились графологи.
— А как доложить о таком? — проскулил с пола Иван Петрович, с трепетом наблюдая, как к нему неумолимо подползают два бульдога. — Прийти и сказать вам: «Брат мой язвой хочет стать»?.. Вы бы меня про… про…
— Прогнал бы на х. й! Но слова твои запомнил бы! Только о покое жопы своей печешься, товарищ Синица? Ох, допечешься… Жопа в опасности, если в башке пусто! Усек?
Иван Петрович принялся ощупывать голову и зад, демонстрируя намерение подтвердить слова начальника о взаимосвязи этих органов. Так он был нелеп, так жалок, что начальник президентской администрации отвернулся к окну и стал злобно нашептывать:
— России на всех хватит, бл!.. Да с чего он взял! Мы же считали! Нет больше мест в элите!.. И кошелек он тогда у меня украл, помнишь? — Иван Петрович, разумеется, помнил, и робко кивнул. — Надо было пересчитать! Наверняка пару карточек спер… — разъяренно глядя в окно, начальник приказал Ивану Синице. — Останови родственника! Только обойдись без братоубийства. Устал я от этого. И президент устал… — и он закричал вслед уползающему Ивану Петровичу: — Ты привел, тебе и расхлебывать! Твой брат, тебе и отвечать!
Когда Синица скрылся, начальник администрации, продолжая браниться, направился по тайному тоннелю в шифровальную, где его ожидали восемь часов невыносимого президентского молчания.
Иван Петрович стоял у захлопнутых дверей кабинета, растерянный и даже немного разгневанный (гнев скрывался в мизинце левой ноги, где храбро пульсировал). В чем был Иван Петрович виноват? Почему именно ему поручили остановить «еврейского джинна»? Со слезами обиды он вспоминал свою резолюцию. За что он претерпевает такую опасность? Да за ничто! Разве это он раздул Натана в крупную политическую фигуру?! Это он позволил обезумевшему брату болтать и делать все, что заблагорассудится, хотя какое тут благо? Для кого? Даже для Натана тут благом не пахнет. В самом лучшем случае — тюрьмой.
«Адская некомпетентность и заоблачный хаос», — вынес вердикт Иван Петрович и протестующим шагом направился в лабораторию, к своим пробиркам и ампулам.
В этот вечер он разработал совершенно уникальный яд, способ изготовления которого мы поместим в конце книги в разделе «Разное».
Создав отраву, Иван Синица приободрился и смог, наконец, посмотреть на ситуацию рационально. Проницательный и многоопытный Иван Петрович прекрасно понимал: если бы начальник администрации хотел реального исполнения распоряжения, то отдал бы приказ совсем не ему. В конце концов, кто подчиняется Ивану Петровичу, кроме нескольких блистательных химиков? Но ведь начальник просил обойтись без братоубийства? Значит, следует запустить поручение по фиктивным рейсам.
Выполняя поручение, Иван Петрович должен был сам дать поручение, причем таким исполнителям, которые произведут максимальное количество бесполезных, но громогласных действий, прольют литры напрасного пота, поручат и перепоручат, отменят и возобновят, и ситуация запутается так, что исток приказа окажется в полной экзистенциальной тьме. Так работала эта великая система.
Не дожидаясь рассвета, Иван Петрович вызвал конюха, повара и сыровара. Грозно оглядев напуганную, толком не проснувшуюся челядь, он возвестил приказ: «Остановить Натана Эйпельбаума!» Обликом и речью Иван Петрович уподобился начальнику администрации: матерился, разъяренно смотрел в окно на дремлющих пташек и грохотал:
— Вы привели, вам и расхлебывать!
Повар, конюх и сыровар трепетали. Чтобы напустить совсем уже неугасимый страх, господин Синица завопил:
— Вы комплексно, бл… когда смотреть научитесь? — бушевал он. — Вы за деревом, е… вашу мать, лес когда увидите?
Трепет челяди перешел в дрожание. Они пообещали смотреть комплексно, увидеть лес и остановить Натана.
Дав поручение конюху, повару и сыровару и отпустив их (вовсе не с миром), Иван Петрович издал «распоряжение по совокупности данных». И запустил его по самой длинной (и прибыльной для всех участников) административной цепочке.
Иван Петрович даже запел от радости, а потом вдруг уронил голову на руки и проплакал до рассвета.
Апофеоз непонимания и торжество непостижимости
— Итак, — обратился я к политологу, — сейчас мы как никогда нуждаемся в вашем комментарии. — Объясните нам, что это было?
— И, если можно, человеческими словами! — взмолился отец Паисий.
Политолог налил себе (неспешно) крепкого кофе, принюхался (сладко), шепнул (вдохновенно): «Бразильский, любимый», и стал поэтически глядеть в окно, наслаждаясь своей властью. Попивая кофе, он отставлял мизинчик, как кустодиевская купчиха. Молчание оскорбительно затягивалось.
Поскольку отец Паисий призвал нас к смирению, мы смогли перенести издевательскую паузу и томный взгляд за оконце. Наконец политолог одарил нас вниманием и заявил, что Натан, как все лидеры, обладал предчувствием желаний масс, и потому был противоречив, как противоречивы массы.
— Плюс к тому, совершенно очевидно, что Натан чувствовал подсознание каждого человека, потому он так легко завоевывал доверие в частных беседах, — напомнил о ценности своей науки психолог.
— Идеальные политические качества! — вернул утраченную инициативу политолог, но был перебит богословом.
— Не забывайте о еноте, мои дорогие, — сказал он назидательно. — О надмирном не забывайте.
— Вы уже достали нас с этим надмирным! — возмутился было отец Паисий, но прикусил свой грешный язык.
— Таким образом… — упрямо продолжил политолог, и тут даже далекому от научных интриг батюшке стал очевиден его план: он окончательно решил сделать политику вершиной и смыслом деятельности Эйпельбаума, не позволив никому из нас внести значительный вклад в исследования. Все линии действий Натана, все события его жизни он хотел подвести под свое ведомство и стать нашим главным аналитиком, и защитить докторскую, и написать нашу книгу в одиночку, и получить известность и десятки учеников.
Заметив, что борьба идет за кусок научного пирога, батюшка расстроился, ведь он стремился найти истину, а не потонуть в научных интригах. (Отец Паисий нравился мне все больше).
Я увидел, как сжали кулачки коллеги политолога, у которых из-под носа уводили золотоносную жилу. А политолог продолжал мошенничать, сохраняя вид человека, ищущего истину, а не выгоду: если в начале исследований он лицемерно заявлял, что ищет компромисс, то теперь уже не скрывал своей чудовищной воли к власти.
Незаметно от политолога я подмигнул коллегам: мол, пусть говорит, нам необходимо знать его компетентное мнение, а с его самомнением разберемся позже и со всей строгостью. Коллеги поняли и поддержали меня.
Политолог, принимая отсутствие сопротивления за капитуляцию, сострадательно обратился к отцу Паисию:
— Знаете ли вы, что является первопричиной всех кремлевских решений и антирешений?
— Господи, — простонал батюшка. — И такое еще есть? Анти-решения?
Политолог обратил многомудрый взор на священника, оценивая, способен ли тот к постижению нового термина, но, покачав головой, решил не метать бисер. По крайней мере, весь свой бисер решил не метать.
— Это… Ладно, это поймете в процессе, — снисходительно произнес он. — Пока я прошу вас принять во внимание такой политологический термин, как загогулина. Это альфа и омега российской политической практики.
И политолог замолчал, прихлебывая бразильский кофе.
— И! — вскричал астрофизик.
— Что и? — пожал плечами политолог. — Вы, например, знаете, что за время моего общения с высшим чиновничеством я насчитал шестнадцать градаций между «да» и «нет»?
— Теперь знаем, — отозвался астрофизик. — Но мы по-прежнему…
— Хорошо, — политолог поставил чашку на стол с какой-то чрезмерной, даже символической решительностью. — Давайте я расскажу вам сагу.
— Сагу нам расскажете, да? — ласково полюбопытствовал психолог.
— Сагу. Вам. Да.
— А мы уж расстроились: неужели, думаем, не будет саги? Ведь именно сагами славна политология.
Политолог царственно проигнорировал выпад психолога. Он вальяжно расположился в кресле. Закинул ногу за ногу, для присвоения себе живописности отнял трубку у богослова и произнес:
— Я бы назвал ее…
Сага политологаВеликий путь великого приказа
Итак, поручение — «немедленно остановить Натана!» — получили придворный повар, конюх и сыровар.
Сыровар и повар, польщенные и перепуганные, провели в ажиотаже несколько дней, прежде чем осознали, что совершенно не понимают, как исполнить высочайшее повеление. А конюх даже не смог уяснить, о чем, собственно, говорил Иван Петрович. Ведь конюх всю жизнь проводил с лошадьми, а также на просторах, где ни трава, ни ветер ничего не знали о Натане. Он проскакал на коне несколько дней, пока не доскакал до речушки Сявы, где — как записано в уголовном деле, возбужденном после пропажи конюха — «простыл даже его след». В деле также отмечено, что часть приказа Ивана Петровича — «увидеть лес» — конюх перед исчезновением все-таки исполнил.
А приказ продолжил царственный путь по этажам власти. Он передавался из одних служебных уст в другие, переселялся из циркуляра в циркуляр, дополнялся новыми формулировками, утяжелялся подробностями, над ним возникали начертанные начальниками разнообразных ведомств резолюции: «Немедленно исполнить!», «Доложить о результате в кратчайшие сроки!», «Использовать маскировочные системы номер три и шестнадцать». Когда приказ, спущенный с высшего этажа, дошел до этажей первых, это уже был грандиозный том, где сообщалось о множестве проведенных операций. В конце тома располагался финансовый отчет о получении и расходовании средств. Но сам приказ, разумеется, исполнен не был.
Русское политическое болото
— Если вдуматься, то сагу следует назвать не «путь приказа», а «путь тишины», — задумчиво произнес политолог, потягивая трубку богослова. — Ведь то, что начальник услышал из спальни первого лица, было тишиной, полной и абсолютной. Мертвящей, я бы сказал. Именно она и распространялась, именно она и воздействовала и, в конечном итоге, привела к тому, к чему и должна была привести.
— К чему же? — воскликнул психолог.
— Ни к чему! — торжественно ответил политолог и вернул трубку богослову. Тот задумчиво продезинфицировал ее гигиенической салфеткой.
— Спасибо вам за сагу, — поблагодарил я политолога. — Мы точнее и яснее увидели события. Но не могу похвастаться, что поняли их смысл. Почему все отдавали указы, приказы и распоряжения, и ничего не происходило? Когда стало очевидно, что конюх, повар и сыровар не способны справиться с приказом, почему он не достиг людей компетентных?
— Людей, которых охватывает восторг, едва до них доносится лишь дальнее эхо подобных распоряжений? — поддержал меня богослов, с брезгливостью осматривая трубку.
— Н-да, — пробормотал политолог. — Видя не видят, слыша не слышат и не разумеют…
— Что-что? — взвился батюшка, но, вспомнив о смирении, угас.
— Почему они все, понимая, как непредсказуем и опасен, даже в каком-то смысле, безумен, Эйпельбаум, ничего не предприняли? — настаивал я, поклявшись отплатить политологу за библейскую цитату, против меня обращенную.
Чтобы усилить язвительность, политолог обратился во тьму, где сидел психолог:
— Вы не понимаете психологии правящих кругов, мои дорогие. На то они и правящие, что полностью и совершенно отказываются править. Пока вы не поймете разницу между волей к власти и волей к управлению, вы ничего не поймете в русской политической жизни.
— Просвещайте, просвещайте, — без вызова пробормотал отец Паисий.
— Иван Петрович Синица не уникален. Он типичен. Потому я так много уделил ему места, быть может, надоедая вам. Почти все наши руководители наделены колоссальной волей к власти при абсолютной атрофии воли к управлению. Здесь исток всех кризисов и потрясений. Но дело не только в этом, мои дорогие.
— А мы и не сомневались, — не скрывал раздражения психолог. — Если вы о чем-то заговорили, можно быть уверенным: дело совершенно не в этом.
Политолог поглядел в его сторону взглядом школьного учителя, вынужденного иметь дело с ретивым, но пустоголовым подростком.
— Я сказал, что не только в этом дело.
Я осуждающе посмотрел во тьму. Политолога мой обвинительный взгляд удовлетворил, и он продолжил:
— Жизнь нашего государства покоится на вековой уверенности: что бы ни произошло, что бы ни случилось, все будет поглощено великим русским политическим болотом. Бунты, революции, репрессии, демократизация, снова репрессии, опять всплеск реформ, неизбежно уходящих в репрессии… Все и всегда погружается на дно великого русского политического болота. Только черные круги расходятся и исчезают. Этот великий закон прекрасно знает и чувствует власть.
— И что же? — поторопил политолога богослов.
— Извечное болото порождает у представителей нашей власти необоснованное высокомерие: им начинает казаться, что они это болото и создали, они им управляют, они решают, кого туда погружать, а с кем повременить. Но и они там исчезнут рано или поздно. Раздастся только чахлый хлюп, и снова тишина…
— Жуть какая… — должен был бы сказать батюшка, но, к нашему удивлению, эту фразу произнес астрофизик.
— Не жуть, — печально улыбнулся политолог. — А фундамент нашей жизни. Политической, по крайне мере. Увы, фундаментом является болото, но что уж теперь хныкать. А вы все головы ломаете: почему власть демонстративно не замечает ничего, кроме самой себя? И ни с чем, кроме себя, не желает иметь дела? Потому что она знает: поворотные события и яростные споры, безудержная деятельность и бурные потоки идей неизменно приводят к политическому сну. В нем возможны кошмары, бред, учащенное сердцебиение, сладкие видения реформ и перемен, но все это сон, всегда сон, сон и сон…
Политолог затосковал. Мы тоже.
— Сон или все-таки болото? — уныло поинтересовался отец Паисий. — Или сон в болоте?
Политолог тяжело вздохнул.
— Отсюда нежелание всех, кто находится при власти, принимать решения. Даже, я бы сказал, страх прикасаться к чему-либо, что требует решения. Потому что оно мистическим образом может утянуть за собой — и тогда ты окажешься на дне болота раньше положенного срока.
— Безнадега какая, — судя по голосу, даже психолог, настроенный конфликтно, был впечатлен и расстроен. — Вы диссидент? — поинтересовался он у политолога. Богослов отодвинулся от него и придвинулся к опечаленному батюшке.
— Я всего лишь аналитик, — насупился политолог. Поглядев в кофейную чашечку, он поспешно добавил: — Все это давно описано в учебниках! — соврал он и умолк.
— Что вы там рассматриваете?! — горестно простонал отец Паисий. — Болото, что ли, заприметили? — и батюшка обратился к нам: — Вот верно сказано: во многой мудрости много печали. А тут еще жутче: чем больше вы мне поясняете да разъясняете, тем меньше я понимаю! А печаль при этом прибывает! Вот что вы со мной делаете.
Кого именно обвинял батюшка, было непонятно. Да уже и неважно, если говорить честно. Важно, что замечание его было применимо ко всем присутствующим, и мы оценили деликатность его критики, поданной в виде самокритики.
— Я категорически против всего, что сейчас высказал, — вдруг заявил политолог ровно тем же тоном, каким просвещал нас. — Вычеркиваем!
Едва политолог потребовал вычеркнуть свои слова, я вспомнил его биографию, его Curriculum vitae (я получил ее среди биографий ученых, претендовавших на членство в нашей исследовательской группе): буйный молодой активист, при первой встрече с представителями правоохранительных органов он изменил свою позицию и скорректировал мировоззрение. Отрекся письменно, прекратил активность и стал политаналитиком. В своих текстах он никоим образом не задевал власть; правда, то здесь, то там мелькала издевательская ухмылка, но за нее нельзя было подвергнуть репрессиям: многозначительно ухмыляться нам все еще позволялось.
А в нашей компании он разошелся, амбиции разгорелись, самолюбие потеснило страх: нечто давно погребенное воскресила в нем история Натана, и он наговорил с три крамольных короба. Сейчас он приходил в себя, вернее, возвращался к себе — осторожному и напуганному.
Я ничего не ответил политологу, хотя мне было что сказать. Например, что мы не в детском саду, и потому я не намерен прощать, когда ученый отказывается от своих слов сразу же, после их произнесения. Мы же не прощаем этого Натану!
Политолог понял, что разоблачен дважды (мы рассекретили его волю к власти и трусость, ведь эти качества так часто сопровождают друг друга!), но вид при этом продолжал иметь самый наируководящий. Он вновь прикинулся беззаветным аналитиком, который весь свет разума направляет только на раскрытие тайны:
— Возвратимся к фактам. Пока приказ «остановить Натана!» путешествовал по коридорам власти, никто и пальцем не шевельнул в этом направлении. Влияние, а главное, парадоксальный авторитет Натана, так и не попытались отобрать и даже оспорить. Ведь засекреченные официальные документы гласили, что этот «законспирированный государственный деятель предпринимает шаги по дискредитации оппозиции». Недавнее выступление Натана на Демократическом Собрании вроде бы отвечало этим задачам. Потому вас не должно удивлять, что кощунственное распоряжение Натана, прозвучавшее на следующий день, было исполнено.
Только правда! Только труп!
В десять часов утра в Мавзолей Ленина внесли истлевший труп Иосифа Сталина. Товарищи по партии снова были вместе.
— Никаких приукрашиваний! Никаких восстановлений! — требовал Натан. — Только правда! Только труп!
Решимость Эйпельбаума внушала ужас, и он распространился по стране. В центр державы был помещен разложившийся мертвец и лег рядом с бережно хранимым трупом старшего товарища. Россию охватило оцепеняющее торжество.
В этот день тоскующего брата Натана покусали два бульдога, и он сидел в своем кабинете, занимаясь самолечением — то есть, оказывая сам себе профессиональную помощь. За дверью лаборатории раздавалось кровожадное урчание…
Пока Иван Петрович лечился и бранился, даже самые недалекие представители правящих кругов поняли, что Эйпельбаум занимается их юродствующим разоблачением. Но «круги» уже томились в политическом тупике: вместе с ниспровержением Натана пришлось бы ниспровергать все, что он предъявил как мечту и цель. То есть самим качнуть пресловутый маятник в сторону демократии и либерализма. И даже умерить казнокрадство, о чем невозможно было и думать без слез…
Единственной реакцией власти стало разрушение маятников по всей стране. Раздался треск и скрежет: Россия лишалась своих маятников.
Разрушение стало тревожным симптомом и трагическим символом.
Под прощальный скрежет рассыпающихся маятников Эйпельбаум почувствовал, что наступает последний акт его политической драмы.
Я говорю вам о святой войне
Натан проснулся ранним воскресным утром. В ночной сорочке и колпаке подошел к окну и вгляделся в наливающееся светом небо.
Задумчивый, возвращающийся из туалета Тугрик увидел проснувшегося Эйпельбаума. Енот почувствовал, что между Натаном и небосводом устанавливается нерушимая связь. Ему даже показалось, что с небес к Натану потянулся лазурный луч и над его лысеющей главою наконец-то воссиял нимб… Видение енота было мимолетным, но впечатление оставило на всю его маленькую жизнь…
Эйпельбаум произнес решительное «Пора!», сорвал с себя сорочку и бросил на пол ночной колпак. Обнажившись до хлопковых синих трусов с гульфиком, Натан начал облачаться в военную форму. Енот готов был поклясться: вечером мундира в спальне не было. Рациональный до мозга косточек Тугрик начинал верить в чудеса…
На глазах енота Эйпельбаум становился генерал-лейтенантом. Звездочки грозно сияли на его погонах. Натан приблизился к зеркалу, окинул себя суровым военным взором, и, щелкнув сапогами, повернулся к еноту:
— В такой тяжелый для родины час ты все еще штатский? — спросил он с укором.
Тугрик вытянулся по струнке, отдал честь Натану и посмотрел на него преданным взглядом начинающего военного.
— Произвожу тебя в мои адъютанты! — Натан положил руку в белоснежной перчатке на плечо енота. — Ты получаешь звание подполковника.
— Служу России! — вскричал Тугрик и бросился к шкафу, чтобы достать детскую военную форму, заблаговременно приобретенную им в «Детском мире».
Через полчаса Натан по-военному лаконично объявил на своем ютьюб-канале о самовозведении в чин генерал-лейтенанта. Так велико было доверие к Эйпельбауму, так высоки общественные ожидания, что все с надеждой и восторгом приняли преображение Натана в защитника родины. Многие изумились, почему этого не случилось раньше. Заявление вызвало тысячи восхищенных комментариев, преимущественно от женщин. «Видимо, они особенно нуждаются в защите», — сочувственно пробормотал енот.
Для окончательного пленения аудитории Тугрик сделал селфи с Натаном и подписал его крупными благоговейными буквами: «МОЙ ГЕНЕРАЛ!» Десятки тысяч лайков обрушились на историческое фото…
Со страхом и восхищением енот наблюдал за преображением Эйпельбаума: по спальне вышагивал решительный и немногословный военачальник. «Непростые решения, — тихо чеканил он. — Нам предстоят непростые решения…»
— Что я намерен спасти, Тугрик? — спросил Натан, остановившись у двери.
— Россию! — поспешно ответил енот. Натан покачал головой. — Свободу! — воскликнул Тугрик, и снова не угадал. — Надежду? Остроумие? Радость?
С неспешной надменностью Натан смахивал пылинки с эполетов.
— Мгновения, которые ускользают от меня, от вас, от всех нас? А! — хлопнул себя по лбу лапкой Тугрик. — Гармонию! Это ж был мой первый тост на кухне!
Натан прекратил очищение мундира и приблизился к еноту. Озаренный исходящей от Эйпельбаума истиной, енот пролепетал:
— Мы — клавиши, к которым прикасаются пальцы Бога! Какую мелодию он сможет извлечь из нас, исковерканных?! Мы поможем Ему! Да? Мы починим клавиши! Верно?
Натан на шаг отошел от Тугрика, критически оглядел его (тот испуганно приосанился, что, надо сказать, далось ему непросто), и произнес с отеческим осуждением:
— Ты слишком велеречив для солдата. Приучайся к ответам точным и кратким. Приучай свою душу к определенности — военная форма в этом тебе поможет. Не чувствуешь?
Тугрик так и не понял, угадал ли он тайный мотив Натана. А Эйпельбаум обретал все большую суровость; он молча приложил руку к фуражке, и Тугрик сделал то же самое.
Так и стояли они, отдавая честь друг другу, и енот чувствовал: на скромной кухне вершится история.
«Люстра прозрения» закачалась, приветствуя милитаристский период в жизни Натана и енота.
Примечание редакции: Честь была отдана енотом с такой страстью, что он оцарапал себе левый висок. Ведь Тугрик был левшой.
P.S. Это была первая боевая рана енота.
Документируем, описываем, опечатываем
Никто, кроме Тугрика, и ухом не повел, когда Натан вышел на улицу, нашептывая «ать-два…», и властной генеральской походкой направился к марширующему по тротуару взводу солдат.
— Куда следуем, капитан? — хмуро, но по-отечески осведомился Натан у молодого военного, возглавлявшего взвод.
— Здравия желаю, товарищ генерал! — вытянулся тот по струнке и вдруг заулыбался неофициально и задушевно: он узнал Натана.
— Что так смотрите, капитан? — вынырнул из-за генеральской спины адъютант Турик и надменно поинтересовался. — Изумлены?
Капитан быстро оценил обстановку и отрапортовал:
— Никак нет! Рад! Только что видел вас на ютьюбе: мне бойцы предъявили запись! — он указал на солдат, которые глядели на Эйпельбаума уважительно и с опаской.
— Так куда маршируем, капитан? — повторил енот вопрос Натана.
— На обед! — гаркнул тот; Тугрик, стоявший у левой ноги генерала, поморщился и потер ушки. — С учений в часть! — и капитан выпятил грудь таким колесом, что его, при желании, можно было вставить в телегу.
Тугрику показалось, что во всех словах и жестах капитана сквозит усмешка: он будто играл в солдафона, готового на все услуги, жаждущего погибнуть за веру, царя, отечество, а теперь — и за генерала Эйпельбаума.
Читать бесплатно другие книги:
