Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий

Глава XLII

Яхта возвращалась из Сиануквиля в Таиланд под проливным дождём.

Леклерк делал всё в точности, как велел Шарлемань. Правда, его задержал Дефорж: охрана из клиники, которая догнала «Принцессу» на скоростных катерах, не сразу выловила утонувшего сыщика. Остальных троих пассажиров, потерявших сознание, тут же увезли обратно на остров.

– Мистер Майкельсон спас мне жизнь, – сказал накануне Леклерк, получая инструкции. – Я не хочу, чтобы он пострадал.

– Похвальная забота. Даю слово, вся троица будет в полном порядке, – успокоил его Шарлемань, хотя знал, что капитану безразлична судьба Мунина и Евы после ссоры из-за Жюля Верна.

Одинцов напрасно ломал голову над причиной симпатии Шарлеманя к Леклерку: это была не симпатия, а прагматичный расчёт. Капитан оказался подарком для Большого Босса, искавшего способ захватить компанию так, чтобы не оставить следов.

Для начала Шарлемань воспользовался помощью Кашина. Он просил физика нанять яхту, на которой путешествовала троица, и в случае отказа приехать в клинику вместе с постоянными пассажирами.

– Они сами вам это предложат, – уверил Шарлемань и оказался прав, как обычно.

Необходимость выступать инструментом в руках партнёра ущемляла самолюбие Кашина, но упираться или выяснять подробности очередной затеи Шарлеманя ему в голову не приходило. Кашин давным-давно привык играть роль номера второго при номере первом – ведомого при ведущем. Он ассистировал Большому Боссу не первый десяток лет и был знаком с его биографией. Когда Леклерк назвал свою фамилию, а Шарлемань отреагировал на псевдоним знаменитого родственника, физик обмолвился о службе капитана в Иностранном легионе…

…и Шарлемань тут же проверил того вопросом о второй статье Кодекса чести легионера. Мгновенный чёткий ответ подтвердил, что бывших легионеров не бывает.

Бывших вообще не бывает. Любое профессиональное занятие оставляет в сознании неизгладимый след. Военный, чиновник, учительница, юрист, водитель, проститутка, разведчик, токарь, медсестра, художник, вор – кто угодно может найти себе новое занятие, но до конца дней будет смотреть на жизнь через призму прежней профессии. Опыт и навыки никуда не уходят, вдобавок приходит ностальгия, а психология сохраняется, и манипулировать этой психологией Шарлемань умел блестяще.

«Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи», – гласила вторая статья Кодекса, которую Леклерк процитировал без запинки.

Можно было не сомневаться, что помнит он и третью статью: «Легионер привязан к своим командирам и уважает традиции». Шарлемань, как боевой офицер Легиона, без труда подчинил себе ностальгирующего солдата Леклерка. Тем более, задача капитана выглядела несложной: всего лишь обычным образом вывезти компанию из клиники, а спустя определённое время предложить освежающие напитки.

Этот сговор вызвал у Леклерка ту растерянность после осмотра, которую заметила троица. Впрочем, известие о тромбах и медицинские процедуры тоже сыграли свою роль. Отоспавшись вместо ужина, ещё до рассвета капитан с людьми Шарлеманя съездил на яхту, чтобы оборудовать её системой скрытого видеонаблюдения…

…а наутро Леклерк помог Большому Боссу сымитировать возвращение Дефоржа и троицы в Сиануквиль.

Отъезд компании подгадали к тому моменту, когда в клинику прибыла передовая группа охранников очередного высокопоставленного пациента. Одинцов был прав, парни в одинаковых костюмах снимали всё на видео, как и охрана гигантской яхты. Шарлемань получил безупречное алиби: посторонние камеры зафиксировали, что капитан и его пассажиры свободно, живыми и невредимыми покинули клинику и отправились на «Принцессе» в сторону Сиануквиля. Очень кстати Ева разглядывала яхту таинственного пациента в бинокль – это придало происходящему естественности. Очевидно, темнокожую пассажирку и её спутников ничто не беспокоило.

Мунин ошибся насчёт Дефоржа, который действительно краснел, а не бледнел от стресса. Случись Юлию Цезарю выпустить на него львов, француз провалил бы экзамен и не удостоился ответственного задания императора. Но после отравления на яхте он успел собрать волю в кулак. Продержаться дольше других помогли укрепляющие лекарства, которыми накануне Дефоржу снимали последствия удара током. Так что полузадушенного Леклерка спасло только падение в воду…

…и капитан продолжил путь, когда бойцы Шарлеманя увезли бесчувственную троицу и тело утопленника. Четыре их телефона остались на борту. Леклерк вёл «Принцессу» достаточно близко к берегу, чтобы станции сотовой мобильной связи непрерывно фиксировали их движение.

Яхта пришла к причалу поблизости от Xihu Resort Hotel. Там посланец Шарлеманя забрал у Леклерка телефоны и раздал четверым промокшим кхмерам, которые покатили на тук-туках в разные стороны. Большой Босс полагал, что через час-другой «Чёрный круг» озаботится молчанием Дефоржа: его и троицу начнут искать. Агенты сделают запрос провайдеру, а биллинг покажет, что владельцы номеров благополучно прибыли в Сиануквиль, сошли на берег, и там компания разделилась. Леклерк при этом будет вне подозрений.

Через систему видеонаблюдения капитан отрапортовал Шарлеманю, что задание выполнено. Последний пункт инструкции требовал уничтожить камеры и спутниковый телефон, который обеспечивал связь с островом. Леклерк послушно выбросил улики в море и взял курс на Таиланд.

Шарлемань был доволен: всё прошло по плану, если не считать гибели Дефоржа. Но с этой потерей он смирился, а рисковать лишний раз не хотел, поэтому накануне подверг Леклерка небольшой процедуре…

…которая дала эффект в назначенное время. Только произошло это не в тайских водах, а ещё до границы. Яхта опаздывала, поскольку график движения нарушился из-за Дефоржа, да и хлынувший дождь заставил капитана дополнительно сбавить скорость.

Неуправляемую «Принцессу» перехватили камбоджийские патрульные катера. За штурвалом пограничники обнаружили тело Леклерка. Ближе к ночи вскрытие показало, что причина внезапной, но естественной смерти – массивная тромбоэмболия. Лёгочную артерию наглухо закупорили сгустки крови, подтвердив диагноз, который капитану поставили в клинике.

Когда полицейский патологоанатом заканчивал свою работу, Шарлемань как раз отвечал троице на вопрос «кто виноват?», но не торопился с ответом на вопрос «что делать?».

У Шарлеманя были большие планы на эту странную компанию. Правда, пленники, которые работают из-под палки, его не интересовали. То, что предстояло троице, невозможно делать по принуждению, и он рассчитывал вскоре превратить их в единомышленников.

– Вы – мои пациенты и гости, – объявил на прощание Шарлемань. – Как пациентам вам придётся соблюдать определённые требования клиники, а в здешнем гостеприимстве вы уже имели шанс убедиться.

Комментировать спорное заявление никто из троицы не стал. После того, как их вернули в отдельные боксы под электронными замками, каждого ждала на прикроватной тумбочке книга Шарлеманя «Восстание приговорённых к смерти». Автор полагал, что Ева, Мунин или Одинцов вряд ли проведут ночь за чтением научно-популярного бестселлера, но всё же заглянут в текст, а там обратят внимание на двойной эпиграф:

«Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы».

(Жюль Верн «Двадцать тысяч лье под водой»)

«Ненавижу смерть. В наше время человек может пережить всё, кроме неё».

(Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»)

Не надеялся Шарлемань и на то, что его новые читатели оценят соседство французского писателя с британским. А ведь материковая Франция и островная Британия враждовали на протяжении всей своей истории. Так изящно Шарлемань обозначил необходимость объединить усилия для победы над главным врагом человечества…

…и скромным подарком начал программировать троицу на сотрудничество.

Удачно подобранный эпиграф многое говорит о книге ещё до того, как она прочитана. Это – камертон для настройки ума читателя и краткий манифест автора. Центральный персонаж романа Жюля Верна с помощью законов природы попирал законы земных правителей. Главный герой романа Оскара Уайльда нашёл способ избежать старости: он тоже не нарушал фундаментальных законов мироздания, но ставил себя выше законов общества.

Шарлемань чувствовал своё идейное родство с обоими героями, вдобавок его жизненный путь во многом повторял их пути. Однако в отличие от принца Даккара, ставшего капитаном Немо, чтобы встретить смерть на дне морском, и от красавчика Дориана Грея, который погубил себя собственными страстями, Шарлемань собирался жить вечно…

…поэтому тщательно выбирал своё будущее окружение – не на месяцы и даже не на годы, а на века. Избранных следовало подготовить к тому, что их ждёт. Осознание предстоящего бессмертия даётся непросто, не сразу и не всем.

Шарлемань привык действовать без спешки. К тому же, когда речь идёт о вечности, торопиться вообще нельзя. Он начал с малого: с книги. Главное – направить мысль умного человека в нужное русло. А дальше она, как ручей, станет сама пробиваться сквозь неприступные скалы, вбирать в себя множество других ручьёв – и в конце концов сделается полноводной рекой… Впрочем, никакого конца Большой Босс не предполагал: мысли предстояло развиваться вечно.

На следующее утро после процедур и завтрака троице позволили выйти на прогулку. Одинцов наконец расстался с жёстким воротником. Они с Муниным получили свободные полотняные рубахи, украшенные вышитыми вставками в местном стиле, и такие же свободные штаны в крупную разноцветную клетку вроде шотландской. Еве, кроме облегающей бирюзовой блузки с вышивкой и длинной тёмно-синей юбки, достался красный с золотом широкий пояс. К одежде каждого прилагались невесомые кожаные сандалии, идеально подходившие по размеру.

Очевидно, Шарлемань хотел, чтобы компаньоны всегда были у него под рукой и не попадались лишний раз на глаза пациентам или персоналу клиники, поэтому поселил их в центральном корпусе – хозяйской ступе. К ней примыкала лужайка, обнесённая плотной изгородью из трёхметровых кустов пираканты. В густой сочной зелени краснели гроздья мелких яблочек – и таились длинные острые шипы, которые делали изгородь непреодолимой.

Когда утренний дождь стих, санитары-охранники сопроводили компанию к лужайке и остались у единственного входа в пределы изгороди, а невольные гости прошли дальше.

Основную часть лужайки занимала вытянутая прямоугольная площадка, метров тридцать в длину и десять в ширину. Её ровную поверхность в едва заметных крапинах от капель дождя покрывал белый песок, гладь которого то тут, то там нарушали чёрные блестящие валуны разных форм и размеров.

Троица прошлась по каменным плитам, которыми был вымощен весь периметр площадки – от бортика из вулканического туфа до колючей изгороди.

– Намекают, – коротко сказал Одинцов, а энциклопедист Мунин, само собой, не упустил случая дать товарищам более многословную справку, в которой они не особо нуждались.

На огороженной лужайке Шарлемань устроил точную копию знаменитого сада камней из японского храма Рёан-дзи – образцового «сада сухого ландшафта», созданного мастером Соами в 1499 году. Чёрные камни на белом песке – резкий контраст, знак неразрывного единства и вечной борьбы противоположностей инь и ян. Пятнадцать камней расположены особым образом: минимум один из них всегда закрыт другими и остаётся невидимым вне зависимости от того, с какой точки зритель смотрит на композицию. Можно до изнеможения ходить вокруг площадки, но увидеть одновременно все камни не удастся.

Пять столетий назад японский мастер в лаконичной манере проиллюстрировал мысль о том, что человеку недоступно абсолютное знание: хотя бы часть его всегда окутана тайной. Поэтому сад камней – лучшее место для созерцания. Кружить здесь нет смысла, надо неподвижно замереть в медитации. Пятнадцать камней одновременно видны лишь просветлённому, который сумеет силой мысли вознестись над землёй и взглянуть на чёрно-белую картину с высоты…

…и всё же троица обошла площадку, считая камни в поле зрения. Самое большее – четырнадцать: Шарлемань вслед за древними японцами не обманывал. А когда обход закончился, компанию ждал сюрприз.

– Оп-па, – произнёс Мунин.

Больше сказать было нечего, потому что в единственном просвете среди высоких колючих кустов, который снаружи караулили охранники, появилась миниатюрная фигурка Чэнь Юшенг.

Глава XLIII

Чэнь в самом деле похитили и беспрепятственно вывезли из отеля в суматохе, вызванной сообщением о пожаре…

…а в клинике она не заставила себя долго уговаривать. Шарлеманю достаточно было раскрыть принцип действия двух взаимоисключающих механизмов – усиления и одновременного ослабления иммунитета. Потрясённая Чэнь отвлеклась от мыслей о гибели Бутсмы и Моретти, а об уничтожении сотен людей на островах ей никто не сказал. Китаянка продолжала следовать древней мудрости Лао-цзы: будучи собой, она принимала Шарлеманя таким, какой он есть, и согласилась ему помогать.

На днях Чэнь искренне призналась троице, что заплатит любую цену за возможность хотя бы коснуться лекарства против смерти. А Шарлемань пошёл дальше и позволил ей участвовать в работе с препаратом. Пригласил в уникальную команду, которая выведет человечество на новый уровень существования, подарив людям вечную жизнь; сделал своей ближайшей помощницей – и просил возобновить знакомство с его гостями.

– Вы постоянно искали встреч со мной, – промолвила Чэнь, подходя к остолбеневшим компаньонам. – У меня есть немного времени.

Она села прямо на тёплые каменные плиты, как недавно в номере Мунина, поджав под себя ноги и сложив ладошки на коленях. Троим собеседникам пришлось расположиться напротив.

– Почему вы здесь? – спросил Мунин.

– Почему вы с ним? – добавила Ева, имея в виду Шарлеманя.

– Потому что сейчас я должна быть здесь и с ним, – ответила Чэнь. – Это моё предназначение. Мой путь.

– Вас лишили свободы, – напомнил Одинцов.

– Ни в коем случае. Что такое, по-вашему, свобода? – Чэнь указала в сторону зарослей, окружающих сад камней. – Растения свободны. У них есть всё необходимое: земля, воздух, свет, вода… Животным сложнее. Кроме воздуха, еды, питья и света им необходима свобода передвижения. А человек – высшее животное. Ему мало свободы передвижения и материальных ресурсов: ему необходима свобода мысли. Я ещё никогда не была настолько свободна, потому что никогда не ощущала такой свободы мысли, как сейчас.

Мунин глянул на китаянку исподлобья и пробурчал:

– Угу. Шарлемань – ваш Господь Бог, а вы его правая рука.

– Левая, – вырвалось у Одинцова. – Правая – это Кашин.

– Не могу понять, как Шарлемань разглядел у вашей троицы какие-то признаки особенного ума, – поджала губы Чэнь.

Ева вступилась за компаньонов:

– В отличие от вас мы пока не чувствуем себя свободными. И нам не приходит в голову подменять собой эволюцию. Вы не боитесь, что «Кинопс» превратит человека в монстра?

– Мы не подменяем собой эволюцию, – отрезала Чэнь. – Мы лишь многократно ускоряем вполне вероятный и естественный процесс. Никакой опасности нет.

Преодолев неприязнь к собеседникам, малютка-профессор привела пример. У черепахи с уткой был общий предок. Он исчез ещё до появления динозавров. Больше чем через двести пятьдесят миллионов лет, уже в наши дни, учёные снова подсадили утиные клетки в эмбрион черепахи. Но из яйца вылупился не монстр, а обычная черепаха, только с ДНК утки в клетках печени. В целом это ни на что не влияло.

Следующим примером стала чихуахуа – потомок диких волков, обитавших на территории нынешней Мексики. Принято считать, что индейцы-тольтеки одомашнили волка и благодаря многовековой селекции в пору расцвета своей культуры вывели самую маленькую собаку в мире.

– В действительности генетическая мутация, из-за которой появились породы мелких собак вроде чихуахуа или шпица, существует у волков почти шестьдесят тысяч лет, – говорила Чэнь. – Одомашнивать собак начали не больше двадцати тысяч лет назад. По сравнению даже с этим сроком тольтеки жили совсем недавно. Анализ геномных последовательностей у разных видов псовых показал два варианта гена, который отвечает за размер особи…

Чэнь в профессорском тоне продолжала рассказывать, как данные о геномах двухсот современных собачьих пород сравнили с данными древних волков – и у степного волка, который жил в Сибири, обнаружили мутацию, приведшую к появлению в Южной Америке крохотной чихуахуа. Процесс шёл естественным путём тысячи и тысячи лет. Но если воздействовать на нужный ген, результат появится несопоставимо быстрее.

Слушать очередную лекцию можно было долго, поэтому Одинцов спросил напрямую:

– Миссис Чэнь, лично вы здесь чем заняты?

Чэнь скользнула взглядом по саду камней и посмотрела в глаза Одинцову.

– Я решаю задачи, которые ставит доктор Шарлемань, – сухо сказала она, поднимаясь с места. – Всего доброго.

После прогулки компаньонов ещё на некоторое время заняли медицинскими процедурами, а после сопроводили в уже знакомый зал вращающегося этажа центрального корпуса. Три места за столом занимали Шарлемань, Кашин и Чэнь. Они кивнули вошедшей троице и продолжили обедать в тишине.

Гости тоже сели за стол.

– Может, вы всё-таки объясните… – заговорил Мунин, пока стюарды обновляли сервировку.

Одинцов усмехнулся:

– Когда лев молчит, его лучше не перебивать.

– Мудро, – кивнул Кашин, орудуя ножом и вилкой.

– Вы продолжаете мне нравиться, – добавил Шарлемань.

Чэнь отодвинула блюдо, к которому едва притронулась из вежливости, и его мгновенно забрал стюард.

– А я тоже хотела бы, чтобы вы объяснили. Думаю, нам с мистером Кашиным стоит знать причины вашего интереса к этой троице. Я говорила с ними раньше и сегодня снова общалась по вашей просьбе. Не вижу, чем они могут быть полезны.

– Я не трачу время на ненужных людей, – жёстко заявил Шарлемань и, когда стюард унёс его тарелку, промокнул салфеткой губы. – В моей клинике каждый делает то, что умеет делать лучше других, миссис Чэнь. Однако вам придётся работать в общей команде, поэтому кое-что я, пожалуй, объясню, чтобы поняли все… Кто-нибудь из вас бывал на Маврикии?

Ева подняла руку.

– Я там отдыхала. Дважды. Изумительный остров.

– К сожалению, вы не говорите по-французски, – продолжал Шарлемань. – Иначе обратили бы внимание на энтропию языка у местных жителей. Когда-то первые поселенцы привезли туда полноценный французский. Но сотни лет с ним происходило то же, что происходит в природе с генами: язык становился всё проще и проще. Это путь вырождения, который ведёт к смерти…

Биолог развил аналогию. Язык служит для передачи информации, подобно цепочке ДНК, только роль нуклеотидов играют слова. Веками через Маврикий двигались морские караваны. Языки торговцев разных стран атаковали язык местных французов так же, как вирусы атакуют геном. Английский, немецкий, хинди, китайский… Их слова заменили нуклеотиды французского языка и надёжно в нём закрепились, образуя новый язык – маврикийский креольский, на котором до сих пор говорят в провинции.

– Вы никогда не догадаетесь, из какого языка заимствовано слово, которое обозначает, к примеру, человека, – говорил Шарлемань. – И даже если бы вы знали французский, в коммуникации с жителями далёкой деревушки у вас возникли бы проблемы. Энтропия упрощает и убивает язык, но вместо того, чтобы умереть, он из французского стал креольским. А помог ему своего рода демон Дарвина, который пропускал одни изменения и блокировал другие. По мнению французов, язык упрощался, но в действительности он стал сложнее…

Чэнь слушала с непроницаемым видом.

– Вы, – обратился к ней Шарлемань, – в этом смысле слишком хорошо знаете французский и не в состоянии воспринимать креольский. Вы слишком хороший биолог. Вы точно представляете, как энтропия упрощает геном – и как вирусы его усложняют. Вам прекрасно известно, что может быть – и чего не может. А наши новые друзья от этого знания свободны. Им всё равно, креольский язык или французский. Для них не существует невозможного. И значит, они способны разглядеть то, на что вы не никогда не обратите внимания… Мне удалось ответить на ваш вопрос?

– Благодарю, – Чэнь поднялась. – Если не возражаете, пойду делать то, что умею делать лучше других. Пока вы не подыскали мне замену.

Она бросила многозначительный взгляд на троицу и вышла из зала.

– Вы тоже ревнуете? – Шарлемань повернулся к Кашину.

Тот едва двинул бровями:

– Нет. У меня бедная фантазия. Не могу представить, в чём ваши новые друзья способны со мной конкурировать.

Сказав «ваши», а не «наши» друзья, физик этим и ограничился. Его изрытое прами лицо скрывало эмоции не хуже кукольного личика Чэнь. К тому же, в отличие от китаянки, Кашин очень давно знал Шарлеманя – и понимал, что Большой Босс никогда ничего не делает просто так.

– Мне тоже пора за работу. – Физик поднялся из-за стола и ушёл, отвесив на прощание два коротких поклона – Шарлеманю и троице.

– Кажется, я перемудрил, а у вас не прибавилось доброжелателей, – сказал повеселевший Шарлемань, оставшись наедине с гостями. – Ничего, привыкайте. У них есть конкретные задачи, в решении которых они недосягаемо хороши. А наше с вами главное занятие пока – разговоры… Продолжим позже. Обед стынет.

Стюарды уже обслужили гостей, но никто из троицы не притронулся к еде.

– Чёрт с ним, с обедом, – заявил Мунин. – Вы и правда считаете нас какими-то… забавными муравьями. Выходит, Чэнь права. Какой от нас толк?

– Кофе! – коротко приказал Шарлемань стюарду. – С муравьями всё не так просто. У них есть рабочие, солдаты, няньки, врачи, мусорщики… А есть матка. Королева. Она образует вокруг себя муравейник и наполняет смыслом жизнь остальных муравьёв. Единственная из всех – с крыльями, и единственная, кто откладывает яйца. Всю жизнь. А самое интересное происходит, когда королева умирает. После этого у многих самок рабочих муравьёв тоже вырастают крылья. Они начинают откладывать яйца, но неоплодотворённые. Тем не менее, чудесным образом из части таких яиц вылупляются трутни, которые оплодотворяют самок. На свет рождаются уже нормальные муравьи. Если кто-то из них станет новой королевой – муравейник будет спасён и жизнь войдет в прежнюю колею. Если нет – муравейнику конец.

– Вы же собираетесь жить вечно. Значит, ваш муравейник в безопасности, – заметил Одинцов, а Ева спросила:

– В муравейнике может быть несколько маток?

Биолог пригубил горячий кофе.

– В больших муравейниках зачастую действительно живут несколько маток, чтобы откладывать больше яиц… Но королева из них только одна.

– И все остальные для неё – просто забавные муравьи, – буркнул Мунин.

– Да, забавных муравьёв у меня в избытке, – не сдержался Шарлемань.

– По-моему, у вашего интереса к нам другая причина. – Ева не сводила с Шарлеманя синих глаз, и он бросил на неё ответный взгляд поверх кофейной чашки.

– Какая же?

– Ваш фанерн.

Шарлемань замер, а Ева повторила:

– Фанерон. Вы боитесь.

– Так. – Одинцов тяжело опустил ладони на стол. – Я почти всё понял насчёт креольского языка и личной жизни муравьёв. Восхищён вашим кругозором. Но эксперименты закончены. Вот-вот начнётся производство бессмертных людей… Вернее, уже началось. – Он указал на Шарлеманя. – Матки трудятся, королева рулит. О каком страхе речь? И что значит «фанерон»?

– Совокупность того, что присутствует в сознании, – нехотя ответил Шарлемань, возвращая чашку на блюдце. – Не факты, события или понятия, а представление о них. Проще говоря, идея.

– Всё равно не понял, – признался Одинцов.

– Чего тут непонятного? – хмыкнул Мунин. – Вы единорога видели когда-нибудь?

– Живьём? Нет.

– И ДНК не видели. И остров Маврикий, – продолжал историк. – Но при этом знаете о том и другом. Большинство знаний вам принёс не собственный опыт: вы их почерпнули из книг, фильмов, разговоров… Можно сказать, вам их искусственно вложили в голову. О ДНК рассказывала Чэнь, о Маврикии – вот он. – Мунин мотнул головой в сторону Шарлеманя. – Такие знания для вас нематериальны. Это всего лишь образы. Воображаемые копии.

Ева подхватила:

– Это представления, которые живут в сознании, а с реальными вещами могут быть не связаны. Как тот же единорог или плоская Земля на трёх слонах. Фанерон – это именно идея. Сумма индивидуального внутреннего мира.

– Ну, допустим, – кивнул Одинцов. – А почему идею надо бояться?

– О да, великие воины не знают, что такое страх! – с иронией проворчал Шарлемань.

– Только дураки не знают, что такое страх, – возразил Одинцов. – Но бояться можно по-разному.

Стюарды по знаку Шарлеманя быстро убрали со стола и вышли, а он сказал троице:

– Вам накроют заново… Вы правы, бояться можно по-разному. Я боюсь того, что должно пугать любого мыслящего человека. Ваш коллега… к моему сожалению, покойный коллега Дефорж намекал, будто я считаю себя равным Всевышнему. Это не так. Потому что я, как и все мы, ограничен своими представлениями о мире. И в моё случае они далеки от реальности. А кроме того, заметно расходятся с вашими…

Встав из-за стола, Шарлемань шагнул к панорамному окну и посмотрел вниз. У подножия башни, напоминая о том, что зал вращается, медленно проплывала лужайка в кольце колючих кустов. Посреди неё белел прямоугольник с разложенными на песке чёрными валунами. С высоты последнего этажа в саду были видны все пятнадцать камней. «Как просветлённому», – криво усмехнулся Шарлемань и заговорил, стоя спиной к гостям.

– Вы знаете, какую задачу я решал много лет. Работа требовала предельной сосредоточенности. Я окружил себя такими же целеустремлёнными коллегами и создал замкнутый мир – комфортный для концентрации усилий. Теперь задача решена, и герметичная капсула превратилась в ловушку. Я собираюсь распространить решение на мир, который не замкнут. Мой фанерон соответствует ему не больше, чем плоская Земля на трёх слонах. Мой мир – одна идея, реальный мир – другая. Я слишком умён, чтобы ошибаться на этот счёт. Поэтому мне нужны разведчики для исследования реального мира и коррекции фанерона. Мне нужны вы.

Шарлемань оторвал взгляд от окна и повернулся к троице.

– Допускаю, что аналогия с насекомыми кажется вам унизительной. Но у муравьёв разведчики находят систему в том, что их окружает, кодируют информацию и передают остальным. Вы делаете то же самое. Я уже имел возможность в этом убедиться, хотя мы знакомы совсем недавно и мои люди только начали собирать на вас досье.

Француз снова сел за стол.

– Вы взаимодействуете с мирозданием на тонком уровне. Я терпеть не могу эту формулировку, но лучшей нет. – Он стиснул длинные пальцы и захрустел суставами. – У вас есть необъяснимая способность выхватывать из информационного массива нужные данные и соединять их особенными образом. Почему-то именно вам троим этот мир открывает свои тайны. Тайну трёх государей, тайну двух реликвий… Я ещё многого не знаю, но скоро узнаю даже без вашей помощи. А пока мне известно, что вы за неделю сделали то, чего Дефорж со своей командой не мог сделать несколько месяцев. – Суставы Шарлеманя хрустнули в последний раз. – Короче говоря, я намерен использовать ваши уникальные способности.

Молчание троицы нарушила Ева.

– Как долго вы намерены их использовать? – спросила она и Шарлемань ответил:

– Вечно.

Глава XLIV

«В мире, где за каждым охотится смерть, не может быть маленьких или больших решений. Здесь есть лишь решения, которые мы принимаем перед лицом своей неминуемой смерти».

Шарлемань цитировал эти слова Карлоса Кастанеды в своей книге, но решение за троицу принял сам и не оставил пленникам выбора. Как только Ева, Одинцов и Мунин без сознания были эвакуированы с яхты обратно в клинику, им ввели первую дозу препарата Cynops Rex. Все параметры, необходимые для выбора модификации, Шарлемань знал благодаря обследованию. А дальше началась череда интенсивных медицинских процедур, обещавших скорый эффект.

На фоне такого произвола померк фол последней надежды Дефоржа, который грозил троице смертью Клары. Теперь самих компаньонов расчётливо поставили в безвыходное положение.

– Ничего подобного, – возразил Шарлемань в ответ на упрёк Евы. – Из любой ситуации есть выход, просто не все варианты вас устраивают. Смотрите на это иначе. Другие готовы душу продать за бессмертие. Вам я его подарил – и ещё трачу время на уговоры. При этом вы в любой момент можете отказаться. Разве это не выбор?!

Мунин взглянул на него с ненавистью:

– Если мы откажемся, вы прекратите процедуры, а когда вирус начнёт нас убивать, не дадите вакцину.

– Вот здесь вы совершенно правы, – с иезуитской ухмылкой согласился Шарлемань. – Только выбор всё равно за вами. Я просто приму его к сведению.

Прагматику, замкнутому в герметичной капсуле собственной идеи, для баланса требовался обладатель открытого сознания. Шарлемань перебирал кандидатов на эту роль, когда возникли сразу трое, видящие мир с разных сторон и уникальным образом дополняющие друг друга. Это был подарок судьбы…

…и теперь оставалось ждать, пока пленники пройдут пять стадий принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессию и смирение. Шарлемань рассчитывал, что путь не займёт много времени: бессмертие – слишком соблазнительная штука.

Отрицание и гнев представлялись учёному результатами естественного человеческого страха перед неизвестностью. Одно дело – рассуждать о жизни вечной, и совсем другое – внезапно её обрести. Но компаньоны быстро преодолеют шок и начнут привыкать к новому статусу, а Шарлемань лучше всех на свете знал, как такая привычка изменяет сознание.

Стадию торга он отрепетировал на других сотрудниках ещё до появления троицы. Все старались продать своё согласие за те или иные исключительные возможности. По мнению Шарлеманя, это была двойная глупость. С одной стороны, вечная жизнь исключительна сама по себе. С другой, в бесконечности содержится бесконечное число возможностей. Любых. Проблема в том, что человек неспособен адекватно представить своё место в мире даже лет через десять-пятнадцать, и уж тем более через сто или тысячу. Он просто переносит себя сегодняшнего в далёкое будущее, как в завтрашний день или в следующий год…

…и Шарлеманю это было только на руку. Он обещал исполнить всё, чего у него просили, потому что хорошо усвоил русскую присказку, слышанную от Кашина: «Обещать – не дать, а дураку радость». Циничный физик первым прошёл путь принятия неизбежного, которым шли сейчас трое новичков.

Понятно, как торговаться с каждым из них. Ева беременна – её подкупит гарантия безопасности ребёнка. Цена согласия Мунина – вакцина для девушки. С Одинцовым ясности пока нет, но и он – всего лишь человек со своими слабостями. Ему тоже придётся что-то пообещать, не проблема.

Депрессия, возникающая на четвёртом этапе вслед за торгом, всерьёз грозила только Мунину. Шарлемань рассчитывал, что Ева с Одинцовым сумеют встряхнуться сами и встряхнут историка. К тому же лучшее средство от депрессии – это глубокое погружение в море новых ощущений и новой информации. Троица должна была вынырнуть уже на пятой, последней стадии, осознанно приняв свою миссию.

Тем временем досье на компаньонов пополнялось. Каждый день Шарлемань получал новые подтверждения правильности выбора: эти разведчики – лучшие из всех возможных. Чутьё не подвело, а покойный Дефорж заслуживал благодарности за то, что заставил троицу показать себя в деле. Шарлемань оставался под впечатлением от боевых подвигов Одинцова, памяти Мунина и, конечно, от проницательности Евы, которая раскусила проблему с фанероном.

– Как вам это удалось? – поинтересовался он.

Ева ответила:

– Вы не математик и не привыкли к абстрактным понятиям. А мир – это система уравнений с колоссальным числом неизвестных. Её можно решать разными методами. Подстановку изучают в школе, почленное сложение или вычитание – в колледже; методы Гаусса и Крамера и обратная матрица – это, по-моему, из курса бакалавриата… Не важно. Каждый пользуется тем инструментом, которым владеет. Главное – ваша задача требует безошибочных решений. Вы умный человек и поняли, что не осилите такую систему без посторонней помощи…

Ева привела в пример случай с тремя неизвестными. Когда уравнение одно – решений бесконечно много: если определить значение одного неизвестного, два других могут иметь любые значения. Когда уравнений два, решений по-прежнему бесконечно много, но произвольным останется значение уже только одного неизвестного. А три уравнения с тремя неизвестными имеют единственное решение…

– …которое вам и нужно, – говорила Ева. – Вы рассуждали иначе, но пришли к тому же выводу. Любой фанерон, даже такой богатый и обширный, как ваш, задаёт определённую плоскость. В её пределах вы формировали систему, где число уравнений равнялось числу неизвестных и существовало единственное решение. Но то, что вы задумали, находится вне привычной плоскости, а там вы беспомощны. По-моему, очевидно, что вас это пугает.

Шарлемань был уязвлён и тем не менее слушал очень внимательно.

– Если так обстоит дело с любым фанероном, чем вы отличаетесь от меня? – спросил он.

– По отдельности – ничем. Но нас трое. И у нас принципиально разные плоскости. Можно сказать, они перпендикулярны друг другу, как оси координат.

– Икс, игрек, зет? Хм… Тогда понятно. Три измерения задают объём, и в его пространстве вы находите любые решения.

– Пространство многомерно, – для порядка уточнила Ева. – Но на бытовом уровне смысл примерно такой. А вы с Чэнь, Кашиным и остальными учёными существуете в одной плоскости. Даже если суммировать ваши фанероны – всё равно получится плоскость, пусть и с некоторой толщиной. Формально – тоже объём, но фактически – крайне ограниченный.

Обижаться было не на что, и Шарлемань заключил:

– Именно поэтому вы мне нужны. Говорят, если общаешься с двумя идиотами – станешь третьим. Общаешься с тремя уверенными в себе людьми – станешь четвёртым. Общаешься с четырьмя миллионерами – станешь пятым. А перспективы общения с вами вообще завораживают.

– Мы тоже удачно сюда попали. Вдруг поумнеем или разбогатеем? – встречным комплиментом отозвался Одинцов.

– Действуйте! Всё в ваших руках, – ободрил его Шарлемань. – Удача – это встреча подготовки с возможностью.

– Тоже мне, Сенека, – бросил Мунин в сторону. Он понемногу смелел и уже мог осторожно язвить, потому что первым из троицы заключил сделку с Шарлеманем.

Процедуры для компаньонов проводились индивидуально. Шарлемань использовал это время для беседы с каждым, и в разговоре наедине Мунин признался:

– Я готов принять любые условия, но…

Шарлемань угадал: ценой превращения первого пленника в единомышленника оказалась жизнь Клары.

– Спасите её, и тогда я ваш, – сказал Мунин.

Впору было снова благодарить Дефоржа. Его трюк с инъекцией в Зимбабве избавил Шарлеманя от необходимости что-то изобретать. Препарат вызвал понятные изменения в организме девушки. Вакцина устранит все проблемы. Шарлемань это знал и, чтобы по совету Кашина доставить радость дураку, мог пообещать, что она непременно выздоровеет, однако ответил только:

– Я сделаю всё возможное.

Во-первых, он не считал Мунина дураком.

Во-вторых, он мог вернуть Кларе здоровье так же, как, например, обновить интерьер в боксе, где жил историк: девушка или мебель – разницы никакой. Клара должна поправиться, такова цена сделки. Однако если эта цена будет принята с лёгкостью, Мунин может решить, что продешевил, и, чего доброго, выдвинет новые условия. Пусть верит, что цена высока. Пусть тревожится за успех лечения до тех пор, пока его подружка не выздоровеет полностью. Такая манипуляция удержит Мунина от необдуманных поступков и сэкономит много времени.

Потому что, в-третьих, а на самом деле – именно во-первых, Шарлемань действовал не спеша, но собирался как можно скорее приручить троицу. Ему необходимы все три компаньона – не один и не два. По отдельности они вряд ли представляли бльшую ценность, чем любые другие подопытные, вроде мигрантов на островах. Бутсма стоил гораздо дороже, однако Шарлемань избавился от него без сожаления.

Мунин в самом деле был далеко не дурак. Он понимал, что жизнь Клары зависит от него, а его собственная жизнь – от того, сможет ли он снова объединиться с Евой и Одинцовым в прежнюю троицу. Или, пользуясь математическими аналогиями Евы, удастся ли компаньонам составить систему из трёх уравнений с тремя неизвестными.

Говоря строго, Мунин перестал быть неизвестным в уравнениях Шарлеманя, когда заключил сделку. Но два его компаньона сохраняли способность принимать любые значения, то есть могли поступать, как угодно.

Ева упоминала, что в корректно составленной системе ни одно из уравнений не должно противоречить остальным и не должно являться их следствием. За второе условие Мунин был спокоен – тоже благодаря Еве. Три оси координат по определению не являются следствием друг друга: каждая из них сама по себе. Но противоречия остались, ведь Ева и Одинцов ещё не приняли предложение Шарлеманя. Значит, корректной и решаемой системы пока нет – компаньоны не готовы работать как единая троица. И потому у Шарлеманя нет причин заботиться о здоровье Клары. Он ведь потому и обещал уклончиво, что сделает всё возможное, а не сказал: «Я вылечу её за столько-то дней».

Время шло, и Мунин торопился склонить компаньонов к сделке с Шарлеманем. Для прогулок троицу регулярно выводили на огороженную лужайку с садом камней. Там, улучив момент, историк произнёс речь в защиту бессмертия.

– Что в нём пугает больше всего? – говорил он. – Постоянное старение. Кому охота жить вечным дряхлым скелетом?.. Но посмотрите на Шарлеманя. Он ведь не стареет, а как раз наоборот! Почему? Потому что научился регулировать возраст по своему усмотрению. Старше, моложе… То есть можно выбрать, какой нравится, – и просто поддерживать. Круто же! А наука не стоит на месте, и Шарлемань скоро придумает ещё что-нибудь такое… эдакое. К тому же никому и никогда еще не бывало двести лет, или триста, или пятьсот. Никто не расскажет, как это вообще – быть пятисотлетним. Но у любого возраста наверняка есть скрытые преимущества, о которых мы даже не подозреваем. А новых возможностей сколько?!

Когда во время круиза они все вместе обсуждали вечную жизнь, её никто не думал примерять на себя – разве что на умерших звёзд эстрады, которых снова хочет видеть публика. Но даже тогда разговор шёл не столько о бессмертии, сколько о его имитации с помощью цифровых технологий.

– Ну, прочёл я пять тысяч книг, – продолжал Мунин, взволнованно размахивая руками. – Ну, прочту ещё десять тысяч. И всё. Когда закончу, не успею даже эту информацию использовать. Потому что состарюсь, потому что мозги перестанут работать и потому что вообще жизнь кончится. Зато если я бессмертный – совсем другое дело! Прочту ещё сто тысяч книг, ещё миллион… Да вообще все, сколько их есть! И на всех языках, потому что у меня будет время эти языки выучить. Даже креольский… И писать сумею на любом языке. И выступать, между прочим! Любой темой, любым проектом смогу заниматься не год, не два, не десять лет, а сколько угодно. Копать, копать и докопаться. Тайна трёх государей или тайна Философского камня – это семечки! Знаете, сколько на свете таких тайн? И не сосчитаешь! Но когда времени навалом, любую тайну разгадать можно. Это же счастье – жить и работать, не глядя на часы! И отдыхать тоже…

Ева и Одинцов молча брели вокруг огромной белой песочницы, а Мунин в восторге приплясывал впереди на несколько шагов – то боком, то задом наперёд.

– Научусь играть на музыкальных инструментах. – Его пальцы шевелились, перебирая воображаемые клавиши. – Я пока ни на чём не умею, а буду – на всём. Как человек-оркестр. Или сад посажу… Нет, не сад! Огромный лес дубовый. А что? Закопаю жёлуди в землю – и стану смотреть, как из них день за днём вырастают тысячелетние дубы… Или можно до любой планеты долететь. Какая разница, сколько времени это займёт? Долететь и посмотреть, что там. А вдруг наши предки как раз оттуда? Или вот…

Историк планировал своими фантазиями раззадорить Еву с Одинцовым и вовлечь их в диалог, а когда несомненные достоинства бессмертия будут перечислены вслух – благополучно подойти к маленькому шагу, отделяющему компаньонов от вечности. Всего-то надо снова сделаться троицей – и дело в шляпе.

– Я никогда не видел своих родителей. Даже рыбу ловить меня учили не они, а вы. – Мунин указал на Одинцова и стукнул себя в грудь. – Но своих детей я научу сам! И внуков, и правнуков, и пра-пра-пра, и остальные поколения, потому что…

– Не-а, – оборвал его речь Одинцов.

От неожиданности Мунин запнулся, но удержал равновесие и встал поперёк дороги. Еве и Одинцову тоже пришлось остановиться.

– Что значит «не-а»? – с подозрением спросил историк.

– То и значит. Не научишь. Забудешь.

– Я никогда ничего не забываю! – возмутился Мунин.

– А Клару забыл, – сказала Ева. – И детей тем более забудешь.

– Я?! Забыл Клару?! – Глаза историка забегали. – Почему? Я не забыл… С чего вы это взяли?

Ева демонстративно покрутила головой по сторонам.

– Действительно, с чего м это взяли… И где она?

– Вот что, Конрад Карлович, – начал Одинцов, пока Мунин собирался с ответом. – Ты, конечно, взрослый человек и вправе устраивать свою судьбу так, как считаешь нужным…

Историк похолодел. Фразу насчёт права взрослого человека устраивать свою судьбу он заготовил слово в слово на случай, если компаньоны догадаются насчет его сделки с Шарлеманем. А Одинцов продолжал: