НАТАН. Расследование в шести картинах Соломонов Артур

Слово христианина в защиту войны

В грозный и тихий предвоенный вечер Натан вышел в прямой эфир на своем ютьюб-канале. Теперь за Эйпельбаумом наблюдали, теперь его обожали, теперь от него ждали великих слов и дел двадцать четыре миллиона подписчиков: утренние заявления и фотографии не остались без грандиозных последствий.

Енот создал мощный видеоэффект: над головой Эйпельбаума сияла — то тревожно-красным, то умиротворяюще-зеленым — изогнутая полумесяцем строка: «Слово христианина в защиту войны».

Натан отнесся к видеоэффекту критически. Тугрик свою идею без труда отстоял:

— Так надежнее, Натан Аронович, поверьте.

Эйпельбаум дал сигнал к началу эфира. Енот, благоговея, приступил к трансляции.

— Есть ли в нашем народе что-то более выстраданное, политое большей кровью, чем ненависть к войне? — спросил генерал Эйпельбаум. — Мне горько от того, что именно эта ненависть заставляет нас начать войну. Ради мира, ради счастья и справедливости мы должны войну не начать (о, если бы!), мы вынуждены простыми и внятными военными средствами обозначить то, что уже давно происходит. Это уже случилось в пространстве идей, символов и эмоций. Оружие наивно, оно честно и искренно, и потому только оно может помочь установить порядок в мире хаоса и лицемерия.

— Только оно?! — не спросил, а трагически воскликнул Тугрик.

— Только. Многие помнят, — продолжил генерал, — как я, в свою бытность Натаном Самоварцем, предавал анафеме глобализм и пацифизм. Но проклинать и сокрушаться больше нет смысла: нашему горю не помочь словами и слезами. Само время требует от нас военной операции — полномасштабной, игнорирующей вопли международного сообщества. Мы должны нарушить границы для того, чтобы восстановить их. Мы вынуждены начать войну во имя мира.

— Неужели… — заламывал лапки енот, — неужели без войны не обойтись?

— Я жду ее. И требую героев, — Натан снял фуражку и положил перед собой: на ней сияли звезда и крест. — Момент мирного решения упущен навсегда. Кто этого не понимает — военный преступник.

Тугрик в отчаянии закрыл ушки лапками. Натан настойчиво, но мягко отодвинул лапки от ушей енота:

— Клянусь тебе и нации: я не оставлю нашу армию, пока мы не одержим победу.

— Над кем? — тихо спросил Тугрик, но было очевидно, что он знает, трагически знает ответ.

— Над всеми, кто не дает нам жить своим умом и духом. А это десятки государств, мой Тугрик, — с мрачной твердостью заявил Натан, и количество зрителей подскочило на восемнадцать тысяч.

— Я с вами, мой генерал, — подрагивающей лапкой енот отдал честь Эйпельбауму, и сотни комментариев, одобряющих решение Тугрика, обрушились на канал Натана.

— Я знал, — приобнял Натан енота. — И обещаю, что не буду щадить ни себя, ни тебя. Никого. Я рад, что ты, Тугрик, станешь одним из тех, кто возьмет на себя кровавую работу по очищению от скверны страны и мира. Такие воины, как ты, пребудут подле Бога, когда установится его Царство. Ведь настанет час, и спросит Господь у тех, кто уклонялся от святой войны: что делал ты, когда горела твоя земля? Трусы лицемерно ответят: я исполнял волю Твою, я исполнял закон любви. И нахмурит брови Господь: «Кому ты лжешь, человек? Кому пытаешься трусость выдать за любовь, а предательство — за милосердие? Посмотри на океан — это слезы детей и женщин, которые пролились, потому что ты не защитил их. Посмотри на багровый, бесконечный закат на Западе — это окрасила небо кровь тех, кто не дождался твоей помощи».

Величественная, страшная пауза грянула на всю Россию.

Тугрик вжал голову в плечи, но взгляд его при этом полыхал отвагой: объятый трепетом енот на глазах зрителей превращался в героя грядущей войны. Зрители видели: Тугрик все еще испытывает страх, но он никогда уже не станет «выдавать трусость за любовь, а предательство — за милосердие». Это пленило фолловеров, испытывавших столь же сложный сплав чувств: страх за свою маленькую жизнь, сливаясь с тревогой за судьбу большой страны, порождал бесстрашие. («Парадоксы — вот что всегда отличало и выручало нашу землю и наших людей», — примечание богослова).

— И безусловно, — возвещал Натан, — нам придется упразднить совесть, во имя главного, во имя большего, чем мы сами. Нам придется закрыть глаза на то, что может быть названо преступлением — но только на время войны. Когда мы ее закончим, мы возродим нашу совесть, и как же она засияет! А сейчас…

— Упраздняем совесть, нам не оставили выбора… — печально резюмировал енот, и Натан вздохнул, как вздыхает человек, покоряющийся высшей воле.

Министр обороны, которому подчиненные прислали ссылку на прямую трансляцию, гневно плевал в ноутбук, орошая внезапного и могучего конкурента. Он проклинал себя за малодушное поведение в кремлевской бане: вспоминал, как отделывался кряхтением и закутывался в простыню… А надо было просто пристрелить скомороха! Или пальнуть в него еще раньше, когда он в шапке Мономаха сновал по Кремлю и портил всем настроение. Но пули остались невыпущенными. Они тосковали по своему предназначению, и министр поклялся помочь им его исполнить.

А генерал Эйпельбаум продолжал свою проповедь, усиливающую обороноспособность и упраздняющую совесть.

— И закроют лица предатели и подлецы, не силах видеть кровавые плоды своего предательства и трусости, — продолжал Натан, — и проклянет Господь всех, кто решил, что нет ни эллина, ни иудея. Всех, кто позволил орде врагов нарушить наши границы — реальные и символические, опозорить наших жен и переплавить души наших детей на западный лад. И низвергнет Господь всех, уклонившихся от последней битвы. Под ликующий хор невинных жертв сойдут они в ад и останутся там навеки…

Захлебываясь водой и гневом, минуя граненые стаканы, пил министр прямо из графина. Позади, за роскошным креслом стоял щуплый адъютант. Будучи человеком простым, но догадливым, адъютант высказал то, о чем думал министр:

— Наш последний аргумент украл, засранец! — увы, он произнес слова, эквивалентные словам «украл» и «засранец».

Министр поперхнулся и в ярости разбил графин о стену, вызвав временный паралич щуплого адъютанта.

— Мы окружены врагами, которые жаждут нашей смерти, — продолжал Натан. — Как минимум, духовной смерти. Это тяжко сознавать. Но лучше видеть жестокую правду, чем пасть жертвой прекраснодушной либеральной слепоты.

— Вот эта слепота… — торопливо зашептал Тугрик. — Эти враги внутри страны… Я каждый день вижу их тайный оскал, их презрение к нашим победам, их страх перед нашей силой, как будто это враждебная им сила! Как такое может быть, генерал?!

— Уникальное российское явление, — согласился с енотом Натан. — Либеральная элита, отрицающая ценности, традиции и саму страну. Элита, страшащаяся своего народа больше, чем захвата России иноземцами.

— Да, да! — заполошно поддержал енот. — Они подтачивают наши символы, очерняют нашу историю, нашу власть, нашу армию…

— Ты попал в самое сердце моих дум, Тугрик. Ведь часть меня принадлежит либералам, и я намерен сегодня же эту часть от себя отсечь. Либералы считают, что пацифистами должны быть только мы! Если оружие вызывает у них отвращение, то только наше оружие! С бьющимся от радости сердцем узнают они, что у наших границ толпятся армии врага! О, благородный, о добрый, о нежный Запад! Разве его танки страшны? Разве его бомбы смертоносны? Нет! Это свойство только нашего оружия! Потому и кричат они, ослепленные: «Подводите свои армии ближе, еще ближе! В Москву, в Москву, в Москву! Сделайте ее поскорей Парижем или на худой конец Брюсселем! Чтоб нам не пришлось искать Париж в Париже, воздвигните его прямо тут! Пусть бледную копию Парижа, но только не Москву, избавьте нас от нее…» Что же случилось с ними, Тугрик, что же их настигло? — с прискорбием обратился Натан к еноту. — Слепота? Глупость? Предательство?

— Проклятая либерасня! — не сдержав ярости, воскликнул енот.

— Я знаю их мечту, — Натан смотрел не на енота, а в души миллионов зрителей. — Войска «цивилизации», войска «просвещенной» Европы с маршем, под духовой оркестр входят в Москву и устраивают парад на Красной площади. Но либералы просчитались. Глубоко и страшно просчитались.

* * *

Маршал помчался к начальнику президентской администрации, и они отдали приказ военным: задержать Натана немедленно. Ведь именно военных должно было оскорбить самозванство Натана. Ближе всего к местонахождению Натана дислоцировался взвод, который Эйпельбаум приветствовал сегодня утром. Получив приказ задержать Натана Эйпельбаума, молодой капитан нахмурился и впервые в жизни закурил…

А Натан уже выступал на главном вечернем телешоу в ГЛАИСТе. Он стал трагически серьезен, и только сейчас все заметили его пугающее сходство с библейскими пророками. Тележурналисты почувствовали, как ворвался в студию обжигающий ветер иудейской пустыни.

— Мой народ, — тихо, властно и горько заговорил Натан, — имеет право на свою долю власти в управлении планетой. Не бледнейте, я говорю о русском народе. Мы, русские, слишком долго притворялись, что эта власть нам не нужна, вели гибридные войны, порой выступали под чужими знаменами, отстаивая наши интересы с неуместным стыдом. Мне горько вспоминать об этом. Я вот-вот возглавлю страну, — на этих словах глаза журналиста Арсения расширились, и закрыть их он уже не смог до конца передачи. — Что станет моим первым историческим шагом на этом священном посту? Мы оккупируем все бывшие республики Советского Союза, а потом двинем войска в Восточную Европу. На границе Запада мы остановимся: чужого нам не надо.

— Вы серьезно? — задал самый глупый из возможных вопросов боец информационного фронта.

— Разве с таким шутят? Это совершенно естественное развитие всех наших идей, всего их благородного комплекса. Только слепой не видит, что наше счастье и несчастье, наша эйфория, которая на самом деле энтропия, наша жадность в альянсе с ленью, тупость в союзе с невежеством и ликующее непонимание, кто мы и чего хотим, приведут к войне. За что вы меня полюбили? За правду, не так ли? — инфовоин неуверенно кивнул. — Так вот она, наша с вами правда: впереди война. Мы должны освободить не только себя, но и наших друзей. Тех друзей, которые в помрачении своем считают себя нашими врагами. Всех наших братьев-славян освободить от себя ложных и вернуть к себе истинным. Всех! Начиная с украинцев и заканчивая поляками. Только даровав свободу нашим братьям, мы освободимся сами. Потому что свобода есть полное подчинение своей исторической миссии.

Енот вдруг подпрыгнул, вцепился в лацканы пиджака Арсения, и, согнув спину дугой, рявкнул в камеру:

— Ну что, мои кровавые собратья? Все для фронта, все для победы?

Выступление генерала Эйпельбаума и бравого енота было прервано рекламным блоком. По экрану поплыли пиццы и пельмени, пленительные виды Крыма и выгодные телефонные тарифы. Но население — даже под воздействием пицц и пельменей — уже не могло забыть о грозных пророчествах Натана Эйпельбаума.

Арсений поскакал в гримерку — выжимать пропотевшую рубашку и просить у коллег помощи в закрытии глаз. Тем временем в студию ворвался взвод во главе с озадаченным капитаном. Растерянное выражение его лица так пленительно дисгармонировало с военной формой, что енот решил воспринимать молодого капитана как произведение искусства. Натан даже не повернулся в сторону взвода и его предводителя. Тугрик мягко потянул Эйпельбаума за рукав, глазками указывая на ворвавшихся в студию солдат.

— Сынок! Как скоро! — поприветствовал Натан капитана, а тот, стараясь быть суровым, отчеканил, что получил приказ «арестовать гражданина Эйпельбаума Н. А.». Он предъявил приказ Натану, но тот отказался даже взглянуть на него, не то что взять в руки.

Тугрик воинственно заворчал, приподняв дрожащие белые усы и обнажив грозные желтоватые резцы.

— Арестовать? — Натан задумался, словно принимал решение: что принесет ему тюрьма, и не пора ли уже туда отправиться?

(«Видите! — торжествующе вскричал политолог. — Даже заключение Натан рассматривает с позиций усиления влияния и воли к власти! Помните, о чем я говорил в самом начале? Все подтверждается! Это политическое животное в чистом виде! Похлеще енота!»

Мы согласились с ликующим коллегой, но потребовали больше не прерывать повествование, хотя бы в столь драматичных местах).

Генерал Эйпельбаум поднялся с места — неспешно, решительно, сурово. Звякнули друг о дружку ордена, засияли под софитами погоны.

— Отставить! — прогремел приказ генерала Эйпельбаума. Капитан отшатнулся, отшатнулся и взвод. Ощетинившись, Тугрик встал на пути захватчиков и зашипел:

— Готов умереть за вас, мой генерал!

Взвод сделал два шага назад. Арсений, не успев надеть рубашку, вернулся в студию полуобнаженным. Он застыл, выпученными глазами наблюдая эпохальную сцену: генерал Эйпельбаум, которого защищает верный енот, противостоит вооруженным солдатам. Арсений чувствовал: капитан и его бойцы находятся на грани капитуляции.

— Служите Родине, а не начальству, юноша! — Натан положил мужественную руку на трепещущее капитанское плечо. — И с каких это пор мы, военные, занимаемся арестами?

Капитан помотрел на приказ с отвращением: в глазах сверкнуло желание скомкать жалкую бумажонку. Натан перешел на «ты»:

— Посмотри! — указал Эйпельбаум на Тугрика рукой в белоснежной перчатке: — Даже животное понимает, где правда. Ты что, намерен оказаться ниже енота? Тебе зачем дана голова? Зачем тебе сердце? Считаешь все это лишним, капитан?

— Никогда не считал! — пылко ответил тот.

— Но не знал, как их использовать, да? — вступил в разговор Тугрик. — Как быть с головой и сердцем, пока ты в этой форме? Не заложить ли в ломбард до лучших времен? Да? — спросил он, коснувшись хвостом офицерского бедра.

— Полегче, Тугрик, — приказал Натан, глядя на капитана, под фуражкой которого мчался вихрь страхов и сомнений.

— Сынок! — не стесняясь патетики, енот вознес к капитану лапки. — А вдруг именно ты призван остановить этот кровавый цирк, а не продолжать его в угоду своим тупым и жадным господам?

Натан указал еноту место за своей спиной, но адъютант не подчинился: сделал вид, что занят очищением хвоста. Натан повторил молчаливый приказ, и енот хмуро повиновался.

Так проникновенны были слова Эйпельбаума, так значителен был его вид, так убедительны фальшивые погоны и поддельные ордена, так внушительна военная выправка и так инфернален грозный, выглядывающий из-за правой ноги Эйпельбаума Тугрик, что капитан отдал честь своему новому генералу.

— Арест отменяется, — скомандовал он, и солдаты отступили еще на два шага. Опустили оружие.

— Мы заявимся на Всероссийский Конгресс Деятелей Культуры? — напомнил енот Эйпельбауму, высовываясь из-за его спины и зачем-то подмигивая капитану. — Или уже не туда, а куда-нибудь повыше?

— Туда! — приказал Натан и обратился к капитану. — Сопроводишь нас?

Тот не смог скрыть удивления, поскольку решимость Эйпельбаума предполагала более кардинальные шаги: например, захват органов власти.

— Думал, я призову тебя к революции? — усмехнулся Натан. — Именно это сейчас и происходит. Только я не желаю проливать ни капли крови. И не пролью. Потому что кровь в начале перемен — очень плохая примета.

Тугрик глухо заворчал: похоже, в «вопросе крови» они с Натаном так и остались оппонентами.

Музы и танки

Конгресс проходил в Зале искусств в центре Москвы, около метро «Баррикадная», в уютно-пафосном переулке. Деятели культуры ожидали Эйпельбаума, чтобы наладить контакт с влиятельным политиком. Запланированная встреча должна была состояться два часа назад, и художники, отчаявшись увидеть Эйпельбаума, переместились в банкетный зал на первом этаже.

Творцы успели поглотить немало блюд и спиртных напитков, когда писатель из Таганрога включил ГЛАИСТ на большом телевизоре, висящем над столами. Такое было у писателя пристрастие: он уже не мог жить без информационного яда.

Стук ножей и вилок о тарелки прекратился: затаив дыхание и прервав банкет (некоторые с перепугу приостановили даже процесс пищеварения), внимали творцы военному призыву Эйпельбаума.

Подобно кроличьей стайке, завороженно смотрели они на генерала-удава, и не заметили, как один из них, видавший многие виды, побежал искать ближайшее бомбоубежище.

Не ускользнула от чутких художников уверенность Натана в скором приходе к власти. Знаменитый дирижер посетовал, что запланированная встреча не состоится, и тут председателю конгресса, известному писателю с огромной бородавкой на лбу, пришло на мобильный сообщение от енота: «Генерал Эйпельбаум прибудет через полчаса. Личному художественному составу не расходиться!»

Председатель с видом невозмутимым объявил о скором пришествии Эйпельбаума.

Мгновенно протрезвев от потрясающей вести, деятели культуры стали совещаться: как отнестись к Натану, который вот-вот ворвется в банкетный зал? Это мятежник или новый правитель? А ежели он сегодня мятежник, а завтра правитель? Такие случаи уже бывали. Что делать: выказать готовность или отвергнуть с порога?

Знаменитый дирижер сломал свою палочку о спину скрипача, который предложил «отвергнуть Натана с порога». Спина отозвалась пронзительной болью, и скрипач одумался.

«Что ж за муки в так замечательно начавшийся вечер?» — чарующим басом простонал прославленный артист из Санкт-Петербурга. Деятели культуры тоскливо оглядели уставленные яствами столы: они больше не радовали творческие взоры.

— Будущее всех стран непредсказуемо, — назидательно заявил председатель конгресса. — Но есть в мире чемпион по непредсказуемости будущего. Это Россия.

Выразив мысль, председатель степенно замолчал.

— И? — нетерпеливо обратился к председателю самый молодой делегат конгресса, пятидесятилетний скульптор-неврастеник. — Что вы хотели этим сказать? Расшифруйте, пожалуйста!

Председатель усмехнулся, и тревожная дискуссия продолжилась.

Предстоящий приезд Натана не пугал Председателя. Он чувствовал, что вот-вот будет востребован его могучий опыт взаимодействия с советской властью, и потому на глазах становился все значительнее, хотя, казалось, прогресс в этом направлении был уже невозможен. Он с усмешкой наблюдал за паникующими коллегами, презрительно именуя их «калачами нетертыми». Он несколько минут с презрением наблюдал за паникой «непоротых поколений» и наконец произнес сквозь поглощаемый бутерброд с семгой:

— Мы пролавируем между восторгом и негодованием.

И замолчал уже непоколебимо. Лишь семга тревожила покой его онемевшего рта. А в беспокойных ртах молодых художников погибло множество зубочисток, пока они вырабатывали коллективное отношение к грядущему Натану, который уже мчался на военном грузовике к зданию Конгресса.

Когда орденоносный Эйпельбаум переступил порог банкетного зала, а следом за ним ворвался взвод солдат и степенно вышагивающий на задних лапках адъютант его превосходительства Тугрик, деятели культуры, не сговариваясь, а повинуясь исключительно художественному инстинкту, поднялись со своих мест. Хористы из Семипалатинска отдали честь Натану. Пока только они.

Натан, у которого разыгралось воображение, отчего-то почувствовал себя белым генералом в изгнании, и так ему стало горько, что он потребовал немедленно налить ему водки. Четыре угодливых руки протиснулись к рюмочкам, и было налито Натану четыре порции. Эйпельбаум поморщился, а тюменский живописец подобострастно прошептал: «Презирает он ваше подобострастие». Натан, с печалью глядя на севрюгу с хреном, произнес: «Ничего, я свыкся с хлипкостью гражданских».

И поднял рюмку.

— За Россию. Пока она в обвале, пьем, не чокаясь. Следующий тост — за возрождение.

Адъютант Тугрик присоединился к тосту, с мрачным любопытством оглядывая культурное собрание.

Выпили все.

Эйпельбаум сообщил, что измотан выступлением на телевидении и подавлением военного мятежа, потому о грядущем историческом периоде и сверхзадачах русской культуры художникам расскажет его правая рука, его бессменный адъютант — Тугрик.

Дважды просить енота не пришлось. Он вскочил на центральный стол, окруженный маленькими столиками, за которыми умирали — кто от страха, кто от восторга — члены конгресса. Енот живописно облокотился на масштабную вазу, в которой алела селедка под шубой. Взволнованный, обратился он к деятелям культуры:

— Многоуважаемые работники смычка, пера и кистей! Вихрь перемен несется к нам неумолимо. А вот человек, который мчится на самой вершине вихря! — Тугрик лапкой указал на Эйпельбаума. — Позвольте мне сделать предсказание?

— Предсказывайте, дорогой! — крикнула очарованная тульская поэтесса.

— Я знаю, чем закончится этот вечер: вы принесете клятву верности генералу Эйпельбауму. Все. Без единого творческого исключения.

Деятели культуры ответили настороженным молчанием. Лишь председатель крякнул в полной тишине.

* * *

Наконец-то стало очевидно даже слепому, даже и мертвому, что Натан магически неостановим, и единственная возможность прекратить его катастрофический триумф — вмешательство первого лица государства.

Когда кабинет министров в полном составе с нижайшей просьбой явился к первому лицу, оно обучало бальным танцам юных танцовщиц. Глава государства занимался сразу всем и круглосуточно, поскольку уже невозможно было доверить никому и ничего. Бросив усталый взгляд на просителей, не переставая демонстрировать ученицам разнообразные позиции, он на лету изучил докладную о дерзновенном и кощунственном Натане Эйпельбауме.

— Остановите его, идиоты! — приказал он, с раздражением прерывая пти-батман.

— Мы пытались… — склонив головы, произнесли министры. — А он только силищей наливается…

Тогда глава государства набросал на гербовой бумаге великолепный план захвата Эйпельбаума и назначил ответственного. При этом он сделал несколько пируэтов; не все ученицы смогли их повторить.

Потрясенные министры вышли из кабинета.

Занятия продолжились с удвоенной силой.

* * *

Енот вдохновенно соблазнял творцов. Натан с гордостью отметил, что гималайское четвероногое знает толк в душевных изгибах деятелей русской культуры.

— Мы вступаем в исторический период настолько величественный и суровый, что не можем допустить разногласий в наших рядах. Давайте договоримся сразу. Когда мы с генералом Эйпельбаумом направим Россию по великому историческому пути, среди нас не должно остаться никого, кто верил бы химерам свободы слова и свободы совести.

Председатель величественно замер. Замер и банкетный зал.

— Кто как дурак молится на эти свободы — вон из банкетного зала! — рявкнул енот. — И вон из искусства!

Мастера культуры затаили дыхание. Массивная фиолетовая муха, насытившись вишневым вареньем, с тяжелым жужжанием взлетела над столом и стала лениво биться в окно.

— Художник, который стремится не только к своей свободе, но и к свободе общества — глупец, не так ли? — спросил Тугрик, делая нетерпеливые жесты лапкой, чтобы творцы отвлеклись от мухи и сосредоточились на нем. — Вам что?! Вам нужно, чтобы сто сорок миллионов раскрыли рты и стали изъясняться на все лады и темы? Кто тогда станет слушать вас? Разве инстинкт самосохранения не обязывает вас поучаствовать в затыкании слишком болтливых ртов. А других ртов сейчас почти не осталось. Долой свободу слова! — возопил енот и, как грозное оружие, схватил двумя лапками гигантскую деревянную ложку, расписанную в хохломском стиле. Прицелившись, Тугрик вонзил ложку в салатницу с винегретом и начал с яростью наносить удары по свекольно-картофельной массе, изображая, сколь решительно он собирается прикончить свободу слова. На ошарашенных художников, сидевших поблизости от винегрета, попали частицы тертой свеклы; смахнуть ее они не осмеливались. Енот же остался совершенно чист, и, потеряв интерес к поверженному винегрету, потянулся к селедке под шубой, которую принялся с упоением поедать.

— Простите, изголодался, — обратился Тугрик к творцам. Мордочка его, измазанная майонезом, внушала уважение.

Пока Тугрик, радостно урча, поглощал селедку вместе с шубой, высказанная им истина овладевала сердцами художников. Но не всеми. Из зала с гневом и грохотом вышли три старика и одна дама. Заметался у дверей бледный поэт, переступая и заступая за порог, но наконец и он покинул собрание.

— Очищение свершилось, — удовлетворенно произнес Тугрик, утирая лапкой усы. — Итак. Настоящему искусству нужна империя и нужен император. Искусство, возникшее при демократии, ничтожно по сравнению с тем, которое вызревает, когда рядом — свободная тирания. Генерал Эйпельбаум готов вам такую тиранию обеспечить.

Раздались первые аплодисменты, пока еще робкие и нестойкие, но енот предчувствовал в них грядущую бурю оваций.

— Сравните великое искусство, расцветшее в империях, и то, которое произросло в свободном, — енот от души выругался, — мире. В Европе и США готовы выслушать и лягушку, и чушку, да любую неведому зверушку, которая объявит себя художником. Вы что? Я повторяю свой вопрос: вы что, хотите, чтобы правом голоса обладали все? Особенно молодые творцы?

Раздались возмущенные голоса старых мастеров. Но енот развеял их сомнения, орудуя хохломской ложкой как маршальским жезлом: он указывал путь, он вел за собой.

— Все, кто сейчас здесь, с нами, кто наш, может быть спокоен! Расслабьте чресла в креслах! — светло улыбнулся Тугрик, и художники последовали его рекомендации. — Помните о главном: мы создадим закрытое общество, без всяких там иностранных писателей, режиссеров и музыкантов. Публика будет преданно любить вас и только вас, потому что посторонних мы просто не пустим! Как не пустим и гнилых либералов, потому что они еще более посторонние, чем иностранцы!

— Он дело говорит! — вскричал массовик-затейник из Кургана, прокравшийся на конгресс не вполне законным способом. Сейчас он ликовал: заседание оказалось воистину историческим.

— Империи нужны великие художники, — возвещал енот. — А это — вы! Что я предлагаю? Подчинитесь только одному монарху и тирану, — он снова указал на Эйпельбаума. — Во всем остальном вам будет полная свобода. Только около трона мы запретим высказываться и размахивать руками. Около трона надо шептать «ура», а руки держать на обозрении охраны. Все остальное мы вам позволим.

— Договорились, — поспешно согласился председатель конгресса, в голове которого созрел план возможного отступления: если все это окажется маниловщиной и Натан не станет монархом, деятели культуры объяснят полиции и общественности, что в этот вечер им пришлось подчиниться грубой силе. Вон сколько вооруженных солдат пришло, смотреть страшно. Председатель отрезал кусок говяжьего языка и отправил в свой многоопытный рот.

— Но вот и первый парадокс, — енот обвел творцов озорным взглядом. — Трон вездесущ. А потому задеть честь императора так же легко, как вдохнуть и выдохнуть. Но не печальтесь! С каждым случаем неповиновения мы будем разбираться досконально и коллективно! Мы создадим специальную комиссию, в которую войдут многие из вас. Я уверен, ваши решения насчет творчества друг друга будут честны, суровы и государственны. Все это — согласитесь! — не такая уж высокая плата за возможность жить и творить в великой империи.

— Ничтожная плата! — воодушевлялся массовик-затейник из Кургана.

— Но это лишь половина вашего будущего художественного счастья. Вторая и главная часть заключается в экспансии русской культуры за проклятую границу.

Енот за время политической деятельности насобачился в работе с аудиторией: он сделал точную по продолжительности паузу, которую тут же заполнил ликующий вопль руководителя самого крупного в России оркестра:

— Господи! Дождались!

— Чего дождались-то? — недовольно буркнул недальновидный, но заслуженный барабанщик из Улан-Удэ. — Я, например, ничего такого не ждал! Я всегда барабанил без оглядки на власть. И намерен барабанить впредь.

Зал ахнул.

Сидящий рядом с провинциальным барабанщиком столичный скрипач (о спину которого недавно было сломана дирижерская палочка) поднялся с места и обратился к оскорбленному еноту:

— Пожалуйста, не подумайте, что у нас тут бунтовщик засел, — скрипач направил на барабанщика презрительный указательный палец. — Это склочный характер, только и всего.

— Чего-чего? — побагровел барабанщик.

— Видите? Ты ему слово, он тебе десять.

— Чего-чего-чего-чего?

— Видите? Ты ему «да», а он тебе…

— Нет! — и барабанщик с яростью треснул кулаком по столу. Куриная котлетка испуганно подпрыгнула на фарфоровой тарелке.

— Видите? Это все, что я хотел сообщить: мое, так сказать, нота бене, мое замечание на полях сделано, — и, совершенно не сообразно со своим замечанием, он принялся стыдить барабанщика: — Перед тобой будущий глава страны и его правая рука! Таких, как ты, первыми заткнут, и браво!

Скрипач с полупоклоном обратился к еноту:

— Прошу считать, что я подал заявление в Комиссию по особым случаям. А тут, я должен сказать, каждый случай, как на подбор, особый. Тут все нуждается в очистке. Этот, — скрипач указал на свирепого барабанщика, который с яростью разрывал ломтик ржаного хлеба, засовывал кусочки в рот и, не прожевывая, проглатывал, — только верхушка айсберга. Нашего, увы, неблагонадежного айсберга.

— Будьте снисходительней, — ласковым жестом енот попросил скрипача присесть. — Мозг каждого хомо сапиенса воспринимает истину с той скоростью, на которую способен. Время барабанщика еще не пришло. Но он наш, я это вижу, — и Тугрик внушительным и, вместе с тем, весьма уважительным тоном обратился к насупленному барабанщику: — Просто подумайте, дайте себе труд: разве не символично, что, заявив о скором восшествии на престол, генерал Эйпельбаум пришел к вам? К первым! Догадываетесь, почему? Ответ так прост! И ведь я уже дал вам подсказку! Ну? Эх! — енот разочарованно махнул левой лапкой на деятелей культуры. — После того как наш генерал восстановит СССР и включит в зону нашего влияния Восточную Европу, ему потребуется великая культурная экспансия. И она… Скажите же, мой генерал! Наш генерал! — Тугрик изящно преклонил колено подле блюда с золотистым жареным гусем. — Это слишком великая весть. Пусть она прозвучит из уст человека, избранного историей.

— Теперь вы понимаете, — обратился к художникам Натан, — Почему я попросил выступить его? Разве я найду такие слова? Я человек простой…

— Вы не простой! — крикнула поэтесса из Тулы.

— Спасибо, мадам! — послал Тугрик поэтессе воздушный поцелуй, и та, пожилая и полногрудая, заалела.

— Экспансия, о которой говорит мой адъютант, будет намного важнее военной, — возвестил, не поднимаясь, Натан.

— Вы, художники, призваны на эту войну первыми, — добавил енот.

В банкетном зале зазвенели возмущенные голоса. Три хмельных поэта, сидящие за одним столом, переглянулись и ринулись прочь из зала; за ними струйкой потекли хористы.

— А я предупреждал, — прогудел угрюмый барабанщик. — Будете слушать говорящих животных, все окажетесь в… — тут он, увы, употребил дурное слово.

— В жерле! — скорректировал барабанщика главный редактор ярославского издательства, худощавый и импозантный. — В самом жерле войны, о Господи…

— Да кто ж станет микроскопами забивать гвозди? — вскричал енот, пытаясь перекрыть художественный гвалт. — Вы тонкие существа, не забывайте! Вы вправляете мозги целой нации, вы духовные инженеры! Зачем же отправлять вас в атаку?! Зачем сажать вас в танки? Да сядьте вы, куда побежали! — крикнул он. — Вы призваны к иной войне. Но поскольку, — надул енот губки, — поскольку вы меня сейчас оскорбили, я умолкаю.

Зачерпнув прощальную ложку винегрета, енот спрыгнул на пол; не глядя на мастеров культуры, прошествовал меж стульями и сел за одинокий стол.

Натан укоризненно покачал головой, и мастерам культуры стало совестно. Поэт-песенник из Костромы и библиотекарь из Казани принялись ухаживать за енотом, накладывая ему лучшей еды и наливая самого отменного алкоголя. Енот принимал ухаживания с молчаливым достоинством.

Натан извинился, что будет говорить с места. Все взоры обратились к нему: теперь они были исполнены самых трепетных надежд.

— Культуре будет придан невиданный прежде статус: везде, где пройдут наши войска, следом пройдете вы — наши писатели, режиссеры и поэты. И ненависть врагов к нашей империи будет нейтрализована любовью ко всему, что есть вы. Любовью к нашему искусству и языку. Кто, как не деятели культуры, придумает тысячи способов овладеть иностранными умами? Танки наши на чужой территории, но и музы наши там же! Долго ли такая территория будет чужой? Это победоносное шествие, эту атаку на заграничные души возглавите вы. Конечно, вы будете бунтовать! Презирать армию и флот, церковь и трон — все, как положено истинным художникам!

— Мой генерал… — пролепетал Тугрик, снова привстав на одно колено; песенник и библиотекарь бережно поддерживали енота с двух сторон. — Трон?! Зачем же презирать ваш трон?! Мы обещали тиранию, не разочаровывайте…

— Да, просим, просим! — томно потребовала поэтесса, и Натан подумал, что впервые видит человека, подобного тульскому прянику.

Но генерал Эйпельбаум был неумолим.

— Достопочтенный енот не очень понимает, что такое современная тирания. Может, это и к лучшему, — с оскорбительной нежностью произнес Натан, и Тугрик впервые почувствовал сильнейшую обиду на Эйпельбаума. Он прихлопнул лапкой обнаглевшую муху, и обида исчезла. — Презирая армию и флот, трон и церковь вы тесно, тайно и любовно соприкоснетесь с теми, кто благодаря этому презрению увидит в вас союзника. Это и будут последние объятия любви, в которых задохнутся наши соседи.

Председатель конгресса поднялся с места и величаво зааплодировал. Казалось, торжествует даже его гигантская бородавка. Молодежь последовала примеру лидера, и теперь Натан вещал под гром оваций:

— Бунтующие вместе с вами, наши враги станут частью империи уже навсегда. Они займут в нашем несокрушимом государстве место фронды и оппозиции, и застынут в этом положении навеки.

— Как доисторическая муха в доисторическом янтаре! — вскричала поэтесса, и поспешно записала эту фразу в блокнотик, который был всегда при ней.

— Новые задачи! — ликовал енот, вскочив на центральный стол и приплясывая вокруг гуся: увлекаемый танцем Тугрика, он подпрыгивал на блюде. — Новая публика! Новые горизонты! Непокоренные русским словом пространства! Вы слышите? Они прямо сейчас взывают, требуют, молят! Пустые, бездуховные, омерзительно западные, тоскующие по нам… По вам! О, этот грохот бездуховности! Я слышу его на всех языках… Виват! Виват!

И тут случилось чудо. Фривольное, но истинное. Тугрик изогнулся, поднял вверх победоносный зад, и оттуда вырвался салют.

Над деятелями культуры расцвели цветочные бутоны. Великолепные оранжево-голубые, лилово-зеленые цветы загорались под потолком банкетного зала и с величественным шипением гасли. Им на смену приходили созвездия: мелькнула и исчезла Большая Медведица, явился Рак, напугал всех Скорпион, но Млечный путь успокоил. Все забыли об истоке цветов и созвездий, и лишь тульская поэтесса неутомимо фотографировала исторжение цветов и звезд из Тугрика.

В финале торжества енот одарил всех конфетти. Разноцветные кружочки вознеслись к потолку, и, вращаясь и блестя, осели на столы, на блюда, на ошеломленно-счастливые лица мастеров культуры, на ружья солдат, на погоны генерала Эйпельбаума…

Вдруг барабанщик неистово забарабанил на своем воинственном инструменте, выражая то ли восторг, то ли протест — это уже никого не интересовало. Послышался нарастающий рев: художественное войско поднялось в атаку. Разгоряченные деятели искусства ринулись к центральному столу, откуда исходил чудесный фейерверк. Тугрик испугался и решил юркнуть куда подальше. Впервые в жизни — к своему стыду — благородный енот пожалел, что он не мышь.

Тугрика подхватили десятки слабых, но искренних творческих рук и принялись качать. Енот подлетал к потолку, предрекая грядущую культурную экспансию. Когда его подбросили в шестнадцатый раз, он понял, что опасность становится смертельной. Задев задними лапками роскошную люстру, енот истошно завопил: «Качай генерала!»

Деятели искусства ринулись к Натану, и уже через минуту Эйпельбаум взмывал вверх, возвращался на руки творцов и воспарял снова. Фуражка не падала с головы генерала, хотя кульбиты он выделывал воистину акробатические. Но все были так возбуждены и восхищены, что не заметили чуда.

Тем временем особняк оцепили войска, получившие высочайшее распоряжение: захватить Натана и енота, не вступая с ними в контакт.

Грохотали моторы и звенели сталью приказы.

«Даже в глаза им не глядеть! — рычал на солдат маршал Ганушкин, самый свирепый представитель высшего командования. — Арестовать! Заткнуть рты большому и маленькому! Будут сопротивляться — стреляйте, но не сразу: нам не уродов этих жаль, а патронов». И маршал исторг трехминутную площадную брань, которая и вдохновила солдат на штурм…

Подбрасывание Натана завершилось.

— За Россию! Чокнемся! — поднял Эйпельбаум тост, обещанный еще в начале встречи, и тут всех, собравшихся в банкетном зале, оглушил голос маршала Ганушкина, раздавшийся из громкоговорителя.

— Вы окружены. Сложите оружие и выходите по одному. В противном случае здание будет уничтожено вместе с вами.

— Втащить пулеметы! — вскричал енот, и несколько творцов упало в обморок. — Сабли из ножен! — еще один обморок. — На абордаж! — возопил енот, вызвав еще два падения без чувств. — Пленных не брать!

Когда на полу распласталось шесть обморочных творцов, в банкетный зал ворвались автоматчики в балаклавах. Они направили оружие на Эйпельбаума и енота и замерли. Дула танков разбили окна и нацелились на деятелей культуры, которых еще не успел скосить обморок. Эйпельбаум поднял руки. Капитана поразило, каким величественным вышел у Натана этот жест. Енот глотнул прощальную стопку и, следуя примеру генерала, поднял лапки.

Капитан подбежал к Натану с Тугриком и заявил, что готов сражаться до конца.

— Ни одной капли крови, — шепнул ему Натан, и Тугрик сник. — Видел, что здесь творится? А ведь это элита, капитан, цвет нации…

— Глядишь на них и думаешь: да неужели человек сотворен Богом? — присоединился к Натану Тугрик. — Докажи еноту, что это не брехня!

— Он еще докажет, — уверил енота Натан и обратился к капитану. — Сейчас ты просто погибнешь, а оно нам надо?

И капитан увидел, как генералу Эйпельбауму и попискивающему от боли Тугрику заламывают за спины руки и лапки.

Щелкнули наручники — взрослые и детские.

Тут же был разоружен и пленен капитан вместе со взводом. Деятели культуры сдались сами. Некоторые требовали, чтобы их арестовали и разобрались со всей строгостью: ведь они невиновны и потому строгости не страшатся. Но военные покинули банкетный зал так же быстро, как и ворвались в него.

Потирая налобную бородавку, оглядывая разгромленный вместе с мечтами банкетный зал, председатель конгресса размышлял о тщете всего сущего. Младшие коллеги с грустью к нему присоединились.

Его идеи реют над Россией

Мы считаем своим долгом привести саркастический комментарий политолога, хотя далеко не все члены редколлегии с ним согласны. Но пусть хоть на страницах нашего исследования восторжествует демократия:

«Я всласть посмеялся над давно известной мне легендой — мол, Натан, которого атаковали танки и солдаты, смог обратиться с проникновенной речью к молодому капитану! — политолог тихонько, с некоторым даже прискорбием, хихикнул. — Как мы любим мифы! Но меня интересуют вещи гораздо более глубокие, чем наше преклонение перед сказочками. А именно: каков политический результат деятельности Натана? Я считаю, что он поставил Россию на грань самого крупного за постсоветский период кризиса, который, в свою очередь, помог позитивному процессу — самопознанию страны. Во время краткого политического триумфа Эйпельбаума люди узнали о себе и России больше, чем за прошедшие десятилетия.

Натан взвихрил все комплексы и разбередил все травмы.

Стремление к войне и миру, страсть к покорению новых пространств и желание застыть в вечном покое: все это разразилось одновременно, и Россия ринулась во все стороны сразу. Помните дневник Эйпельбаума — где он заявлял, что устремлен во все стороны и говорит на непонятных даже ему самому языках? Так вот, я полагаю, что мы наблюдаем феномен совпадения ментальности одного человека с ментальностью населения. История сама избирает лидеров и шутов, и я бы не решился ответить на вопрос, кто их них важнее. Полагаю, что Натан соединял в себе обе ипостаси, и не удивительно, что он запутался в них и рухнул в тюремную камеру…

В финале своей рискованной и, скажем честно, красивой авантюры, Натан выложил на политический стол последний козырь наших властителей — священную войну, которую они приберегали на будущее, на тот момент, когда все уже будет разворовано и опустошено, все амбары и все души; когда откажутся работать все структуры и все идеи будут посрамлены. Тогда и понадобился бы очистительный, заметающий следы Апокалипсис. Натан не оставил власти возможности использовать эту великую и суровую идею: из колоссальной идеологической пушки он произвел ошеломительный холостой выстрел. А главное, сама пушка была обнаружена и представлена на всеобщее осмеяние. Хотя поначалу всем было не до смеха».

Далее мы просто излагаем факты, не оскверняя их политологическим анализом.