Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий

Глава XLV

Ева была напугана до смерти – с того момента, как, очнувшись, обнаружила себя пристёгнутой к лежанке под капельницей в медицинском боксе.

– Что с моим ребёнком? – первым делом спросила она у Шарлеманя.

– Срок небольшой, поэтому я предпочитаю говорить не о ребёнке, а о беременности, – ответил биолог. – Всё в порядке, вам не о чем беспокоиться. Вы под присмотром лучших врачей.

Ева интересовала его как часть уникальной троицы. Её беременность – как уникальный эксперимент. Пожилые мужчины и тем более женщины, которым делали инъекции Cynops Rex, стремились не к тому, чтобы дать кому-то новую жизнь, а к тому, чтобы продлить собственную. Именно этой задачей до сих пор был целиком поглощён Шарлемань. Теперь же у него появилась блестящая возможность для нового научного прорыва.

Ева пыталась заглушить страх разговорами с персоналом, но вышколенные сотрудницы клиники отвечали немногословно – и только о том, чем занимались в данный момент. Любой вопрос на постороннюю тему они оставляли без ответа.

В долгих процедурах и обследованиях Евы участвовала Чэнь. Маленькая китаянка провела в клинике всего на пару дней больше, симпатий к Еве не испытывала, но и в заговор молчания не вписывалась, а вела себя по-прежнему. На вопрос о причинах безразличия Шарлеманя и Кашина к женщинам она ответила в привычной сухой манере:

– Ваши чары на них не подействуют. «Кинопс» полностью подавляет репродуктивную функцию.

– Изменяется гормональный баланс? – насторожилась Ева: это могло повредить ребёнку.

– Изменения происходят гораздо глубже, чем вы думаете. Впрочем, я пока недостаточно знаю предмет и вряд ли смогу удовлетворить ваше любопытство. Обратитесь к Шарлеманю.

Ева так и поступила.

– Честность миссис Чэнь вызывает уважение, – сказал Шарлемань. – Учёные любят изображать из себя всезнаек, особенно перед дилетантами вроде вас. А она изумительный специалист в своей области, но ещё не успела разобраться в тонкостях работы препарата. Поверьте н слово, даже для неё это будет непросто.

– Чэнь меня не интересует, – прервала его Ева. – Меня интересует мой ребёнок.

– Ваша беременность, – терпеливо поправил Шарлемань. – Я тоже не стану изображать всезнайку. У меня пока не было нужды подробно исследовать способности пациентов к деторождению. Но я с большой долей уверенности могу предположить, что вашему плоду исключительно повезло. Он ещё не сформировался, а значит, у него не сформированы и механизмы сопротивления внешним воздействиям. Беременность протекает в совершенно новых условиях. Ваш организм стремительно перестраивается. Изменения в полной мере коснутся плода как его части. В любом случае ребёнок появится на свет существом нового типа. Ваше бессмертие станет благоприобретённым качеством, а его бессмертие – врождённым…

Шарлемань продолжал говорить о том, что врачи неотрывно следят за всеми показателями женского здоровья Евы и чутко реагируют на малейшие отклонения от нормы. Рассказал, что занимается спешным подбором специалистов экстра-класса, которые будут вести беременность в круглосуточном режиме. Пообещал, что в положенный срок Ева станет счастливой матерью существа нового типа – несопоставимо более жизнеспособного, чем любое другое существо на Земле…

Ева внутренне сжималась каждый раз, когда Шарлемань произносил это слово – «существо», а не «ребёнок». Существо.

Всего несколько дней назад Ева мечтала делиться переживаниями о беременности с близкой подругой. На эту роль подходила только Клара, но она застряла в Африке. А теперь впереди маячили долгие месяцы страха за будущего ребёнка, и Ева опасалась, что растущее напряжение сведёт её с ума. Потребность в подруге перестала быть мечтой и сделалась жизненной необходимостью. Навязчивая идея заставляла Еву добиваться приезда Клары как можно скорее, каким угодно способом, под любыми предлогами.

В то же время Ева была честна и в разговоре с Муниным. Она действительно считала, что Клара умирает по вине троицы и её надо спасать. Поэтому даже если бы историк не выдал свою сделку с Шарлеманем и Одинцов не ткнул его носом в моральные обязательства, Ева собиралась ещё до ужина сама завести с компаньонами разговор о срочном вызове Клары в клинику.

Мунин через охранников передал просьбу о телефоне. Вскоре в саду камней появился Шарлемань.

– Вы прекрасно понимаете, чего нельзя говорить и какова цена ошибки, – коротко сказал он. – Полагаю, никто не будет возражать против моего присутствия?

– Ну что вы, какие от вас могут быть секреты! – с нервным смешком ответила Ева за всех, принимая у Шарлеманя телефон, уселась на бортик песчаной площадки сада камней и набрала номер. Мужчины обступили её почти вплотную, а Мунин всем телом подался ещё ближе, когда по громкой связи зазвучал усталый голос Клары.

– Ну, типа, привет… Это он просил тебя позвонить?

– Не просил. Но знает насчет звонка, – честно предупредила Ева.

– Чего вы от меня хотите? Я уже всё сказала. Можете развлекаться дальше.

Ева приложила палец к губам Мунина, чтобы историк не брякнул чего-нибудь сгоряча, и заговорила – с деловым напором, короткими вескими фразами:

– Мы не развлекаемся. Мы в клинике. Это серьёзно… Даже не так. Это вопрос жизни и смерти. Мы все смертельно больны. Мы трое – и ты тоже. Но есть надежда. Поэтому мы здесь. Тебе тоже надо быть здесь. Слышишь? Ты должна быть здесь как можно скорее.

Такое начало озадачило Клару.

– Что за хрень? Вы это выдумали, чтобы… Тебе-то зачем это надо?

– Никто ничего не выдумывал, – продолжала напирать Ева. – В моём положении не до шуток. Я беременна, если ты забыла. Мы все заразились… – Краем глаза она заметила нахмуренные брови Шарлеманя и не стала продолжать: – Подробности позже. Новый вирус, у болезни даже названия пока нет, обычные врачи её не знают. Летальный исход в ста процентах случаев. Тебя ещё можно спасти. Но времени очень мало.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что хочешь остаться в живых. Я так думаю. Как ты себя чувствуешь?

– Я тебе не верю, – помолчав, отозвалась Клара. – Не понимаю, что вы затеяли… Выманить меня к нему? Хрень какая-то. Нет, не верю.

Одинцов показал Еве на телефон и обеими руками взял себя за горло. Шарлемань снова нахмурился, а Ева продолжила:

– О’кей. Недавно ты уже умирала. Мы дали тебе рецепт. Он сработал. То есть мы точно знали, чем ты больна и как тебя спасти. Откуда?

– Откуда? – эхом откликнулась Клара. – От врачей… на конгрессе…

– От врачей в клинике. – Для убедительности Ева перечислила симптомы и прочие подробности болезни, которые троица успела узнаь за время расследования. – Мы тоже больны, нас лечат. Сейчас тебе лучше?

– Лучше.

– Это ненадолго. И когда снова станет хуже, будет уже поздно. Поэтому ты сегодня же сядешь на самолёт и прилетишь. Билет я закажу. В аэропорту тебя встретят.

Ответа не было долго.

– Ты ещё здесь? – подождав, спросила Ева, и Клара тихо сказала:

– Я не полечу без родителей.

Троица дружно посмотрела на Шарлеманя. Он отрицательно мотнул головой.

– Маму надо подготовить к перелёту, – нашлась Ева. – Папе лучше быть с ней. Оставлять её одну нельзя. Пока прилетай сама. Чем скорее врачи помогут тебе, тем скорее ты поможешь родителям. Если останешься дома, шансов не будет ни у тебя, ни у них.

– А как же… – Клара опять замолчала, но Ева догадалась, какой вопрос она хотела задать.

– С ним обсудишь всё при встрече.

Мунин сделал большие глаза и непроизвольно потянулся к телефону. Одинцов на всякий случай плечом отодвинул историка подальше.

– Он тебе ничего не рассказывал, чтобы не беспокоить, – продолжила Ева. – И сперва надо было договориться с клиникой насчёт тебя. А это почти невозможно. Экспериментальная программа. Секретные исследования. Даже мы сюда попали с большим скрипом.

– Дефорж помог? – уточнила Клара.

– Очень. – Ева покосилась на Шарлеманя. – Если бы не он, нас точно здесь не было бы.

Шарлемань сделал жест скрещенными руками – мол, пора заканчивать разговор, – и Ева попросила напоследок:

– Пожалуйста, ничего никому не говори. Куда летишь, зачем летишь… Ничего и никому. Для папы придумай что-нибудь нейтральное. Всё, мы тебя ждём.

Нажав красную кнопку, она вернула Шарлеманю телефон с долгим выдохом:

– Уф-ф…

– Почему Кларе нельзя взять с собой родителей? – спросил Мунин.

– Хотя бы потому, что мы договорились только насчет вашей девушки, – отрезал Шарлемань и, уходя, добавил: – Здесь всё не так просто. И вы понятия не имеете, чего это стит.

– Вот кто настоящий подонок! – по-русски бросил ему вслед Мунин. Он ждал от компаньонов сочувствия, но Ева промолчала на радостях – её мысли были заняты скорым появлением Клары, а Одинцов неожиданно возразил:

– Шарлемань прав. Какие претензии?

Мунин опешил:

– Вы его защищаете?!

– Вношу ясность. Есть конкретная ситуация. Ты сказал, что хочешь Клару, и получил Клару. О родителях, как я понимаю, изначально никто не заикался. А насчёт лечения – мы видим только внешнюю сторону дела и не знаем, что внутри. Шарлемань прав.

– Да плевать я хотел!

– Не скажи. – Одинцов, как и Ева, сел на бортик площадки, усыпанной белым песком, и вынул из кармана сигареты. – Случилась у меня одна история много лет назад…

В семидесятых годах камбоджийские «красные кхмеры» напали на соседний Вьетнам и были разбиты, а страна частично оккупирована. Лет через десять вьетнамцы ушли, но гражданская война продолжалась. Китай неофициально поддерживал «красных кхмеров», которые контролировали провинции на границе с Таиландом – западнее нынешнего Сиануквиля. Сразу за границей тайцы устроили фильтрационные лагеря для беженцев из Камбоджи. А Советский Союз уже давно разругался с Китаем и тайно помогал Вьетнаму. К этой помощи в конце восьмидесятых имел отношение Одинцов.

– Ты тогда заразился лихорадкой днге, – вспомнила Ева.

– Денге – в первый раз, из-за косяка с прививкой, а это был второй… Дали нам неделю на подготовку и акклиматизацию. Поселили в деревне у чёрта на рогах, подальше от людских глаз. А там засуха уже несколько месяцев, урожай гибнет, всё плохо. И местные мужики выписали откуда-то вызывателя дождя. Приехал старый-старый дед. Между прочим, китаец. Переводчик нам говорит: «Через три дня начнётся дождь». Мы, конечно, ржём – глупые, молодые… Но интересно: как старик будет шаманить? – Одинцов затянулся сигаретой и выпустил большой клуб дыма, который тут же развеяло лёгким бризом. – Воскурения, пляски с бубном, костры, заклинания, кровь девственниц… Ничего такого. Он просто засел в хибаре на окраине, и раз в день ему относили туда миску риса.

– Не вижу связи, – сердито пробурчал Мунин, стоя напротив компаньонов с засунутыми глубоко в карманы кулаками.

– Плохо смотришь, – откликнулся Одинцов. – На четвёртый день – бац! – дождь стеной. У местных праздник, все напились, а мы обалдели. Как?! Не может этого быть! Взяли за грудки переводчика, он перепугался и уломал китайца на разговор. Спрашиваем: «Дед, что за тайны забытых предков? Как ты вызвал дождь?» А старик отвечает: «Вы в своём уме? Разве ничтожество вроде меня может вызвать дождь?!» Мы обалдели ещё больше: «Как это ты не можешь вызвать дождь, если он начался точно в назначенное время и льёт, как из ведра?!» А старик теребит бороду – жиденькую такую, пять волосинок – и говорит: «Дождь вызвать невозможно, потому что невозможно управлять стихией. Но можно управлять собой!»

– Я тоже не понимаю, какая связь, – призналась Ева.

– Штука в том, что этот старик действительно не вызывал дождь. Он жил в полной гармонии. Его сорвали с места и привезли туда, где гармония нарушена. Дождя нет, урожай гибнет, люди в трансе. Неправильный мир. Старик присоединился к этому миру и тоже стал неправильным. А потом начал возвращать себя в гармоничное состояние. Как – хрен его знает. Но поскольку он был уже частью всего вокруг, это всё потянулось за ним и тоже стало возвращаться в норму. Для гармонии требовался дождь, поэтому пошёл дождь.

Мунин потеребил свою бородку, словно проверяя, насколько она гуще, чем у китайца, и спросил:

– А со стариком что?

– Ничего. Выгреб у деревенских все деньги и уехал.

– Прямо все? – усомнилась Ева.

– До копейки, – подтвердил Одинцов. – Сказал, что добровольно переходить из правильного состояния в неправильное и становиться таким же плохим, как мир вокруг, – очень тяжело, а возвращать себе гармонию ещё тяжелее. Дед каждый раз, можно сказать, жизнью рисковал. Поэтому и цену ломил запредельную.

– По-вашему, Шарлемань стал плохим, чтобы потом вытащить на себе весь мир и сделать его хорошим? – скривился Мунин. – А для этого тучу вьетнамцев убил на островах, Моретти голову прострелил, Бутсму из окна выбросил…

– И отравил жителей Пон-Сент-Эспри. Остального мы просто не знаем, но наверняка это не всё, – добавила Ева.

– Вот именно, – подхватил Мунин. – Остального мы просто не знаем. А вы Шарлеманя защищаете.

Одинцов хмыкнул.

– Эк ты раздухарился… Не напомнишь, кто у нас такой шустрый, что первым заключил с ним сделку? И где тогда были Моретти, Бутсма и вьетнамцы?

– Защищаете, защищаете! – упрямо повторял Мунин, тыча пальцем в Одинцова.

Тот возразил:

– Я пытаюсь разобраться. А защищаю только Еву, тебя и Клару.

– Нас не нужно защищать, – тихо произнесла Ева. – Поздно уже. «Кинопс» действует. Надо просто показать Шарлеманю, что мы – команда, и Клара с нами. Тогда всё будет хорошо.

– Дитц фон Шаумбург, – отчеканил Мунин.

Одинцов изогнул полуседую бровь.

– Это кто? Родственник Клары?

– Барон из летописи четырнадцатого века. Дитц фон Шаумбург воевал против баварского герцога Людвига Четвёртого. Его с четырьмя ландскнехтами взяли в плен. Приговор стандартный: отрубить голову. Перед казнью по традиции спросили каждого о последнем желании. У солдат всё было по-простому: первый захотел мяса, второй – вина, третий – женщину, четвёртый – ещё чего-то. А фон Шаумбург потребовал начать казнь с него и помиловать ландскнехтов, если он пройдёт мимо них уже мёртвым.

– Весёлый мужик, – похвалил барона Одинцов и огляделся по сторонам в поисках урны, чтобы выбросить окурок.

– Не мужик, а дворянин! – строго поправил Мунин. – То есть желание, конечно, дикое, но традиция есть традиция, и Людвиг пообещал его выполнить. Барон построил четверых солдат в шеренгу, как в бою, отмерил шагами расстояние между ними, встал в строй пятым и склонился перед палачом…

Мунин умолк, заметив охранников у выхода с лужайки.

– Всё? – Одинцов поднялся. – Нам пора. Процедуры сами себя не сделают.

– Не всё, – сказал Мунин. – Когда фн Шаумбургу отрубили голову, он упал только после того, как прошёл вдоль всех своих солдат. Метров десять, не меньше.

– Без головы?! – Еве сделалось не по себе: то ли от мысли о загребающем ногами теле барона, у которого из обрубка шеи толчками выплескивается кровь, то ли от подступившего токсикоза. – Ужас какой, – пробормотала она, вставая.

Мунин же закончил историю на торжественной ноте:

– Герцог сдержал слово. Ландскнехты были помилованы.

– Повезло ребятам, – рассуждал Одинцов по пути к выходу. – Поели, выпили, с девочками развлеклись – и на свободу с чистой совестью. А Дитца жалко… Ты к чему его вспомнил?

– К тому, как защищают своих близких, – буркнул Мунин. – Я за всех вас даже мёртвым прошёл бы, сколько угодно… За всех, и за вас тоже, не ухмыляйтесь, – добавил он, глянув на Одинцова. – Но сейчас подвиги нам не помогут. Ева права, надо снова стать командой.

– Конечно. Ты, главное, голову береги, пригодится, – посоветовал Одинцов.

Он привык рисковать только собственной головой. А ещё его сильно интересовало то, что происходит в голове у Большого Босса.

Глава XLVI

История Одинцова про вызывателя дождя Шарлеманю понравилась.

– Вы хорошо уловили суть перенастройки мира, – похвалил биолог, заглянув к Одинцову в бокс во время капельницы. – Боюсь, ваши коллеги относятся к происходящему с недостаточным пониманием.

Ева и Мунин порой забывали, что в клинике их разговоры могут слушать где угодно и когда угодно. Одинцов помнил об этом постоянно. Более того, рассчитывал свои реплики так, чтобы заинтересовать Шарлеманя. Компаньоны уже лишились простора для манёвра. Одинцов пока ещё сохранял некоторую свободу действий, а жизненный опыт подсказывал использовать её, не откладывая.

Много лет назад спецназовские тренировки привели Одинцова на велотрек, и там ему довелось увидеть групповую гонку с участием членов сборной СССР. Мастера крутили педали, позволяя другим спортсменам по очереди вырываться в лидеры, а сами наматывали круг за кругом в ровном темпе. Одинцов раскусил их затею: ближе к финишу собраться в плотную группу, которую издёрганные соперники уже не смогут обойти; совершить совместный затяжной рывок – и без надрыва выиграть пьедестал целиком.

Порадоваться своей догадливости Одинцов не успел, потому что тренер сборной сорванным голосом заорал на подопечных:

– Какого хрена вы болтаетесь в заднице?! А если дождь пойдёт?!

Трек был открытым, хмурое небо над ним затянуло тучами. По правилам в случае дождя гонка немедленно прекращалась. Победителем объявляли того, кто лидировал к этой минуте.

Смышлёный Одинцов тогда накрепко запомнил: в любой момент может пойти дождь. Благоприятная с виду ситуация может перемениться, а безупречный план – рухнуть. Сильнейшие советские велосипедисты во многом превосходили соперников. У Одинцова перед Шарлеманем было единственное преимущество: Большой Босс пока нуждался в Одинцове больше, чем Одинцов в Большом Боссе. Но – в любой момент мог пойти дождь.

Одинцов не верил в систему, выстроенную Шарлеманем. Самая естественная, самая устойчивая форма в земной природе – пирамида. Если сыпать из ладоней песок, он сам собой образует холмик пирамидальной формы. Так устроен мир. Пирамиды египтян и майя сохранились лучше других древнейших сооружений человечества. Любая иерархическая система – это пирамида. Она жизнеспособна, пока опирается на широкое основание. Верхушку можно заменить или снести, но пирамида останется пирамидой. Если же пирамиду перевернуть и опереть на верхушку, то, какой бы жёсткой ни была конструкция, она обречена. Армия, которая опирается на одного гениального полководца, терпит поражение. Государство, которое опирается на одного гениального правителя, неизбежно гибнет. Наполеон, Чингисхан и целая вереница знаменитостей прошлого подтвердили это житейское наблюдение…

…а Шарлемань опрометчиво построил свою систему в виде перевёрнутой пирамиды, хотя сам же цитировал Жюля Верна: «Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы». Этот промах Шарлеманя давал Одинцову надежду выйти победителем из схватки: помимо законов природы, других союзников у него не было.

Рассуждения о человеческом муравейнике, в котором Шарлемань отводил себе роль королевы-матки, представлялись Одинцову небезупречными. Муравейник – естественная пирамида, муравьиное общество – иерархическая пирамида с королевой на вершине. Но гибель королевы оставляет шансы муравьям и муравейнику. А Шарлемань исключил из формулы собственную смерть и перевернул пирамиду, оперев её на себя одного. Значит, если вывести его из равновесия, вся система потеряет устойчивость и рухнет.

Наконец, недостаточно внятными выглядели рассуждения Шарлеманя о фанероне. Для такого рационалиста в них было многовато эмоций. Одинцов попросил Еву объяснить, почему всё же троица так важна. Ева обрадовалась возможности хоть ненадолго отвлечься от своих страхов и проявила изобретательность. В придачу к уравнениям, о которых шла речь с Шарлеманем, компаньоны получили ещё две математические теоремы.

– Допустим, у нас есть кусок пластилина, – говорила Ева. – Мы берём его со стола, долго мнём, комкаем, изменяем до неузнаваемости и снова кладём точно на то же место. Так вот, в комке существует точка, которая никуда не переместилась. По мнению Шарлеманя, мы находимся в идеальной точке, где мир остаётся неизменным, даже если его скомкать, как пластилин.

Теорема неподвижной точки понравилась Мунину, а Одинцова больше заинтересовала родственная теорема о причёсывании ежа.

– Ёж – это сфера с иголками во все стороны, – говорила Ева. – Ежа невозможно причесать таким образом, чтобы иголки не топорщились нигде. Есть хорошая аналогия – циклоны. Они управляют погодой на Земле. По телевизору в прогнозе показывают стрелочки в разные стороны с направлением ветра. Стрелочки – это уложенные иголки, причёска ежа. Ёж не причёсан только в самом центре циклона. Там нет ветра. Для Шарлеманя мы обозначаем идеально спокойную точку посреди любой бури.

Рассуждая о циклонах, Ева и Мунин сошлись во мнении, что Шарлемань хочет из безопасного места следить за тем, как причёсан ёж и как изменяется погода. Разговор наверняка слушали, поэтому Одинцов помалкивал. Он-то не сомневался, что Большой Босс намерен сам причёсывать ежа: сидеть в уникальной неизменной точке, где не дует и не каплет, – и своей рукой направлять шторма и ураганы; не следить за погодой в мире, а повелевать ею. «Как Зевс-громовержец», – обязательно съязвил бы Дефорж, будь он жив.

Ева и Мунин ошибались насчёт амбиций Шарлеманя, но настоящую проблему Одинцов видел в другом. Ева отказалась от защиты, поверив обещаниям безопасности для себя и ребёнка. Мунин заключил сделку ради спасения Клары. В результате оба компаньона попали в полную зависимость от Шарлеманя. Они считали, что Шарлемань тоже зависит от них. Именно в этом, по мнению Одинцова, состояла их главная ошибка.

Во-первых, Шарлемань зависел от объединённой троицы: порознь они были ему безразличны, о Кларе и говорить нечего.

Во-вторых, даже от всех троих он зависел лишь настолько, насколько хотел сам. Общие разговоры о фанероне, муравьях-разведчиках, циклонах и лепке из пластилина не давали представления о том, какие конкретно задачи должны решать компаньоны. Одинцов понимал, что задачами первостепенной важности Шарлемань занимается сам вместе с Чэнь, Кашиным и другими учёными, а удел троицы – создавать им более комфортные условия для работы.

«Он берёт нас для подстраховки, – сказал бы Одинцов компаньонам, если бы мог. – Нет у него такой проблемы, решение которой можем найти только мы».

Любому военному известно: приказ отменяет тот, кто его отдал. Сейчас Шарлемань приказал сотрудничать с троицей, но ничто не мешает ему в любой момент отменить сотрудничество новым приказом.

Наконец, даже если Ева угадала насчёт неподвижной точки и причёсывания ежа; даже если троицу действительно ждала роль навигатора – Одинцов не сомневался: это ненадолго. Разведчики в новом информационном пространстве нужны Шарлеманю ровно до того момента, когда он решит, что готов ориентироваться самостоятельно.

Обычное дело: чем сильнее боится новичок, тем скорее он начинает чувствовать себя экспертом. Тот, кто на ватных ногах приходит в автошколу и обливается холодным птом, впервые садясь за руль, – спустя месяц получает водительские права и принимается гонять по городу так, словно всю жизнь провёл за рулём. Вчерашний абитуриент, умиравший от страха перед каждым экзаменом, на втором курсе института уже поглядывает на профессоров свысока. Подросток, освоивший клавиатуру компьютера, мессенджер и пяток игр, презрительно косится на деда, который пишет авторучкой, – хотя как раз поколение стариков придумало компьютер, и они же написали базовый софт.

Кроме всего этого, самомнение Шарлеманя во многом оправдывалось блестящими мозгами. Одинцов понимал, что Большой Босс недолго будет ведомым: он слишком свыкся с ролью ведущего. А значит, и нужда в троице скоро пропадёт – вернее, Шарлемань решит, что нужда пропала. Он обещал компаньонам жизнь вечную, но в реальности всех троих ожидает судьба Моретти, Бутсмы, мигрантов на островах и другого отработанного человеческого материала.

Ждать от Большого Босса гуманности не приходилось. Надеяться на здравомыслие Евы и Мунина – тоже. Любая попытка объяснить им реальное положение дел вела к провалу: Шарлемань услышит крамольный разговор, и всё будет кончено ещё быстрее. Одинцову предстояло защищать компаньонов без их участия, а для этого – прежде всего сблизиться с Шарлеманем.

«Поспешай не торопясь!» – советовали в таких случаях древние классики. Одинцову была ближе армейская версия: «Сапёры ходят медленно, и всё же лучше их не обгонять». Нарушив это правило, Бутсма потерял ноги. Одинцов осторожничал, словно ступал по минному полю, а Шарлемань попытался преодолеть дистанцию в первом же разговоре наедине.

– Мы оба военные. Скажите прямо, как солдат солдату: что мешает вам принять моё предложение?

Сапёры отсчитывают время до взрыва в обратном порядке. Десять, девять, восемь, семь… Хороший трюк для того, кому нельзя торопиться с ответом. «Ладно, поиграем в военных», – подумал Одинцов и, выдержав нужную паузу, сказал:

– Умная собачка перед тем, как проглотить кусок, обязательно прикладывает его к заднице и смотрит: пролезет или нет.

Шарлемань отвык общаться в подобном ключе.

– Это вы обо мне или о себе? – поразмыслив, на всякий случай уточнил он.

– Скажу прямо, как солдат солдату: о нас обоих, – ответил Одинцов.

Его компаньоны быстро капитулировали по понятным причинам. У Одинцова таких причин пока не было – Шарлемань ещё не нащупал его слабое место. С чего бы сдаваться раньше времени? Это вызовет подозрения. И Одинцов продолжал держать дистанцию.

Тот же читанный-перечитанный в детстве Жюль Верн говорил, что у заключённого всегда есть шансы перехитрить тюремщика. Страж может забыть, что стережёт узника, но узник не забудет, что его стерегут. Заключённый чаще думает о побеге, чем тюремщик – о том, чтобы предотвратить побег. Поэтому способы бежать из тюрьмы находятся чаще, чем способы помешать бегству. На это и рассчитывал Одинцов.

После того, как Ева позвонила Кларе, компаньоны разошлись по боксам на процедуры. Шарлемань застал Одинцова под капельницей и положил перед ним телефон.

– Сообщите вашей подруге, что её путешествие подготовлено.

– У нас договор, – сказал Одинцов. – Кларе всегда звонит Ева.

– Со мной никто не договаривался, – возразил Шарлемань.

Он решил продавливать Одинцова со всех сторон, а кроме того, Ева могла некстати сболтнуть лишнее.

Одинцов переслал Кларе в мессенджере электронные билеты до Пномпеня и набрал номер, чтобы дать устные инструкции о трансфере в клинику.

Клара удивилась:

– А где Ева?

– У врачей. Мы все на процедурах. Курс лечения сложный, много электроники, врачи запрещают звонить. У нас две минуты. Бери скорее ручку, записывай.

Одинцов продиктовал всё необходимое, по знаку Шарлеманя напомнил, что нельзя никому ничего рассказывать, – и уже хотел прощаться, но Клара вдруг заплакала.

– Я никому не скажу, потому что… Потому что некому!.. Как с вами троими познакомилась, всех как отрезало, – сквозь слёзы и спазмы говорила она. – Только папа с мамой… Но мама… вы же знаете… И папа сам еле живой… А мне больше никто не нужен. Я столько всего передумала… Знаете, был такой музыкант – Ростроповиц?

Девушка произнесла фамилию на немецкий лад, и Одинцов машинально поправил:

– Ростропович.

– О’кей, Ростропович… Он женился уже немолодым, за тридцать, – продолжала всхлипывать Клара, невзначай напомнив о своём юном возрасте. – Увидел красивую артистку, влюбился и сделал предложение на четвёртый день… Его потом спросили: «Не жалеете, что поторопились?» А он ответил: «Жалею, что потерял четыре дня»… Они пятьдесят лет вместе прожили. Понимаете?.. Мы потеряли уже намного больше… – Клара длинно прерывисто вздохнула. – Думали – живём вместе, чего ещё? А на самом деле… Понимаете, конечно. У вас ведь то же самое…

– Всё! Хватит реветь, – оборвал её причитания Одинцов. – Умойся, заканчивай собираться и вызывай такси, у тебя самолёт скоро… – Он отключил телефон. – Терпеть не могу, когда женщины плачут.

– Что значит – у вас то же самое? – насторожился Шарлемань.

Одинцов совсем не хотел обсуждать щекотливую тему. Если станут известны отношения между ним и Евой, а тем более если выяснится, что он – отец её ребёнка, игра с Шарлеманем в кошки-мышки окончится, толком даже не начавшись.

– Да ну, ерунда… – небрежно сказал Одинцов. – Учил молодёжь уму-разуму. Передавал опыт. Объяснял, почему до сих пор не женат… История давняя, к нашим делам отношения не имеет.

– А что имеет? – наседал Шарлемань.

Прежде чем ответить, Одинцов снова насладился паузой и только тогда заговорил:

– В Древнем Китае считали, что люди делятся на три типа. Есть земледельцы, есть торговцы и есть воины. Я – воин. Вы хотите, чтобы я воевал на вашей стороне. Но меня учили, что каждый солдат должен понимать свой манёвр. А я не понимаю.

– То есть вам, как той умной собачке, даже к заднице пока нечего приложить, – усмехнулся Шарлемань.

– Так точно! – подтвердил довольный Одинцов: ему удалось втянуть Шарлеманя в игру, которую тот сам же ненароком и подсказал.

Блестящего учёного с давних пор окружали только другие блестящие учёные. Он годами имел дело с узким кругом интеллектуалов. Одинцов заметно выбивался из этого круга, в отличие от Евы и Мунина. В первом же серьёзном разговоре Шарлемань заявил: «Мы оба военные» – и, на взгляд Одинцова, рассчитывал решить сразу несколько задач.

Во-первых, он сам шёл на сближение, выделив особенного пленника среди компаньонов и других обитателей клиники. Клич: «Мы с тобой одной крови, ты и я!» со времён Маугли – проверенное средство для тимбилдинга даже в диких джунглях.

Во-вторых, чужая роль держит в напряжении, а Шарлемань позволял Одинцову вести себя естественно, чтобы пленник потерял бдительность и сделался лёгкой добычей.

А в-третьих, ностальгические воспоминания о боевом прошлом доставляли удовольствие самому Шарлеманю, возвращая его на много десятков лет назад, во времена молодости – настоящей, а не приобретённой.

Игра в прямоту двух военных полностью устраивала Одинцова. Он не собирался брататься с Шарлеманем, держался настороже – и планировал использовать ностальгию француза так же, как тот использовал её, чтобы завербовать Леклерка. На своём поле гениальный учёный был непобедим, но за его пределами становился уязвимым.

Одинцов обдумывал возможный просчёт в схеме, которую недавно выстроила троица. Тогда они решили, что Шарлемань обслуживает Наполеонов из клиентуры страховой группы INSU, а после удара, нанесённого вирусом по мировой элите, помогает генералам-страховщикам стать Наполеонами. Появление новых состоятельных клиентов, которые в буквальном смысле вечно будут ему благодарны, – предел мечтаний владельца унаследованной клиники…

…но теперь, узнав Большого Босса и представляя себе истинный размах егодеятельности, Одинцов уже не верил, что тот ограничится ролью генеральского ассистента. Амбициозный и расчётливый Большой Босс наверняка метит выше.

«Каждый солдат должен понимать свой манёвр», – формулой генералиссимуса Суворова, как военный военному, описал Одинцов свои сомнения Шарлеманю, и тот клюнул на приманку, поддержав диалог: «Понимать манёвр проще, когда знаешь, какова его цель. Ваш русский писатель Набоков хорошо сказал: «Желания мои весьма скромны. Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки». Давайте пока исходить из этого».

Одинцов был уверен, что со временем разберётся в скромных желаниях Большого Босса. Лиха беда начало.

Глава XLVII

Посла захвата Шарлемань объявил троице:

– Можете спрашивать о чём угодно. Более того, я настаиваю, чтобы вы спрашивали. Это позволит нам в кратчайший срок достигнуть полного взаимопонимания.

– И вы ответите на любой вопрос? – усомнился Мунин.

– Нет, конечно. Этого я обещать не могу, но вы узнаете всё, что вам следует знать.

– Главных вопросов по-прежнему два, – напомнил Одинцов. – Кто виноват и что делать.

– И насколько этично то, что вы собираетесь делать с нашей помощью, – добавила Ева.

Шарлемань такого выпада не ждал.

– Этично?! – нахмурившись, переспросил он. – Это вы мне говорите об этике? Вы – мне?! Проникли сюда, как шпионы, под видом сотрудников страховой компании…

– А что? Благородная профессия, – вступился Мунин за свою новую роль, к которой уже привык. Он даже Кларе по телефону вместо нежностей рассказывал о том, как Бисмарк начал страховать полицейских в Германии.

– Не пытайтесь изображать наивность, – посоветовал Шарлемань глазах. – Скажите ещё, что никогда не слышали об эпигенетических часах!

Трое компаньонов только пожали плечами. Пришлось просветить их насчёт лабораторного протокола, разработанного Стивом Хорватом. Протокол позволял измерить возраст клеток, но не хронологический – с момента рождения, а эпигенетический…

– …то есть связанный с изменениями, которые происходят в клетках по мере их жизни, – объяснял Шарлемань. – А это совсем не одно и то же. Если у значительного числа ваших клеток эпигенетический возраст превышает хронологический – скорее всего, вы проживёте недолго. Но Хорват создал свою методику только в начале десятых годов, а ваши благородные страховщики уже много лет пользуются, по сути, таким же механизмом.

Шарлемань имел в виду, что агенты страховых компаний обладают обширными досье на своих клиентов. Полтора столетия назад они начинали с места рождения, места проживания и сведений от медиков. Со временем к этому постепенно прибавились данные полиции, банков, социальных сетей и тому подобное. Возник необъятный массив бессистемных разнородных данных, в котором протоколы и отчёты соседствуют с бытовыми фотографиями, а финансовые таблицы – с отпускными видеозаписями, любимой музыкой и кулинарными рецептами. Но технологии Big Data позволяют сводить всё воедино, структурировать, обрабатывать – и по алгоритмам оценивать риск того, что клиент умрёт до окончания срока страховки. А чем этот риск выше, тем страховка дороже.

– Официально цена растёт не потому, что вы принадлежите к определённой расе или к определённому слою общества, – говорил Шарлемань, – а потому, что вы с большей вероятностью пострадаете в конфликте с полицией или наживёте проблемы с лёгкими. Но цвет кожи и национальность увеличивают шансы на полицейское преследование, и это уже расизм. Если вы живёте в неблагополучном районе либо дышите отравленным воздухом – вас дискриминируют по социальному признаку… Моя мысль понятна?

Одинцов благодаря Еве уже успел разочароваться в медиках и фармацевтах. Теперь страховщики встали с ними в общий ряд. А Шарлемань закончил тем, что алгоритмы страховых компаний закрепляют социальное неравенство. Но даже это меркнет на фоне технологий, с помощью которых государство тотально манипулирует своими гражданами.

– Странно, – сказала Ева компаньонам на прогулке в саду камней. – По логике, он должен всё это приветствовать, если обслуживает мировую элиту. Его клиенты контролируют ресурсы, которые нет смысла тратить на бесполезных членов общества. Элита заинтересована в селекции сильных и уничтожении слабых.

– Улучшение человеческой породы вручную, – насупился Мунин. – Процесс неестественного отбора под чутким руководством фюрера. Евгеника Третьего рейха. И Шарлемань против? Хм… Выходит, он у нас махровый социалист!

Одинцов снова промолчал. Ему не верилось в благие намерения Шарлеманя, который настойчиво продолжал знакомить троицу со своим фанероном. На очередной встрече за кофе в цветущем вращающемся зале француз без предисловий прочёл им с экрана компьютерного планшета газетную заметку.

На этой неделе в город приехали Тед Кеннеди и Дональд Трамп. Вместе с Аднаном Хашогги и его эскадроном телохранителей в чёрных рубашках. Люди напуганы. К тому же приехал принц Фейсал – он появляется здесь каждое Рождество со своими кареглазыми смуглыми жёнами и свитой стражей-евнухов.

Шарлемань оторвал взгляд от текста.

– Очень известный журналист написал это в декабре восемьдесят пятого года, больше тридцати лет назад. То есть уже давно даже по моим меркам, и тем более по вашим… С Трампом всё понятно: миллиардер, президент Соединённых Штатов и так далее. Другие имена вам о чём-нибудь говорят?

– Видимо, Кеннеди – из клана Кеннеди, – предположил Одинцов.

Всезнающий Мунин занимался историей прошлых веков с упором на Россию, поэтому не смог ничего добавить. Американка Ева проявила лучшую осведомлённость.

– Тед Кеннеди – это Эдвард, младший брат президента Джона Кеннеди… Которого застрелили, – пояснила она русским компаньонам. – Тед Кеннеди просидел в Сенате лет пятьдесят.

– Да, к восемьдесят пятому году он уже долго был сенатором, – кивнул Шарлемань. – И Трамп как раз тогда начинал политическую карьеру. Президентами сразу не становятся… Его продвигали демократы. А он катался с сенатором-республиканцем на «феррари» последней модели, которую им одолжил – кто? Саудовский торговец оружием Аднан Хашогги, на тот момент богатейший человек в мире и самый большой друг американцев среди арабов. Наконец, Турки бин Фейсал аль Сауд, который развлекался вместе с ними, – королевский родственник и глава саудовской разведки… Вы Усаму бен Ладена помните?

– Создатель «Аль-Каиды», международный террорист номер один, – поспешил реабилитироваться Мунин, а Шарлемань добавил:

– Тоже саудит, сын миллиардера и крупнейший поставщик оружия в Афганистан. И «Аль-Каиду» создали тоже в конце восьмидесятых. Принц Фейсал минимум пять раз лично встречался с бен Ладеном. После терактов одиннадцатого сентября родственники погибших подали на него в суд.

– Зачем нам нужно это знать? – спросил Одинцов.