Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий
– Затем, что в маленькой старой заметке, – Шарлемань поставил планшет ребром на стол и продемонстрировал троице текст, – вкратце описано, как неразрывно связаны представители глобальной финансовой и политической элиты. Пускай их всего тысяч десять, но они устроили жизнь в мире так, как им удобно. Пускай их обслуживают ещё сто миллионов, которые заинтересованы в том, чтобы мироустройство не изменялось. Сто миллионов – это чуть больше процента от числа живущих на Земле. Восемь миллиардов живут так, как хочет один процент.
– Простите, но ваше место – среди ста миллионов, у которых всё в порядке, – осторожно заметила Ева. – Чем вы недовольны?
Шарлемань побарабанил длиннющими пальцами по столу и вместо ответа сказал:
– Я распоряжусь, чтобы вам открыли доступ в интернет. Не пытайтесь ни с кем связаться, модераторы будут за этим следить. Почитайте про теорию Парто.
– Принцип Парето? Восемьдесят на двадцать? – переспросила Ева. Ей как математику была известна пропорция, которая для экономистов, управленцев и маркетологов означает максимальный эффект при минимальных затратах. Самая простая формулировка: восемьдесят процентов пользы – результат двадцати процентов усилий…
– Не принцп, а теория! Теория Парето! – повысил голос Шарлемань. – Теория смены элит.
Большой Босс выполнил обещание, и троице открылась ещё одна частичка его картины мира.
На следующий день компаньоны начали проводить время между процедурами за чтением в отдельном кабинете. Он оказался копией других кабинетов клиники – с голыми стенами фисташкового цвета и скромной обстановкой. Троицу ждали три белых компьютерных стола с мониторами, три белых офисных кресла на колёсиках и длинный белый диван вдоль стены. Из-под потолка через решётку кондиционера струился прохладный воздух.
Ева и Мунин сразу сели за компьютеры, а Одинцов сперва ненадолго раздвинул пластинчатые жалюзи на окне. Охрана караулила за дверью, но кто-то наверняка следил за происходящим с помощью скрытых камер и мог видеть, что пленник любуется пейзажем.
– Кра-со-та! – с расстановкой произнёс Одинцов, возвращая жалюзи на место. Его интересовал не пейзаж, а стеклопакет. Впервые троицу оставили без сопровождающих, которые до сих пор мешали удовлетворить любопытство.
В боксах у компаньонов Шарлемань подстраховался: там стёкла защищала полимерная плёнка-броня. Здешнее стекло было самым обычным – очевидно, как и в окнах по всему зданию. Одинцов не изменял себе и оценивал ходы-выходы даже внутри охраняемого периметра клиники, окруженного снаружи рвом с крокодилами.
Компьютеры выходили в интернет через VPN – виртуальную частную сеть, которую дополнительно контролировали модераторы. Пленникам не удалось бы отправить почту или другим способом подать кому-то сигнал о своём существовании, зато для начала им сразу вывели на мониторы подборку самых необходимых материалов. Мунин с Одинцовым заняли места по обе стороны от Евы и принялись за работу.
В Теории смены элит отсутствовали морально-этические оценки: что нравственно, а что безнравственно. Парето не касался вопросов о том, что можно делать, а чего нельзя, – он рассматривал только функциональную сторону процесса. Троица сразу обратила на это внимание.
– Знакомым повеяло, – заметила Ева. – Общество – муравейник…
«…и люди – муравьи», – мысленно добавил Одинцов.
– Теперь понятно, почему наш циничный мсье Шарлемань не любит вспоминать об этике, – хмыкнул Мунин.
Одинцов отметил для себя, что Парето не противился законам природы и считал общество естественной пирамидой. Её основание при любой форме власти составляет пассивное управляемое большинство, а на вершине удобно располагается энергичное управляющее меньшинство.
Еву заинтересовал тезис о моральном, физическом, интеллектуальном и социальном неравенстве среди людей. Она родилась в афроамериканской семье и прошла через сито жесточайшей конкуренции сперва в мире моды, а позже – в мире науки, поэтому хорошо знала: равенства между людьми никогда не было, нет и не будет. Эту мысль подтверждала теория Юнга о разных типах личности.
Вслед за своими предшественниками Парето рассуждал о том, что элита формируется в любой сфере деятельности: в политике, науке, спорте, искусстве – где угодно, вплоть до криминального мира, – и по идее состоит из обладателей наивысшей квалификации. Но, во-первых, элитой могут стать менее квалифицированные, зато более хитрые. И во-вторых, на вершине пирамиды в любом случае не хватает места всем выдающимся личностям, поэтому часть из них составляет оппозиционную контрэлиту.
Мунин лишний раз почувствовал себя безнадёжным тюфяком, изучая перечень качеств представителя элиты: волевой характер, высокое самообладание, умение использовать в своих интересах слабости окружающих и противостоять внешнему влиянию, способность манипулировать чужими эмоциями, готовность применить силу…
Циркуляция элит, по мнению Парето, происходила из-за того, что качества распределялись неравномерно.
– «Львы»! – вслух прочёл Одинцов, который иногда вспоминал, что он Лев по гороскопу.
«Львами» Парето назвал консерваторов – упорных, агрессивных и бескомпромиссных. У «львов» развит инстинкт настойчивости; это рантье, которые любят стабильность, охотно используют силовые методы управления, придерживаются традиций, семейных ценностей и классовой солидарности.
Им противостоят «лисы» с развитым инстинктом комбинаций – сторонники уговоров, подкупа, обмана и финансово-политических интриг. Это спекулянты, для которых выгода в настоящем важнее результатов будущего. Личные интересы они ставят выше национальных, а материальные – выше духовных.
Правление «львиной» элиты постепенно ведёт к застою и загниванию. «Лисья» элита более гибка, но её правление менее устойчиво: равновесие проще нарушить внутренним или внешним усилием.
Мунин оторвался от чтения и заявил:
– Всё понятно. У людей копятся проблемы. Если их можно решить обманом или уговором, то «лисы» сменяют «львов». Если нужно применить силу, то к власти вместо «лис» приходят «львы». Элиты циркулируют вечно и неизменно. Одни – вверх, другие – вниз… История – это кладбище аристократий.
– Не гони, – попросил Одинцов, который читал намного медленнее.
Ева в помощь ему перевела с монитора:
– В государственном устройстве обязательно должны существовать «социальные лифты» для наиболее активной части общества. Кроме того, необходим достаточно бесконфликтный механизм смены руководителей у власти. Страна, неспособная к такой смене, рискует получить новую элиту в результате подчинения другому государству. При замедлении циркуляции элит возможна политическая революция, то есть резкая и насильственная смена правящей элиты…
– Что и требовалось доказать, – подвёл итог Мунин, по примеру Шарлеманя катаясь на кресле вперёд-назад. – Нынешние руководители слишком крепко держатся за власть и давно не сменялись. Наш Большой Босс – не просто социалист, а социалист-революционер. Он одновременно вышибает всю мировую элиту и ставит на её место новую.
– В этом есть революция и нет социализма, – возразила Ева. – Любой элите невыгодно тратить ресурсы на слабых. Новая она или старая – всё равно. Власть снова попадает в руки десяти тысяч, и при них кормятся ещё сто миллионов. Тот же один процент контролирует ресурсы, а остальные восемь миллиардов живут по-прежнему. Шарлемань хочет чего-то другого.
– Кстати, он будет менять «львов» на «лис» или наоборот? Кто сейчас у власти? – спросил Одинцов, и Мунин отмахнулся:
– Да не важно! Где-то «львы», где-то «лисы»… Главное, диалектика работает, элиты циркулируют, власть заботится о людях. Если циркуляция застряла, надо её подтолкнуть. А нестыковки можно утрясти по ходу дела. Шарлемань сам говорил: кривой фанерон, герметичная капсула и всё такое.
В другой обстановке Одинцов поспорил бы насчёт заботы власти о людях, но последние слова Мунина возражений не вызывали. Шарлемань готовился с помощью троицы искать слабые места в своих построениях – и не прогадал, потому что новые теоретические знания тут же пошли в дело.
– Шарлемань – типичная контрэлита, – рассуждала Ева. – Элитарная личность из тех, кому не хватило места на самом верху.
– И не могло хватить. Кто его туда пустит? Он ведь и «лев», и «лис» одновременно, – заявил Мунин, покосившись на Одинцова. – То такой, то сякой, а в результате ни с теми, ни с другими.
Ева тоже задумчиво взглянула на Одинцова.
– Шарлеманю безразлично, «лисы» наверху или «львы». Их циркуляция ничего принципиально не меняет в его положении. У него в любом случае всё хорошо. Придёт новая элита – может быть, станет ещё немного лучше. Станут платить больше. Вряд ли его это интересует.
Шарлемань сам подтвердил, что внимательно слушает разговоры компаньонов. На ближайшей прогулке в саду камней он присоединился к троице и, подхватив мысль Евы, сказал:
– Вы правы, мне безразлично количество денег. Это такая же химера, как, например, увеличение средней продолжительности жизни. Семьдесят пять лет, семьдесят семь или восемьдесят… Какая разница? Нет ничего позорнее и уродливее, чем термин «возраст дожития». Полная чушь! Человек должен жить, а не доживать. Наша цивилизация уже прошла этап количественных изменений. Настало время для качественного скачка…
Обойдя кругом белую песочницу с чёрными камнями, компаньоны устроились в тени кустов на деревянных скамьях, которые повторяли изгибы тела, и слушали рассуждения Шарлеманя о том, что его препарат открывает совершенно новую страницу в истории человечества.
– Качественные скачки уже происходили, но мне удалось превзойти любой из них. Историки пока не знают об этом… Кроме вас, разумеется, – Шарлемань сделал жест в сторону Мунина. – Поэтому они всё ещё спорят: когда возникла непреодолимая пропасть между современным человеком и прочими приматами семейства гоминид? Какое событие принять за отправную точку человеческой цивилизации? Либо это появление первых орудий труда и охоты, либо изобретение колеса…
– Ни то, ни другое, – к удивлению Мунина и Евы сказал Одинцов.
Шарлемань явно был задет. Он сердито напомнил:
– Вы не историк! В любом случае, моё открытие делит всю историю человечества на до и после. Такого скачка ещё не бывало. Хм… Интересно узнать: что же тогда, по-вашему, стало первым признаком цивилизации, если не кремнёвый нож и не колесо?
– Сросшаяся берцовая кость, – ответил Одинцов, нащупывая в кармане сигареты.
Он успел прикурить, пока слушатели молча ждали объяснений, а потом продолжил под хмурым взглядом Шарлеманя:
– Перелом берцовой кости – это полная беспомощность и бесполезность. Был у меня случай… В общем, паршивая штука, долго срастается. И пока не срастётся – ты беспомощное и бесполезное бревно. Дикари таких бросали умирать или, может, съедали. Сломал берцовую кость – всё, ты труп. Но в какой-то момент произошёл скачок. Почему – чёрт его знает. За беспомощными и бесполезными начали ухаживать. У них появился шанс остаться в живых. По-моему, как раз этот скачок делит всю историю человечества на до и после.
– Цивилизация начинается с милосердия? – коротко сформулировала Ева, глядя на Одинцова так, словно видела его впервые.
– Вроде того, – подтвердил Одинцов, и Мунин по традиции отозвался:
– Оп-па!
Любой грамотный историк скажет, когда у дикарей каменного века появились первые орудия труда. Но ведь пользоваться палками умеют и слоны, и вороны, не говоря уже об обезьянах. Дикари перестали быть дикарями, только проявив милосердие. Сделали первый шаг от животных к цивилизации… Мунина поразило, что такая очевидная мысль пришла в голову не ему и даже не Еве, а старому солдату, который полжизни проливал чужую кровь.
Шарлемань поразился не меньше.
– Я должен это обдумать, – буркнул он, вставая, и быстро зашагал к выходу с лужайки.
Глава XLVIII
Распахнутая пасть крокодила захлопнулась, как только на жёлтый язык шлёпнулся кусок сырого мяса. Утыканные громадными зубами челюсти шестиметрового чудовища издали глухой звук, словно столкнулись два грузовика. Впечатлительная Клара ойкнула.
– Не хотите покормить? – обернулся к ней Шарлемань и стянул с рук ярко-красные резиновые перчатки.
Девушка энергично замотала головой, но тут голос подал Мунин:
– Я хочу.
Историк надел перчатки, вытащил из ведра кусок мяса килограмма на два и стал ждать, когда у борта окажется следующий крокодил. Бурая гребнистая спина блестела в воде впереди по ходу прогулочного кораблика. Крокодилы не приближались друг к другу и не попрошайничали: они тоже ждали.
– Самый малый ход! – велел Шарлемань перед началом путешествия…
…и теперь широкая плоскодонная посудина еле-еле ползла вдоль рва, окружавшего клинику. Кораблик походил на те, что возят туристов по рекам и каналам Петербурга, но был декорирован богатой вызолоченной резьбой в азиатском стиле. Под парусиновым тентом, натянутым от носа до кормовой надстройки, на красной дощатой палубе в круг поставили шезлонги для путешественников, а по центру – низкий стол с фруктами и напитками.
Поджарая Чэнь в расписном шёлковом халате устроилась в шезлонге справа от Шарлеманя. Слева смаковал вино Кашин, одетый в ослепительно белые брюки и фисташковую рубашку свободного кроя. Напротив заняли места Клара и Ева. Лёгкий ветерок пошевеливал на них полупрозрачные цветастые парео, повязанные наподобие платья поверх купальников. Одинцов прилёг в шезлонге между Чэнь и Евой, а Мунин суетился возле Клары, готовый выполнить любой её каприз.
– Клеопатра! – проворковал он, поднося подружке виноградную гроздь.
– А я тогда кто? – с наигранной ревностью спросила Ева.
– Царица Савская, – выкрутился Мунин. В самом деле, египетская царица Клеопатра была гречанкой, – пусть загорелой, но белокожей. Бронзовая Ева куда лучше годилась на роль красотки с юга, соблазнительницы мудрого царя Соломона.
Одинцов подумал, что их прогулка действительно напоминает сцену из какого-нибудь исторического фильма. Не хватало только евнухов с опахалами: вместо них у бортов дежурили вооружённые охранники в лиловой униформе. Впрочем, они сопровождали Шарлеманя постоянно, и за месяц, проведённый в клинике, компаньоны уже привыкли не обращать на них внимания.
Ева шутливым царственным жестом поблагодарила Мунина за комплимент и повернулась к Шарлеманю.
– Как ваши крокодилы выживают в солёной воде? – просила она. Широкий ров смотрелся настоящей рекой и, по всей видимости, был соединён с морем: на острове, лишённом высоких гор, такому количеству пресной воды взяться неоткуда.
– Это морские крокодилы, – ответил Шарлемань. – Crocodylus porosus. Ровесники динозавров. Крупнейшие хищники в мире. Весят около тонны, путешествуют с тёплыми течениями на сотни километров, едят акул и вообще всех, кто подвернётся… Лучше любой службы безопасности! – Он говорил с такой гордостью, словно подвиги рептилий были его личной заслугой. – В сорок пятом году британские морпехи пытались выбить японцев с острова Рамри. Высадили на берег десантный батальон. А японцы отправили тысячу солдат, чтобы сбросить их в море. Ночной марш-бросок через болото, поросшее мангровым лесом… Знаете, сколько японцев осталось в живых? – Шарлемань оглядел всю компанию, которая прислушивалась к разговору. – Двадцать. Почти тысячу остальных на болоте съели морские крокодилы. То есть кого-то съели, кого-то просто перекусили пополам, порвали в клочья или раздавили. Британцы всю ночь слушали жуткие вопли, а утром увидели месиво из чёрной болотной жижи с кусками человеческих тел…
История Шарлеманя напоминала такой же неаппетитный рассказ Одинцова о партизанах Камбоджи, мангровом лесе и кровавой тюре в черепе. «Birds of a feather flock together», – подумала Ева. Схожие птицы собираются в стаи, рыбак рыбака видит издалека. Профессиональная деформация… При этом ни Ева, ни Мунин с Кларой, ни Чэнь с Кашиным не догадывались, что за прогулку они должны благодарить Одинцова: надоумил Шарлеманя именно он.
Даже тот, кто не слышал об энтропии, знает из жизненного опыта: катиться по склону куда проще и быстрее, чем восходить на гору.
Шарлемань твердил о восхождении к абсолюту вечной жизни. Одинцов чувствовал, что катится вместе со своими компаньонами в хаос, в тартарары, в полную неизвестность. Психологи считали его интуитивным экстравертом, и оба качества сейчас пришлись кстати. Интуиция редко подводила Одинцова, хотя в нынешней ситуации её стоило хорошенько проверить объединёнными усилиями троицы. Экстраверсия могла помочь в контакте с Чэнь и Кашиным…
…но из учёных на контакт охотно шёл только Шарлемань, а троица распалась: каждый компаньон существовал сам по себе.
Рефлексивный интроверт Мунин после заточения в клинике переживал разлуку с Кларой. Вместо анализа информации он препарировал собственные чувства. Казалось бы, с появлением девушки Мунин должен был вернуться в команду. Но, когда Клара прилетела, он ещё больше отдалился от Евы и Одинцова. Молодая пара стала неразлучной. Процедуры им делали порознь, а в остальное время Мунин и Клара вместе ели, спали, гуляли – и увлечённо делились фантазиями о перспективах, которые открывала перед ними вечная жизнь.
Сентиментальный экстраверт Ева растворилась в будущем материнстве. Шарлемань использовал её беременность как уязвимое место, а Ева превратила своё положение в непроницаемую защиту от всего, что происходило вокруг. Ребёнок сделался её главной заботой: после драки кулаками не машут, инъекции Cynops Rex начали перестройку организма, и она предпочитала думать о предписаниях врачей, а не о судьбах человечества.
Шарлемань просчитался.
Он допускал, что на определённом этапе троица может впасть в депрессию, но не в апатию. Он ждал, что компаньоны снова сплотятся в команду, но знакомство с Теорией смены элит стала последним всплеском командной работы. Оставалось надеяться, что энергичный Одинцов сумеет вернуть своим товарищам боевой дух. Кроме того, Ева оказалась права: бывшего легионера многое роднило с бывшим спецназовцем. «Qui se ressemble s’assemble, – говорят французы. – Похожие друг на друга объединяются».
Накануне Шарлемань сказал Одинцову:
– Продолжаю думать над вашими словами о милосердии. Чем дальше, тем больше убеждаюсь в том, что это чужая мысль, а не ваша. Сросшаяся берцовая кость как первый признак цивилизации? Глупости! По крайней мере, для военного. Вы профессиональный убийца. Вы убили моих людей на острове так же просто, как выкуриваете сигарету. Вы убивали, когда занимались тайнами русских царей и Философским камнем – мне об этом известно. Вы убивали много лет, пока носили погоны… Какое милосердие, о чём вы говорите? В Советском Союзе вам платили скромное армейское жалованье. Вы убивали даже не за деньги, а за идею.
– Насчёт денег – правда, деньги ни при чём, – согласился Одинцов, – но с идеей не совсем так. Идею можно подбросить вооружённым дебилам, и они пойдут за неё убивать. А воин идёт за неё умирать. Чувствуете разницу?
– Почему же вы шли умирать за идею, но вместо этого убивали других?
– Инстинкт самосохранения. И мне больше везло. Как ваш повар говорил? – Одинцов махнул кулаком, словно разбивая глиняный шар с «курицей нищего». – Фуц!.. Кстати, в ближайшее время никакого праздника не намечается? Скучно живём.
Апатия компаньонов беспокоила Одинцова не меньше, чем Шарлеманя, и подсказка сработала. Шарлемань искал способ расшевелить пленников, а кроме того, сблизить их с Чэнь и Кашиным, поскольку всем предстояло действовать в одной команде. Совместный праздник тоже годится для тимбилдинга.
– Могу вас всех поздравить, – следующим утром объявил Шарлемань. – Синхротрон мсье Кашина полностью готов к работе. Завтра начинается новый курс терапии. А сегодня…
Участников будущей команды после процедур ждала праздничная экскурсия на кораблике. Программу открывал аттракцион с кормёжкой морских крокодилов, и Шарлемань усилил впечатление рассказом о гибели японских солдат, которая потрясла его в далёкой военной молодости.
Пока Мунин с мясом в руке дожидался приближения очередного зубастого гиганта, Клара сидела в шезлонге, вытягивая шею, и тоже глядела на воду.
– Интересно, – сказала она. – Крокодилы с динозаврами родственники. Появились в одно время. Почему динозавры вымерли, а крокодилы нет?
– Хороший вопрос! – Шарлемань выжидающе посмотрел на Мунина.
– Совсем не моя тема, – признался историк. – Вроде бы считают, что динозавров убило изменение климата. В Землю врезался гигантский метеорит, небо затянуло пылью, и тепла от Солнца стало меньше… Что-то вроде «ядерной зимы». Малый ледниковый период. Наверное, крокодилы перезимовали в воде. Может быть, их уносило течениями туда, где теплее.
У Евы на задворках памяти тоже нашлась подходящая информация:
– Крокодилы более жизнеспособны. У них сердце четырёхкамерное, а у остальных рептилий трёхкамерное.
– Одна из возможных причин, – согласился Шарлемань, – но это частности. Миссис Чэнь, что скажете?
– Крокодилы совершенны, – ответила китаянка и под взглядами слушателей во главе с Шарлеманем вынужденно пояснила: – В природе для поддержания равновесия существуют экологические ниши. За них идёт непрерывная борьба. Существа, которым ниша подходит лучше, стремятся истребить в ней менее приспособленных. А крокодилы идеально вписываются в свою нишу. За восемьдесят миллионов лет никого более подходящего не нашлось.
– То есть за восемьдесят миллионов лет не нашлось никого, кто был бы крокодилом лучше, чем крокодил, – ухмыльнулся Кашин, который уже распробовал вино.
– Вот именно, – без улыбки подтвердила Чэнь.
– А зачем вообще нужна такая ниша? Зачем нужны крокодилы? – снова спросила Клара.
– Тебе же сказали: для равновесия, – поддержал разговор Одинцов, а Шарлемань добавил:
– Вопросы «зачем?» в подобном контексте приводят к рассуждениям о смысле жизни. Такие рассуждения уместны для юной леди. Но это философия, а мы с вами прагматики, верно? Надо сперва занять нишу, а потом уже разбираться – зачем.
– Или не разбираться, – задумчиво вставил Одинцов. – Вряд ли крокодил разбирается. Занимает – и всё. Может себе позволить.
Кораблик продолжал ползти вдоль рва. По правому берегу тянулся парк с аккуратными рощицами, а за ним темнела бесконечная стена клиники, окружавшая высотки пяти главных корпусов. На левом берегу раскинулся сельскохозяйственный рай. От воды к отдалённым джунглям уходили стройные ряды плантаций – пальмы, бананы, кусты, грядки ананасов… Время от времени взгляду открывались прибрежные деревни. Между ними туда-обратно по воде сновали местные жители, перевозя грузы в необычных круглых судёнышках тхунг-чай, похожих на большие корзины.
– Это и есть корзины, только просмоленные. Народная хитрость. Вьетнамцы придумали, чтобы налог на рыбацкие лодки не платить, – поделился опытом Одинцов.
За время путешествия он прикинул, что в деревнях живут тысяч десять крестьян. В самом деле, требуется много народу, чтобы кормить и обслуживать персонал огромной клиники, заниматься строительством, благоустройством и ремонтом; работать на плантациях и опреснительных установках, пасти скот, ловить рыбу… Остров представлял собой страну в миниатюре – замкнутый мир на самообеспечении, практически не зависящий от событий за его пределами. Становилось понятным, как сохранился этот процветающий оазис даже в нищей Камбодже времён «красных кхмеров», когда народ под руководством коммунистической партии методично истреблял сам себя.
Мунин бросил кусок мяса в огромную пасть крокодила, услышал звук столкновения грузовиков и снова занял своё место рядом с Кларой. Он полюбовался сквозь прозрачное парео на её татуировки – кружевную чулочную подвязку на левом бедре, виноградную лозу на голени справа и алую розу, стебель которой уходил под бикини, – прилёг в шезлонге и весело сказал:
– Отличная ниша! Мне нравится. Я согласен, главное – мы её заняли. А зачем – всегда успеем разобраться. У нас вечность впереди, спешить некуда.
– Ошибаетесь, – возразила Чэнь. – В отличие от крокодила, человек для своей ниши далеко не идеален.
Шарлемань широким жестом указал китаянке на всю компанию.
– Мы станем первыми идеальными людьми, которые займут эту нишу раз и навсегда.
– Занимать нишу можно по-разному, – проворчал Кашин, налив себе ещё вина.
Одинцов увидел в его руках знакомый футляр из крокодиловой кожи и поинтересовался:
– Это вы кого-то из местных ободрали?
– Угу. Отомстил за японцев. – Физик добыл из футляра сигару, провёл ею под носом, с шумом принюхался к аромату африканского табака и протянул Одинцову футляр: – Угощайтесь!
Когда сигары были раскурены, Кашин продолжал рассуждать:
– Что касается места в нише. Например, умные люди придумали умные джакузи. Ванны класса люкс, дистанционное управление через интернет. А недавно хакеры взломали сервер производителя и стали баловаться с чужими ваннами. Кому-то температуру резко повысили, кому-то пузырьки включали-выключали… Случился большой скандал. Вроде бы мозги у хакеров есть, раз уж они хакеры. Но судя по тому, зачем взламывали сервер, – мозги куриные. Хотя не будем обижать животных. В отличие от людей они не позволяют, чтобы их возглавлял самый тупой.
Одинцову эти слова напомнили, как Шарлемань цитировал Набокова: «Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки». Учёные в любой стране мира не оченьто жалуют власть.
– Нельзя откладывать на вечность ответ на вопрос «зачем?», – вступила в беседу Ева, повернувшись к Мунину. – Если мы не разберёмся, это могут сделать за нас. И я совсем не уверена в результате.
– Вы правы, нам наступают на пятки, – поддержала её Чэнь.
– Не догонят, – раздражённо бросил Шарлемань.
– Не догонят – кто? – заинтересовался Мунин.
– Например, Ларри Пейдж, или Джеф Безос, или ваш Мильнер, – ответила Чэнь, не обращая внимания на Шарлеманя, и теперь уже Одинцов спросил:
– А можно подробности? – Он перевёл взгляд на Шарлеманя и добавил извиняющимся тоном: – Для общей картины.
Шарлеманю не нравилось направление, которое принял разговор, но про конкурентов он предпочёл рассказывать сам. И оказалось, что в гонке за бессмертием – помимо него и учёных, встреченных троицей на конгрессе в Сиануквиле, – участвуют настоящие тяжеловесы.
В 2013 году Ларри Пейдж, сооснователь Google, создал компанию по борьбе со старением Calico Labs. Аналогичный стартап с названием Alto Labs получил три миллиарда долларов от американца Джефа Безоса – владельца корпорации Amazon, и россиянина Юрия Мильнера – одного из влиятельнейших мировых инвесторов в сферу высоких технологий. Эти денежные гиганты не разменивались на мелочи: по их приглашению в совет директоров Alto Labs вошли лауреаты Нобелевской премии.
– Дженнифер Даудна, Фрэнсис Арнольд и Синъя Яманака, – сквозь зубы перечислил Шарлемань имена современных гениев.
– Яманака открыл, что управление всего четырьмя генами позволяет вернуть клеткам свойства эмбриональных стволовых клеток, – пояснила новичкам невозмутимая Чэнь. – Проще говоря, перепрограммированные клетки возвращаются в молодое состояние. В нашем препарате это использовано.
– У факторов Яманаки есть неприятные побочные эффекты, – заметил Кашин. Хорошее вино с хорошей сигарой заставили его отступить от собственного принципа и вторгнуться в чужую научную область.
– Побочные эффекты – это ещё не всё, – подхватил Шарлемань. – Пусть Безос и Мильнер соберут хоть всех нобелиатов, меня им не догнать. Они пока экспериментируют с клетками животных и научились только замедлять старение. А с омоложением их ждут сюрпризы. Все клетки стареют параллельно и одновременно. Как омолодить сразу весь организм? Что случится, если часть клеток омолодить, а часть оставить старыми? Как быть с риском онкологических заболеваний? Как поведёт себя иммунная система? Насколько возможно перенести на человека результаты, полученные с клетками животных?.. Им жизни не хватит, чтобы со всем этим разобраться!
– Посмотрим, – коротко сказала Чэнь, и Одинцов впервые подумал, что среди учёных есть разногласия: их отношения с Большим Боссом вовсе не так безупречны, как могло показаться.
Кашин это подтвердил.
– Давайте не будем забывать законы Кларка, – вставил он, и Шарлемань скривился:
– Опять вы за своё…
– Артур Кларк? – переспросил Мунин, радуясь, что может принять участие в разговоре. – Он же фантаст.
– Он в первую очередь изобретатель и футуролог, – возразил Кашин, и Одинцову вспомнился демон Дарвина, предложенный Айзеком Азимовым, которого раньше он тоже считал только фантастом.
– Во-первых, когда немолодой известный учёный называет что-то возможным, скорее всего, он прав, а когда он говорит, что это невозможно, скорее всего, он ошибается. – Кашин глотнул из бокала под буравящим взглядом Шарлеманя. – Во-вторых, единственный способ определить пределы возможного – выйти за эти пределы и войти в то, что считается невозможным. И в-третьих, любая хорошо развитая технология неотличима от магии. – Он опрокинул в рот остатки вина. – Кларк был скромным человеком и уверял, что нельзя придумывать законов больше, чем Ньютон, поэтому придумал только три.
– У Безоса и Мильнера учёным платят по миллиону долларов, – сообщила Чэнь. – Хороший стимул для эффективной работы.
– По миллиону?! Ва-а-ау! – восхитилась Клара.
– То есть сумма всё же имеет значение? – напомнил Мунин недавние слова Шарлеманя о безразличии к количеству денег.
– Деньги важны как инструмент, – ответил вконец раздосадованный Шарлемань. – Вспомните «курицу нищего». Блюдо не назовёшь уникальным. Курицу запекали в глине многие бродяги. Но только император с его ресурсами мог довести рецепт до идеала, сохранить на века и сделать популярным в лучших ресторанах мира.
Прогулка была безнадёжно испорчена. Шарлемань скомандовал, чтобы кораблик шёл быстрее, и отменил остановки с аттракционами, заготовленными на маршруте вокруг клиники. Впрочем, вскоре он успокоился. Разговор выполнил свою главную задачу. Будущие участники команды начали сближаться, Чэнь с Кашиным приоткрыли троице свои фанероны…
«Всё не так плохо», – решил Шарлемань и поделился со своими спутниками древней притчей.
Один человек захотел совершить восхождение на самую высокую гору. У её подножия он встретил того, кто уже спускался. Расспросив его, человек узнал, что путь к вершине был очень трудным и опасным. В поисках другого пути человек двинулся вдоль подножия горы. Каждый спускавшийся рассказывал ему о своём подъёме. Обходя гору, человек выслушал множество таких рассказов. Наконец, он решил, что теперь знает о восхождении всё. Исчезла нужда подниматься самому, и человек остался у подножия.
– Мораль в том, что можно рассказать о пути наверх, но нельзя передать ощущение кристальной чистоты вида, ради которого совершается путь, – пояснил Шарлемань. – Это чувство доступно лишь тому, кто сам поднялся на гору и посмотрел оттуда на мир собственными глазами.
Все поняли, что под ощутившим кристальную чистоту он имеет в виду себя, а Чэнь сказала:
– Путь у каждого свой. Об этом тоже есть притча.
Один юноша, восходя на гору, повстречал девушку, которая закрывала лицо руками. «Ты плачешь?» – спросил он. Девушка убрала руки от лица, и оказалось, что лицо у неё белое и покатое, как яичная скорлупа.
Перепуганный юноша бросился бежать. Ноги несли его всё выше в гору – до тех пор, пока он не наткнулся на костёр. У огня грелись несколько стариков. «Почему ты бежишь?» – спросили они. Юноша рассказал им о девушке с лицом белым и покатым, как яичная скорлупа.
«Она сделала вот так?» – спросили старики, закрывая лица руками. «Да», – ответил юноша. Старики убрали руки от лиц – и оказалось, что лица у них белые и покатые, как яичная скорлупа.
Юноша в ужасе закричал и упал замертво, а его лицо сделалось белым и покатым, как яичная скорлупа.
Чэнь, в отличие от Шарлеманя, обошлась без комментариев и предоставила каждому самостоятельно разбираться с моралью.
Озадаченный Шарлемань посчитал ниже своего достоинства задавать наводящие вопросы. Чтобы скрыть неловкость, он подозвал к себе охранника и о чём-то вполголоса с ним заговорил.
Клара в растерянности смотрела на Мунина.
– И что это значит?
– Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись, – цитатой из Киплинга ответил историк. Он тоже был в замешательстве.
– Гладкие метафорические яйца вместо лиц, – констатировал Кашин и потянулся за бутылкой. – Думать надо.
– Восток – дело тонкое, – произнесла Ева фразу, которую слышала от Одинцова в подобных случаях…
…а сам Одинцов не проронил ни слова.
Глава XLIХ
Долгожданный ответ на вопрос «что делать?» сложился к утру.
Ночь Одинцов провёл без сна. После рассказа Чэнь его сознание захлопнулось, словно пасть крокодила, проглотив разом всю информацию последнего времени. Оставалось её переварить, и тут Одинцов надеялся на ударные процедуры последнего месяца, которые должны были здорово подпитать мозг.
Дефорж, понуждая троицу к сотрудничеству, вспоминал Конфуция – мол, учить стоит лишь того, кто получает один угол квадрата и три остальных находит сам. Одинцов старательно искал недостающие углы.
Шарлемань посмеивался над компаньонами:
– По-вашему, я участвую в мировом заговоре. Вынужден вас разочаровать. Все конспирологи совершают одну и ту же ошибку. Мировой заговор невозможен в принципе. Достаточно вспомнить математику и житейскую логику, чтобы в этом убедиться…
Примером стала Big Farma – несколько десятков крупнейших фармацевтических компаний вроде Pfizer, Bayer, Moderna, Roche и так далее.
– «Большую Фарму» принято обвинять в заговоре, – говорил Шарлемань. – Но даже если бы производители лекарств не воевали друг с другом за рынки, для успешного заговора им потребовалась бы целая армия заговорщиков, рассредоточенных по всему миру. Глобальная сеть. Если вы допускаете, что в разных странах синхронно действуют и сохраняют при этом строгую тайну семьсот тысяч человек, то вам срочно надо к психиатру.
– Почему именно семьсот тысяч? – спросил Мунин.
– Аналитики подсчитали. Кстати, русские. Я дам вводные, ваша коллега может проверить расчёты.
Ева проверила, но в поисках вероятных Наполеонов ещё до плена интересовалась подробностями о клиентуре страховой группы INSU, поэтому на прогулке сказала компаньонам:
– Шарлемань или заблуждается, или лукавит. Семьсот тысяч заговорщиков действительно нужны, чтобы заговор был таким, как о нём говорят. Только сам заговор не нужен. Дела делаются в гораздо более узком кругу. Значительная часть мировых активов принадлежит всего двум корпорациям, и «Большая Фарма» не исключение.
По утверждению Евы, основным владельцем фармацевтических гигантов через множество инвесторов давно стал картель корпораций Vanguard и BlackRock, которые перекрёстно участвуют в капиталах друг друга.
– Совокупный доход у них – порядка девяти триллионов долларов, – говорила Ева. – Чтобы вы поняли, это в пять раз больше, чем годовой бюджет России. Эксперты считают, что через несколько лет у них будет активов на двадцать триллионов.
Одинцов молчал и слушал, а Мунин заявил:
– Нам важны не компании, нам важны бенефициары. Конечные инвесторы, которые получают выгоду. Насчёт «Блэк Рок» я ничего такого не читал, а насчет «Вэнгард» кое-что интересное попадалось.
Историк штудировал Теорию смены элит намного внимательнее, чем казалось компаньонам. В поисках дополнительной информации он перепахал множество сайтов и сохранил прочитанное в бездонной памяти, а сейчас легко добыл оттуда сведения о бенефициарах корпорации Vanguard. Выгоду получали меньше десятка семей на весь мир. Из европейцев – Ротшильды, живущие в нескольких странах, и Орсини, потомки итальянских феодалов XI века. Представители США тоже не вызывали удивления: Рокфеллеры, Вандербильты, Дюпоны, Морганы и Буши.
– В семье Орсини выросли пять римских пап и тридцать четыре кардинала, – добавил Мунин, – а в семье Бушей – два американских президента.
Не зря Шарлемань читал троице старую газетную заметку о дружбе Трампа с арабами. Это был самый простой пример связи политических элит.
– Для того, чтобы ощутимо повлиять на мир, не нужны сотни тысяч заговорщиков, – повторила Ева. – Вспомните Джорджа Сороса. В девяносто втором году он разрушил британскую денежную систему и в течение пары дней заработал полтора миллиарда долларов, потому что лучше государственных чиновников понимал экономические законы и человеческую природу. Сорос не создавал никакого заговора. Он вычислил, что цена фунта стерлингов на бирже слишком высока. Взял в долг фунтов на огромную сумму и продал по высокой цене. Вслед за ним все тоже бросились продавать – и фунт обесценился. Тогда Сорос уже по низкой цене купил столько фунтов, сколько взял, вернул долг и забрал себе разницу между высокой и низкой ценой. Таким, как он, безразлично, правы они или нет. Их интересует лишь то, сколько денег они зарабатывают, когда правы, и сколько теряют, когда ошибаются. Это математика, а не конспирология.
Тут Ева оговорилась, что разовый успех Сороса был для него запредельным, но не шёл ни в какое сравнение с оборотами государства. Британия продолжала жить, хотя гениальный биржевой спекулянт нанёс денежной системе страны очень болезненный удар.
С политиками, которых привёл в пример Шарлемань, все обстояло так же. Они могли впечатлить избирателей, но не шли ни в какое сравнение с фамилиями бенефициаров, названных Муниным. Саудовский принц – вчерашний бедуин, который сегодня пересел с верблюда на «феррари» последней модели. Трамп – сын строительного подрядчика и шоумен, сделавший огромное состояние на операциях с недвижимостью. Это выскочки. А сверхэлиты вроде Рокфеллеров, Вандербильтов и тем более Ротшильдов уходят корнями в историю. Сверхэлитный статус передаётся из поколения в поколение, как и ресурсы.
– Здесь тоже действует простая математика, – говорила Ева. – С точки зрения обывателя миллионер и миллиардер – очень богатые люди, только у второго денег в тысячу раз больше. Никто не задумывается о том, что миллион секунд – это неполных двенадцать дней, а миллиард – это почти тридцать два года. Полторы недели и полжизни взрослого человека – есть разница?.. Небо и земля! Такая же разница в тысячу раз – между миллиардом долларов условного Трампа и триллионом долларов условного Рокфеллера. Ресурсов на три порядка больше.
Мунин поддержал Еву:
– Вообще вся история человечества – это история борьбы за ресурсы. За земли, за деньги… Ну, за нефть ещё в последнее время. У кого больше земель, денег и нефти – тот круче. Но по сути люди всегда воевали за власть, которую дают ресурсы…
Лёжа без сна в своём боксе, Одинцов с усмешкой вспоминал о планах на вечность, которыми недавно делился историк. Но смех смехом, а время – уникальный ресурс. Его невозможно завоевать, им невозможно управлять. Величайший богач – такой же смертный, как последний бедняк. Величайшие императоры всё равно умирают, а империи рушатся. Но если к достаточно скромным ресурсам добавить неограниченное время – появляются интересные возможности.
И ещё Одинцов думал о том, что напрасно Шарлемань ждёт, когда его пленники восстановят развалившуюся команду. Команда не развалилась: она продолжала работать, но в другом режиме. Ева и Мунин по-прежнему выхватывали из общего потока и структурировали необходимую информацию – фрагмент за фрагментом. Только на этом их помощь заканчивалась. Одинцову предстояло самому сложить из кусочков мозаики полную картину, чтобы разобраться в истинных планах Шарлеманя и найти ответ на вопрос «что делать?».
Взгляд Одинцова скользил по глади потолка, чуть подсвеченного синеватым ночником, и сознание скользило от мысли к мысли.
«Женщина – это канат, по которому мужчина спускается в преисподнюю», – сказал в застолье подогретый арманьяком Кашин.
«По канату можно и подниматься», – возразил тогда Одинцов. Но его подъём закончился в тот день, когда Ева не ответила «да» на предложение выйти замуж, – и начался спуск, физик попал в точку. Клара только подлила масла в огонь, упомянув о Ростроповиче, который потерял четыре дня счастья из-за того, что медлил с предложением будущей жене.
«У вас ведь то же самое», – обмолвилась рыжая немецкая девчонка.
«У нас не то же самое», – думал Одинцов. Он потерял гораздо больше времени, чем Ростропович, и понятия не имел, как музыкант повёл бы себя в разговоре с Евой на пляже. Для Одинцова не существовало полутонов: если не «да» – значит, «нет». Ева приняла решение. Она не дурочка, которая ломается и набивает себе цену, чтобы в конце концов сказать: «Я тогда погорячилась». Одинцов тоже никогда не спросит ещё раз: «А теперь ты выйдешь за меня?». Сердобольный Мунин в надежде сгладить ситуацию цитировал Сенеку: «Глупо строить планы на всю жизнь, не будучи господином даже завтрашнего дня». Мол, к чему зарекаться? Поживём – увидим…
…но Сенека имел в виду жизнь простого смертного и был посрамлён, когда Ева выбрала вечную жизнь для себя и ребёнка. Она умела работать с абстракциями. Одинцов понимал только конкретику: бессмертие не укладывалось в его в голове. Он позвал Еву замуж, чтобы провести с ней остаток жизни. А если конца этому остатку не будет? Одинцов не верил обещаниям Шарлеманя, но в любом случае его совсем не радовала перспектива вечно мучиться от того, что где-то на свете живёт нестареющая красавица Ева, которая его отвергла, и бессмертный ребёнок, выросший без отца.
Люди делятся на крестьян, торговцев и воинов. Одинцов был воином. Он много раз шёл в бой, готовый умереть за то, ради чего сражается, – и не мог жить неизвестно зачем, лишённый самых дорогих людей на свете…
Ночь текла медленно.
В полумраке медицинского бокса Одинцов продолжал перебирать кусочки мозаики, вспоминая свои разговоры с Чэнь. Она участвовала во многих исследованиях, которым ежедневно подвергали компаньонов, но скрывалась за стеной безразличия. Одинцов при каждом удобном случае проверял эту стену на прочность.
Притча, рассказанная китаянкой на корабле, многое прояснила. В отличие от других слушателей Одинцов понял смысл её истории. Девушка с яйцом вместо лица, старики с яйцами вместо лиц, умерший от ужаса юноша… «Метафорические яйца!» – провозгласил Кашин и ошибся. Жутковатые образы не имели отношения к метафорам или символам, они лишь создавали атмосферу. Мораль притчи лежала на поверхности: когда совершаешь восхождение, нельзя ни спрашивать о пути, ни отвечать.
Шарлемань постоянно нарушал это правило – и от остальных требовал того же. Чэнь своим рассказом предупредила о гибельных последствиях вопросов и ответов. Кому был адресован сигнал опасности: Большому Боссу или троице? «Чем чёрт не шутит», – думал Одинцов. Так или иначе, скрытые разногласия между Шарлеманем и его ближайшим окружением становились всё заметнее.
В Сиануквиле при знакомстве с компаньонами Чэнь говорила о восхождении и сравнивала себя с улиткой, которая ползёт в гору. На очередном обследовании у офтальмолога Одинцов шутливо напомнил:
– Улитка уже добралась до заоблачных высот. И что ей оттуда видно?
– Улитка боится смотреть. Боится увидеть то, чего не хотела бы видеть.
Признание вырвалось у Чэнь помимо её воли. Врачи вполне могли передать Шарлеманю содержание разговора, и китаянка замаскировала свою оплошность, добавив профессорским тоном:
– У глаз есть важная особенность. Иммунная система не знает об их существовании. Глаза наделены так называемой иммунной привилегией. Поэтому в них не возникает воспалительный ответ при появлении антигена. Мы это используем.
Читать бесплатно другие книги:
