Тайна одной саламандры, или Salamandridae Миропольский Дмитрий

Глава XXXIV

После ужина гости вслед за Шарлеманем перешли в соседний сектор этажа. Их ноги утонули в мягком густом ворсе ковра, устилавшего пол. Тёплый приглушённый свет заливал широкие диваны со множеством расшитых узорами подушек. Вдоль внутренней стены отсвечивали стеклянные дверцы винных шкафов, между которыми в дощатых стеллажах покоились штабеля бутылок.

Мунин окинул взглядом этот живописный уют, на время позабыл о своих горестях и посетовал:

– Жаль, что мы с крепкого начали.

– Правильно начали, – возразил разрумянившийся Кашин.

– Градус понижать нельзя, – вздохнул историк.

– Кто вам сказал такую глупость? – удивился Шарлемань. – Пить можно любые напитки в любой последовательности, это лишь вопрос вкуса. Просто не стоит забывать о том, что действуют они по-разному и на разные органы. При неумеренном потреблении это разнообразие наносит серьёзный удар по всему организму, особенно если алкоголь низкого качества. Но здесь вы можете быть спокойны.

Ева скинула туфли, с ногами устроилась на приземистом диване и обложила себя подушками. Кашин сосредоточенно изучал коллекцию напитков. Одинцов тоже присматривался к богатому ассортименту на стеллажах.

– Леклерка жалко, – сказал он Шарлеманю. – Остался без удовольствий…

Шарлемань по-хозяйски махнул рукой в сторону винных шкафов:

– Можете выбрать для него любую бутылку. С таким именем он это честно заслужил.

– При чём тут имя? – не поняла Ева.

– Хм… Я думал, что вы по роду деятельности хоть немного знакомы с историей моей семьи. В Иностранном легионе мсье Лёклер выбрал себе имя по названию лучшего французского танка. Танк был назван в честь героя Второй мировой войны генерала Лёклера. Но это псевдоним времён Сопротивления. В действительности генерала звали Филипп де Отклок, и он мой родственник.

– Командующий французскими войсками сперва в Африке, потом при высадке в Нормандии, а потом здесь, в Индокитае, – через плечо дал справку Мунин, мигом вспомнив ночной меморандум о Шарлемане-старшем.

– Тогда понятно, – кивнул Одинцов и медленно пошёл вдоль стеллажей, разглядывая бутылки.

Шарлемань двинулся было следом, но путь ему преградил Дефорж.

– По-моему, теперь никто и ничто не мешает вам ответить на мой вопрос.

– Какой именно? – переспросил Шарлемань, испытывая терпение Дефоржа.

– В отеле вы обещали сделать важное заявление насчёт убийства Бутсмы и Моретти. Что вы собирались сказать?

– Я ничего не обещал. Мне надо было задать пару вопросов миссис Чэнь и вам. В зависимости от ваших ответов я, возможно, сделал бы заявление. Но вы же помните, что случилось дальше.

– То есть ответа не будет?

Шарлемань только пожал плечами.

– И кто напал на нас, вы тоже не знаете? – сквозь зубы предположил Дефорж.

– Знаю совершенно точно. На нас напал кто-то, кого миссис Чэнь интересовала гораздо больше, чем вы и я.

Доверительный тон звучал издевательски. Дефорж покраснел от злости, но сказать ничего не успел, потому что у него за спиной Кашин добыл из шкафа початую бутылку и произнёс несколько слов по-французски. Шарлемань перевёл для троицы:

– «Коньяк французы подарили миру, арманьяк оставили себе». Достойный выбор, мсье Кашин! Три сорта винограда, три года в новой бочке из гасконского дуба и пятнадцать лет в старой бочке из чёрного дуба…

Физик приземлил хозяйский пафос.

– Да, неплохая замена водке, – сказал он, вынул из подвесного держателя в соседнем шкафу коньячную рюмку и бросил рыбий взгляд на Мунина. – Рад знакомству, молодой человек. Жаль, что ваш разговор вышел далеко за рамки моих интересов. Доброй ночи.

Бутылку арманьяка и рюмку Кашин прихватил с собой в номер, очевидно, решив закрепить алкогольный успех в одиночку.

– А как же неумеренное потребление? – спросил Одинцов у Шарлеманя, провожая физика взглядом.

– Надеюсь, к утру мсье Кашин будет в форме, как всегда, – ответил Шарлемань. – Выбор действительно достойный. Уверен, вы оцените.

Он шагнул к винным шкафам, заставив Дефоржа отступить в сторону, и достал похожую бутылку.

Ева смотрела на необычно длинные пальцы Шарлеманя, которыми он ловко держал на весу сразу три рюмки, наливая арманьяк. Тонкие хрустальные ножки были пропущены между пальцами, а в горсти тёплым янтарём светились три порции ароматного напитка.

– Прошу!

Шарлемань передал рюмки Одинцову и Мунину, которые расселись по диванам, а сам занял место на диване напротив Евы. Дефоржа он словно не замечал. Ева сжалилась над беднягой и попросила бокал вина. Дефорж с готовностью исполнил просьбу и снова налил ей и себе домашнего «шенен блан».

– Если у вас нет желания говорить о вчерашнем дне, – обратился он к Шарлеманю, – может, вы ответите на несколько вопросов о более давнем прошлом?

– Я уже понял, что вы не успокоитесь, – сказал Шарлемань и посмаковал арманьяк. – В моих правилах держать слово. Я в вашем распоряжении. Но не пытайтесь отыскать интригу на пустом месте. Если у меня есть ответ – я отвечу. Если ответа нет – его просто нет.

– Прекрасно!

Дефорж садиться не стал. С бокалом в руке он прошёлся взад-вперёд вдоль шкафов с бутылками, остановился и, с прищуром глядя на Шарлеманя, спросил:

– Что вы знаете об инциденте в Пон-Сент-Эспри летом пятьдесят первого года?

Шарлемань вскинул брови от удивления таким неожиданным поворотом, а Ева с Одинцовым взглянули на Мунина: только он читал меморандум о Шарлемане-старшем.

– Пять-шесть тысяч горожан с теми же симптомами, что и у наших жертв, – негромко сказал историк по-русски.

– Об инциденте в Пон-Сент-Эспри я знаю всё, – ответил Шарлемань и тут же пояснил: – Всё то же самое, что знаете вы. Массовое отравление, разнообразные агрессивные психозы, слухи об американских экспериментах с ЛСД, бестолковое расследование ваших коллег…

Дефорж продолжал буравить его взглядом.

– А на самом деле?

– А на самом деле, видимо, произошёл несчастный случай из-за редчайшего стечения обстоятельств.

Одинцов заинтересовался датой и решил кое-что уточнить:

– Это ваше мнение или мнение вашего отца?

– Наше общее, – усмехнулся Шарлемань, поняв, к чему вопрос. – Меня тогда ещё на свете не было, а отцу не дали возможности участвовать в расследовании. Наоборот, его вынудили срочно покинуть Францию… О чём он, правда, никогда не жалел. – Учёный с удовольствием глотнул из рюмки. – У вас наверняка больше источников информации, чем было у нас. Но постепенно многое рассекретили. Из того, что удалось узнать, мы с отцом сделали вывод, что в Пон-Сент-Эспри произошёл несчастный случай.

– То есть ваш отец, а потом и вы десятилетиями собирали сведения о давнем инциденте и вместе пытались в нём разобрться? – Дефорж снова двинулся вдоль шкафов, в такт рассуждениям плавно жестикулируя рукой с бокалом. – Значит, события представляли для вас исключительную важность. Почему?

Шарлемань опустошил рюмку и поднялся.

– Во-первых, потому, что из-за них круто изменилась жизнь семьи. – Он подошёл к винному шкафу. – Во-вторых, потому, что некоторые проявления в анамнезе у пострадавших попадали в сферу нашего профессионального интереса, которого вам не понять. И в-третьих… – Налив себе новую порцию арманьяка, Шарлемань с неприязнью посмотрел в глаза Дефоржу. – Не кажется ли вам странной эта ситуация? Вы без приглашения являетесь в мой дом и устраиваете мне допрос, для которого нет оснований даже у полиции!

Дефорж слушал, глядя исподлобья, и Ева постаралась разрядить обстановку.

– Это не допрос, – мягко сказала она. – Нас интересуют мнения всех, кто может пролить свет на гибель Бутсмы и Моретти.

– Не понимаю, как эта парочка может быть связана с Пон-Сент-Эспри, – проворчал Шарлемань, возвращаясь на место.

– Когда возникает вопрос, надо искать на него ответ, а не обсуждать, откуда он взялся, – повторил Дефорж недавние слова Евы, и она поспешила привлечь внимание Шарлеманя, пока учёный снова не вспылил.

– У пациентов Моретти были похожие симптомы. Она мечтала создать препарат из особенного сочетания вирусов и дать ему своё имя – Алессандра. Вы ведь до переезда в Камбоджу работали во Франции?.. Видимо, ваши сотрудницы были француженками. Они могли мечтать о том же. Кто-нибудь из них носил имя Беатрис, Изабель, Анна-Мария, Доминик или Габриэль?

Брови Шарлеманя снова удивлённо поползли вверх.

– Интересная логика… Конечно, у меня были такие сотрудницы. Но закон запрещает разглашать личные данные. Если вам нужна эта информация, потрудитесь получить её официальным путём. Полицейский запрос, постановление суда… Не представляю себе, как это делается. Вам виднее.

– Как складывались ваши отношения с Бутсмой до тех пор, пока вы не переехали в Камбоджу? – вступил в разговор Одинцов.

– Никак. Мы не были знакомы.

– Странное дело. Он знаменитость, работал на вашего отца, но вы его не знали? Верится с трудом.

– Вы невнимательно слушаете. – К Шарлеманю вернулось обычное высокомерие. – Я знал о существовании Бутсмы, следил за его исследованиями, но мы не были знакомы, поскольку при жизни отца я не бывал в клинике.

– Зато Бутсма часто появлялся в Европе, – заметил Мунин. – Читал студентам лекции, выступал на конференциях… Неужели вы с ним ни разу не столкнулись?

– Мсье Шарлемань до переезда в Камбоджу не участвовал в конференциях, – сообщил троице Дефорж.

Все вопросительно взглянули на Шарлеманя, который любовался рюмкой, вертя её в длинных пальцах.

– Верно, – кивнул он. – Я только публиковал результаты своих исследований и не выступал публично.

– Ну да, вы же не нуждаетесь в публике, потому что не артист и не женщина, – улыбнулась Ева. Она повторила фразу, оброненную Шарлеманем во вчерашнем разговоре, и учёный улыбнулся в ответ.

– А вы злопамятны… Мой отец был блестящим лектором. Он увлёк своими идеями добрую половину тех, кого вы видели на конгрессе. Двадцать пять, тридцать, сорок лет назад… Представьте себе, это последователи отца, хотя идут очень разными путями. А он в последние годы жизни стал уставать от дальних перелётов, от суеты – и сосредоточился на работе в клинике. Если бы я поспешил занять его место, у нас возникла бы странная конкуренция. Мы работали в близких направлениях и обменивались результатами. Отец использовал их для решения прикладных задач, а я занимался фундаментальными… Большинству исследователей приходится часто напоминать о себе, чтобы не лишиться финансирования и получать новые гранты. Мне денег хватало. Я просто публиковал результаты, когда считал нужным.

Мунин продолжал держаться своей темы.

– Вы говорите, что следили за исследованиями Бутсмы. Почему? Он тоже работал в близком направлении?

– И да, и нет, – пригубив напиток, ответил Шарлемань. – Бутсму по понятным причинам интересовала регенерация за счёт подавления иммунитета. Он хотел вернуть себе ноги. Не копию на биопринтере напечатать, а восстановить настоящие. Мы оба экспериментировали с саламандрами, но круг моих интересов намного шире. К примеру, меня очень занимает изумрудная элизия. Видели в аквариумах? Такой зелёный моллюск, вроде древесного листочка размером с половину ладони…

– Универсальный солдат, – поддакнул Одинцов.

– Почему солдат?

На лице Одинцова отразилось лёгкое смущение.

– Я точно не запомнил… По-моему, элизия умеет заряжаться энергией от солнечного света, ей корм не нужен.

– Ах, вот вы о чём… Да, элизия добывает из водорослей хлоропласты. По сути, она встраивает гены растений в свою ДНК и за счёт этого получает способность к фотосинтезу. Солдат, говорите? Хм… Никогда не задумывался.

– Зря, идея лежит на поверхности, – осмелел Одинцов. – Солнце встало, бойцы зарядились – и в атаку. Если взрывом оторвёт ноги – не проблема, новые вырастут. Если кишки вывалятся – их просто сгребают обратно…

Ева поморщилась:

– Можно без натурализма?

– Это профессиональная деформация, – успокоил её Шарлемань. – Военные видят мир по-своему… Но всё не так просто даже в теории. Новая генетика подразумевает новые отношения с окружающей средой. Новые участки ДНК могут оказаться беззащитными перед вирусом, который не представлял угрозы для организма со старым набором генов. Заранее угадать слабое место невозможно, а когда оно само проявит себя, приходится искать защиту.

– И роль Всевышнего уже не выглядит такой соблазнительной, – язвительно добавил Дефорж, тоже перешедший под шумок на крепкие напитки.

Шарлемань взглянул на него с презрением.

– Я не претендую на роль Всевышнего. Уровень возможностей человека – демон Дарвина.

Глава XXXV

– Демон… У этого демона профессиональная деформация покруче моей, – ворчал Одинцов себе под нос, когда после затянувшихся посиделок стюарды проводили компаньонов к апартаментам.

Он не стал осматривать номер. Какая разница, как выглядит жилище на одну ночь? Хотя Шарлемань и правда принимал дорогих гостей по высшему разряду: кроме ванной комнаты, в апартаментах уместились гостиная с барной стойкой, кабинет и спальня. Одинцов прихватил из холодильника в баре бутылку минеральной воды, для порядка отправился в кабинет, сел в глубокое кожаное кресло на колёсиках, подкатился к массивному столу, пахнущему тиковым деревом, включил настольную лампу в форме танцующего божества с абажуром в поднятой руке, вытащил из дорожного рюкзачка макбук и, закурив, поинтересовался у всезнающего интернета, что это за зверь такой – демон Дарвина.

Совокупность генетической информации человека (геном) записана в двойной спирали ДНК, которая представляет собой определённую последовательность из 3.1 млрд пар нуклеотидов.

Как и любое живое существо, человек мутирует, чтобы наилучшим образом приспособиться к среде обитания. Каждая мутация – это изменение в геноме.

Все мутации равновероятны, то есть организму необходимо перебрать 3.1 млрд вариантов, прежде чем он закрепит в ДНК единственную «нужную» мутацию. Но каждый вариант даёт 3.1 млрд вероятных продолжений; у каждого такого продолжения есть ещё 3.1 млрд вероятных продолжений, и т. д. Для простого перебора всех вариантов уже на первой сотне мутаций не хватит времени существования Вселенной.

Поскольку человеческий вид существует несоизмеримо меньший срок и при этом благополучно приспосабливается к окружающей среде, очевидно, что некий механизм разрешает лишь «нужные» мутации и отсекает миллиарды миллиардов остальных.

В 1963 году знаменитый писатель-фантаст, по специальности биохимик, выдающийся популяризатор науки Айзек Азимов объяснил это с помощью мысленного эксперимента. Разрешительный механизм, определяющий стратегию развития человеческого вида и вообще любых живых существ, Азимов назвал «демоном Дарвина» в честь автора теории естественного отбора.

Демон умеет определять наилучшую мутацию и позволяет ей изменить геном, не тратя время на перебор неудачных вариантов.

Короткая заметка о чёртике-вахтёре, который пропускает отдельные мутации, но задерживает квадриллионы других, не удовлетворила Одинцова. Он принял душ, вернулся к компьютеру и нашёл в сети книгу самого Азимова. В оригинале рассуждения автора уже не выглядели детским лепетом, а приближались к тому, что говорили на конгрессе Шарлемань и Кашин.

Живые организмы используют солнечную энергию, чтобы поддерживать своё существование и размножаться. При этом повышается энтропия – мера хаоса Вселенной.

Живые клетки передают свои свойства из поколения в поколение, копируя гены. Копирование должно происходить с идеальной точностью. Однако ДНК состоит из миллиардов пар нуклеотидов, а клетки с момента их возникновения на Земле продолжают непрерывно делиться миллиарды лет. При таком колоссальном числе повторов копирования неизбежно возникают случайные ошибки – мутации.

Столь сложное химическое соединение, как ДНК, имеет гораздо больше возможных путей для упрощения, чем для усложнения. Поэтому любая мутация за редчайшим исключением ведёт не к лучшему результату, а к худшему. Новая клетка, где произошла ошибка хотя бы в одной паре нуклеотидов, теряет какую-то способность, которая была у родительской клетки.

Азимов сравнивал мутации с попыткой ремонтировать часы при помощи молотка. Скорее всего, хрупкий механизм от ударов будет безнадёжно повреждён, а не вернётся в рабочее состояние.

Мутация к худшему повышает энтропию. Беспорядок растёт. С каждой ошибкой первоначальный геном стирается всё больше. Копии клеток всё меньше похожи на оригиналы. Состоящий из них организм с каждым поколением всё сильнее отдаляется от родительского. Это путь вырождения, который ведёт к смерти.

Приток солнечной энергии только ускоряет мутации. Однако живые организмы, в том числе человек, не погибают – и наоборот, становятся всё более сложными и адаптированными. Жизнь развивается от одноклеточных существ к многоклеточным и так далее. Это – эволюция, которая препятствует росту энтропии, отодвигая момент наступления генетического хаоса и гибели жизни.

Чарльз Дарвин считал, что эволюция – результат естественного отбора. А на помощь Азимову пришёл демон Дарвина, способный выбирать из всех возможных мутаций только те, что ведут к расцвету вида – и помогают оптимальным образом приспособиться к среде обитания. Одинцов оценил шутку писателя насчёт верблюда, которому не нужны лучшие в мире плавники: такая мутация бесполезна.

Демон Дарвина мешает развиваться мутациям, которые ухудшают способности живого существа к защите, борьбе за пищу и продлению рода, – то есть демон отдаляет его гибель. Таким образом, естественный отбор мутаций постоянно повышает жизнеспособность организма.

Однако в этом таится подвох. Чем лучше существо приспособлено к определённой среде, тем больше оно зависит от изменений этой среды. Малейший сдвиг может привести к вымиранию вида. Как остаться в живых? Либо выбрать особенно устойчивую среду обитания, не подверженную изменениям, либо стать универсальным. То есть адаптироваться, но не бесповоротно, – и сменить среду на новую, если в старой что-то пойдёт не так.

«Человек приспособлен к своей среде и успешно конкурирует в ней с другими видами, – рассуждал Шарлемань за очередной рюмкой арманьяка. – Но наша среда недостаточно стабильна, поэтому… Помните эпизод с Негоро у Жюля Верна? Он сообразил, как отклонить стрелку компаса, и незаметно для всех провёл корабль другим путём. – Учёный мельком взглянул на Дефоржа. – Бог знает, куда ведёт эволюция, мне это неизвестно. Я знаю другое: человек по-прежнему очень уязвим и в первую очередь – смертен. Меня не устраивает маршрут, выбранный демоном Дарвина. Я вижу другой путь развития человечества, поэтому манипулирую с компасом, как Негоро…»

Сейчас Одинцов припомнил эти слова, и его мысль плавно скользнула с научных абстракций на земную конкретику. Шарлемань привёл пример из «Пятнадцатилетнего капитана». Книга стала причиной обиды Леклерка на Еву и Мунина, которые говорили об авторе без должного уважения. Одинцов мог понять, почему два француза с трепетом относятся к Жюлю Верну: это их литературный классик, они росли на его романах. Непонятным оставалось повышенное внимание Шарлеманя к Леклерку.

Они соотечественники, но Дефорж тоже француз, а его учёный едва терпел. И даже с французскими коллегами Шарлемань держался высокомерно. Капитан яхты для него – всего лишь таксист, который доставил пассажиров. Обслуживающий персонал. Непохоже, чтобы Шарлемань и Леклерк были знакомы раньше. Капитан попал в клинику случайно. Тогда в чём причина внезапной симпатии? Для неё маловато имени, которое к тому же взято не в честь генерала Леклерка, а в честь боевой машины. Шарлемань предложил Одинцову выбрать бутылку для капитана не из сентиментальности: это старинный господский обычай – награждать смышлёного слугу. Но почему вдруг такой сноб отправляет Леклерка на дорогущее обследование и тем более приглашает за свой стол? Не мог Шарлемань унизить себя и гостей. Тогда почему он повысил статус Леклерка?

Капитану не позволили остаться на яхте и перевезли в клинику вместе с пассажирами. Это понятно: причал – охраняемая территория и так далее, уровень пациентов требует соответствующего уровня безопасности. Но знаменитые политики, звёзды эстрады, министры и владельцы транснациональных компаний не путешествуют в одиночку ни по воде, ни по суше, ни по воздуху. Их сопровождают личные пилоты, водители, секретари, менеджеры, повара, охранники… Для приезжего персонала на острове предусмотрена жилая зона. И Леклерку тоже полагалось дожидаться в этой зоне своих пассажиров. «Капитану предстоит коротать время…» – начал говорить Шарлемань при встрече, однако запнулся, когда Леклерк назвал своё имя, и проявил неожиданный интерес при упоминании Иностранного легиона.

Более того, учёный тут же попросил капитана вспомнить конкретную статью Кодекса легионера – то есть он хорошо знал, о чём спрашивает. Одинцов напряг память: «Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи». После этих слов Леклерка отношение Шарлеманя к нему резко переменилось. Из обслуживающего персонала капитан превратился в одного из гостей.

Что-то было не так с учёным, который строит козни демону Дарвина, изменяет направление эволюции человека и при этом связан с Иностранным легионом. Одинцов потянул из пачки очередную сигарету и открыл в компьютере сборник меморандумов.

– Демон, говоришь? – обратился он к портрету Шарлеманя на мониторе. – Сейчас поглядим, какой ты демон.

Глава XXXVI

Ева нежилась в ванне.

Выезжая из Сиануквиля, она не предполагала где-то ночевать и оставила сумку-несессер в отеле: каждый из троицы обычно держал при себе только документы, телефон и компьютер. Но в апартаментах для дорогих гостей Шарлеманя было предусмотрено буквально всё.

Ева первым делом обследовала свой номер, в отличие от нелюбопытного Одинцова. Особенное впечатление произвела на неё ванная комната: вычурные золотые светильники на матово-розовых мраморных стенах, резные каменные рамы огромных зеркал, пол в древнеримской мозаике и чуть выступающая над его поверхностью овальная чаша ванны, а вдоль стены – многоярусный стеллаж, прозрачные полки которого были уставлены всевозможными шампунями, гелями, муссами, притираниями, маслами, лосьонами, желе, скрабами, кондиционерами, ароматическими бомбочками…

Добрых полчаса ушло на то, чтобы опытным взглядом изучить этикетки. Ева не стала сопротивляться соблазну и наполнила ванну водой – из-за беременности сделав её холоднее обычного; растворила выбранные снадобья, погрузилась в благоухающую чашу и расслабленно закрыла глаза.

Ева занималась математикой, но благодаря многолетнему сотрудничеству с биологами была знакома с демоном Дарвина и гораздо лучше Мунина с Одинцовым понимала, куда метит Шарлемань.

С тех пор, как на Земле зародилась жизнь, на одной и той же территории за одни и те же ресурсы постоянно конкурировали существа нескольких видов. Когда кто-то из них побеждал в борьбе, среди победителей начинала распространяться вирусная инфекция. Вид погибал целиком или частично, и доминирующая позиция доставалась конкурентам. Потом их тоже одолевал вирус, а преимущество опять переходило к следующему виду – или к предыдущему победителю, выжившие особи которого успели выгодно мутировать. Цикл повторялся снова и снова – таким образом достигалось биологическое разнообразие и происходило развитие жизни.

Несколько лет назад Ева летала по работе в Уругвай. На набережной тамошней столицы Монтевидео ей показали необычный памятник. Монумент был посвящён годовщине грандиозного события: миллиард триста миллионов лет назад на Земле возникли многоклеточные организмы, которые в конце концов эволюционировали до человека. Уругвайские остряки хохотали над шуткой, но плохо разбирались в биологии. Авторы монумента здорово напутали с датой – Ева обратила внимание на ошибку, хотя знала предмет лишь по верхам.

Многоклеточные организмы появились не меньше миллиарда семисот миллионов лет назад. Первые клетки с ядром возникли ещё раньше, поскольку использовали в обменных процессах кислород, а механизму кислородного фотосинтеза уже около двух с половиной миллиардов лет…

…но когда бы ни зародилась на Земле клеточная жизнь, к этому времени уже больше миллиарда лет существовали вирусы: они обходятся без клеток.

Вид, который в конце концов стал современным человеком, появился сто тысяч лет назад, или двести тысяч, или триста – учёные продолжают спорить, но в любом случае это смехотворный срок по сравнению с возрастом вирусов.

Три с половиной миллиарда лет вирусы приспосабливаются к среде обитания, изменяются и совершенствуют свои защитные системы. Они старше человека минимум в десять тысяч раз. Их способности к мутации минимум в десять тысяч раз лучше. Вирусы научились рекомбинировать генетический материал: они разрывают молекулы ДНК и создают новые последовательности нуклеотидов. А за время совместной эволюции с человеком вирусы приобрели способность заимствовать человеческие гены.

Ева понимала, что Шарлеманя и его коллег интересует встречный процесс – использование генетического материала вирусов для усовершенствования человека. Они хотят освоить биологический инструментарий, накопленный вирусами за три с половиной миллиарда лет выживания, чтобы сделать людей способными доминировать в любой среде.

Демон Дарвина регулирует земную жизнь с помощью вирусов. Человек для него – лишь одно из проявлений этой жизни. Одна из множества форм, один из множества видов. Демон, как пятнадцатилетний капитан, ведёт корабль эволюции по заданному маршруту. А Шарлемань, как Негоро, пытается изменить курс при помощи тех же вирусов, чтобы внешне стрелка компаса смотрела в прежнем направлении, но при этом указывала новый путь – к сверхчеловеку. К бессмертному совершенному существу, раз и навсегда победившему любые другие виды.

Выходит, учёный скромничал насчёт того, что уровень его возможностей – демон Дарвина. Обманутый капитан корабля в книге Жюля Верна сделался пленником хитроумного Негоро. Обманутому демону предстоит стать слугой Шарлеманя и поддерживать доминирующую позицию человека в дальнейшей эволюции. Язвительное замечание Дефоржа насчёт роли Всевышнего выглядело теперь близким к истине.

Ева думала о том, что Шарлемань вполне мог быть Большим Боссом. Такие, как он, уверенно идут к цели, невзирая на препятствия. Доверяют разуму, а не чувствам. Подчиняют окружающих своей воле и заставляют работать на себя, ведь только сильные личности добиваются настоящего успеха…

…и тут расслабленной Еве пришла в голову мысль, которая заставила её открыть глаза и сосредоточиться.

Мунин тоже обдумывал историю человечества и качества личности, бродя по своему просторному номеру. Его окружали не современные поделки в экзотическом азиатском стиле, а предметы искусства. Мебель, вазы, скульптуры, картины на стенах – всё выглядело подлинным, дорогим и несло на себе благородную печать времени. Мунин щёлкал камерой смартфона, рассчитывая показать снимки Кларе. Даже после ссоры, после всех обидных слов он был уверен, что вскоре они опять будут вместе, а пока мысленно с ней разговаривал.

Особого внимания Мунина удостоилась широченная кровать, занимавшая половину спальни, – высокий подиум из тёмных брусьев, который покоился на толстых ногах. Брусья и ноги из цельных стволов дерева хранили нарочито грубые следы топора. Изголовьем служил массивный деревянный щит выше роста Мунина, покрытый рельефами в азиатском стиле: боги, животные, герои, растительные орнаменты… С ними перекликались рисунки золотом на красном одеяле – с контурами, вышитыми то ли бисером, то ли мелким жемчугом.

Мунин заплатил бы сейчас любую цену, чтобы Клара оказалась рядом и разделила с ним это грандиозное ложе. Но пока их разделяли десять тысяч километров, а до того, как лечь с Кларой в постель, ему предстояло многое ей объяснить. Мунин сделал несколько снимков, тяжело вздохнул, усилием воли запретил себе приближаться к бару, сбросил одежду и, раскинув руки, упал навзничь поперёк кровати.

Через потолок от стены до стены тянулись выступающие декоративные балки из таких же грубо тёсаных древесных стволов, как в основании кровати. Пространство между балками занимали зеркала. Мунин мечтал мгновенно уснуть, а вместо этого в тусклом свете ночной лампы разглядывал в зеркалах себя – маленького и несчастного, лежащего в одиночестве посреди бескрайнего красно-золотого поля. Настроение сделалось до невозможности паршивым…

…и заметная роль в этом принадлежала Шарлеманю. На протяжении дня он постоянно задевал Мунина – возможно, даже сам того не желая. Историк всю жизнь терялся перед сильными личностями: он чувствовал себя беззащитным и принимал на свой счёт любую двусмысленность.

Дополнительные страдания доставляло Мунину то, что французы, благодаря философу Дидро, называют «лестничным остроумием». Однажды в светском салоне Дидро не сумел достойно возразить едкому собеседнику, расстроился, вышел на лестницу – и придумал блестящий ответ. Но время было упущено: не возвращаться же в салон ради того, чтобы бросить с порога запоздалую реплику!

Мунина не радовала общая проблема с выдающимся учёным. Всю жизнь он мучился, потому что наедине с собой после неприятного разговора придумывал хлёсткие ответные выпады. Лестничное остроумие било через край, но – слишком поздно.

За ужином Шарлемань обронил пренебрежительную фразу – мол, немцы в отличие от французов живут без удовольствий. Тогда Мунин обиделся за Клару, а теперь сообразил, что мог тут же воткнуть учёному шпильку насчёт его псевдонима, ставшего фамилией. На стороне Германии во время Второй мировой воевала французская пехотная дивизия СС «Шарлемань». Вот и надо было сказать, что эти эсэсовцы, по-видимому, защищали Берлин и сдавались в плен американцам с удовольствием – они ведь не немцы…

Одна из тирад Шарлеманя задела не только Мунина. После рассказа об изумрудной элизии, которая ворует гены у водорослей, учёный переключился на асцидию.

«Это такое примитивное морское животное, – пояснил он. – Похоже на небольшую банку: сверху два раструба, снизу – присоска, чтобы крепиться ко дну. У асцидии феноменально развита регенерация. Она может восстановить себе всё, что угодно, любую часть организма. И вот что интересно. У молодой асцидии есть головной мозг, как у человека. Использует она его тоже схожим образом. Сперва с помощью мозга путешествует, ориентируется в пространстве, анализирует окружающую среду и подыскивает наиболее подходящее место для жизни. Когда место найдено, асцидия присасывается к нему… – Шарлемань ухмыльнулся и глотнул арманьяка. – Присасывается намертво, а потом сжирает свой мозг. Он уже не нужен: асцидия больше никогда не сдвинется с места. Согласитесь, очень человеческая модель поведения».

Мужчины не нашли что сказать, а Ева заметила: «Вы не любите людей».

«Любить можно кого-то конкретного, но не всех поголовно, – возразил Шарлемань. – Скажем так: я объективно оцениваю людей. И оценка невысокая, согласен».

«Если так, зачем вы для них работаете?» – спросил Одинцов.

«Я работаю для себя», – сказал учёный…

…и Мунин тогда снова обиделся. Мозг был его единственной гордостью. Феноменальная память хранила огромные массивы информации. Но дело даже не в том, что Мунин почувствовал себя одним из тех, кого не любит и не ценит Шарлемань. Он и правда сжирал свой мозг, думая сейчас только про Клару. Прочие мысли отступили куда-то на границу сознания, и собрать их воедино не удавалось.

Мунин лежал посреди кровати, смотрел на себя в зеркала под потолком, а видел примитивное существо вроде асцидии. Что он сейчас может? Заглатывать пищу одним раструбом, а через другой выбрасывать продукты жизнедеятельности. Вот и всё… Достойный финал для эрудита и умницы! Ни на что не годный, отвратительный кусок плоти – с кучерявой бородкой, которую заставила отпустить Клара…

Мунин шмыгнул носом и резко сел.

– А вот хрен вам! – сообщил он в пространство, одной рукой вытирая мокрые глаза, а другой нашаривая телефон. Хватит быть бесхребетной размазнёй! Надо позвонить Кларе, заставить её слушать – и рассказать всё. Тогда мозг снова заработает, а чем лучше он будет работать, тем скорее случится встреча, которая занимает сейчас все мысли. Лишь бы Клара не выключила телефон.

Телефон работал, и Клара ответила почти сразу. Мунин заговорил громко, стараясь подражать уверенной манере Одинцова:

– Значит, так. Слушай меня внимательно! Это не просьба, это приказ. Не перебивай и не смей бросать трубку…

– Я сама собиралась тебе звонить, – сказала Клара.

Мунин обрадовался.

– Правда?!

– Расставаться надо по-хорошему, – продолжала Клара. – Прости, что я на тебя накричала.

– Подожди! – крикнул Мунин. – Слышишь? Не надо расставаться! Наоборот, надо…

– Это ты подожди, – скомандовала Клара. – Нам было хорошо вместе. Пусть недолго, но хорошо. И я хочу, чтобы в памяти осталось только хорошее…

Мунин попытался перехватить инициативу:

– Мы скоро увидимся, и всё будет ещё лучше!

– Ничего не будет, – отрезала Клара. – Всё кончено. Ты сделал выбор. Я тебе не нужна.

– Подожди! – снова крикнул Мунин. – Дай сказать!

Экран смартфона ещё светился, но связь уже оборвалась. Мунин бросил бесполезный гаджет на кровать и, неслышно ступая по ковру, побрёл из спальни в гостиную. Там он наугад вытащил из бара бутылку, налил полный стакан…

Смартфон блямкнул несколько раз подряд. Мунин втянул носом густой алкогольный дух, поднимавшийся от стакана, и вернулся в спальню.

Сообщения пришли от Клары. Это был многократный повтор одного и того же рисунка: на фоне старой географической карты – надпись жирными буквами «СЕКС-ТУРИСТ» с частоколом восклицательных знаков.

– Психанула, – покривился Мунин. Он уселся на кровать и хотел уже опрокинуть стакан в глотку…

…но вдруг замер, вгляделся в рисунок на экране смартфона, поставил на пол стакан с нетронутым напитком и увеличил масштаб. Центр карты занимала схема укреплений Иностранного легиона в Дьен Бьен Фу с фортами, один из которых защищал прадед Клары. Она выбрала единственную достопримечательность Индокитая, которую хорошо знала.

Мунин заорал:

– Умница! – и принялся судорожно натягивать штаны.

Глава XXXVII

Дефорж до отказа вывернул рукоятки кранов горячей и холодной воды. Струя ударила в ванну, наполняя комнату басовитым гулом.

– Думаешь, нас прослушивают? – спросил Одинцов.

– Всё может быть, – отозвался Дефорж и вдобавок пустил воду в душевой кабине.

– Тогда от этого немного толку.

– Лучше, чем совсем ничего.

Когда Дефорж позвонил с просьбой о ночной встрече, Одинцов читал меморандум про Шарлеманя-старшего и добрался до бегства в Индокитай после трагедии в Пон-Сент-Эспри.

Придя к Одинцову в номер, Дефорж сразу кивнул на ванную комнату, а там негромко сказал:

– Есть новая информация. Коллеги прислали кое-что. Всё сходится.

«Чёрный круг» продолжал сотрудничать с полицейскими Камбоджи. Специалисты агентства получили доступ к личному компьютеру Бутсмы и взломали секретные файлы. Сюрпризов было много.

– Во-первых, Моретти совсем не та невинная овечка, за которую себя выдавала, – говорил Дефорж под гул воды. – Они с Бутсмой здорово поимели всех, и нас в том числе. Их расставание – спектакль, чтобы Моретти могла устроиться в лабораторию Большого Босса и принять участие в исследованиях «Кинопса».

– То есть Бутсма знал, кто такой Большой Босс? – предположил Одинцов, усаживаясь на край ванны.

– Знал или догадывался. – Дефорж сел напротив. – Но его интересовал именно «Кинопс». О препарате он точно знал многое, а хотел знать всё. Моретти должна была собрать недостающую информацию.

– Почему тогда она отправила письмо Чэнь, а не ему? Чэнь тоже в деле?

– Нет, её использовали втёмную. – Дефорж показал смартфон. – Наши головастики нашли инструкцию Бутсмы для Моретти. Учёные – народ систематичный, всё пишут. Пункт за пунктом: как может развиваться ситуация и что делать в том или ином случае. Он делал всё, чтобы скрыть свою связь с Моретти, а для этого просчитал реакцию Чэнь.

– Рыбак рыбака видит издалека, – согласился Одинцов, понимая логику Бутсмы.

Моретти – лучшая кандидатура для экспериментов с «Кинопсом». Она хорошо знакома и с разработками Бутсмы, и с разработками Чэнь. К тому же у неё большой опыт полевых исследований в местных условиях. Уникальный специалист, единственная в своём роде. Большой Босс должен был клюнуть на такую приманку – и он клюнул.

Бутсма не сомневался, что сведения о препарате попадут к нему только по окончании эксперимента: до тех пор Моретти предстояло работать в изоляции. Тем не менее он велел связаться с ним при первой возможности, но не напрямую, чтобы Большой Босс не вычислил того, кто подослал к нему шпионку, если перехватит письмо. Для связи Бутсма придумал остроумный трюк с участием Чэнь.

Никто не смог бы заподозрить его в сговоре с китаянкой: учёные конфликтовали задолго до того, как Бутсма переманил к себе Моретти. Но девушка училась у Чэнь, продолжала с ней общаться и вполне могла задать профессиональный вопрос, приложив к письму собранную информацию.

Бутсма чётко просчитал следующие ходы. Из письма Чэнь узнает, что в препарате одновременно действуют взаимоисключающие механизмы. Первый – усиление иммунитета по её системе. Второй – подавление иммунитета для развития регенерации по системе Бутсмы. Эта новость заставит Чэнь растеряться, ради науки забыть многолетний конфликт и показать письмо своему противнику. Так информация попадёт к Бутсме, но сам он при этом останется вне подозрений Большого Босса.

– Твоя троица только ускорила события, – сказал Дефорж. – Чэнь действительно растерялась. Может, она ещё думала бы – показывать или не показывать Бутсме письмо, но когда вы намекнули, что Моретти написала и ему тоже, Чэнь тут же бегом побежала на встречу.

– Хотела узнать, кто соединил их технологии? Кто такой Большой Босс? – снова предположил Одинцов.

– Может быть, но во вторую очередь. Потому что первым делом её тоже интересовал препарат. И здесь начинается самое интересное. – Дефорж смахнул страницу на экране смартфона. – Знаешь, кто накачал Бутсму деньгами, чтобы он мог уйти от Шарлеманя-старшего и работать самостоятельно?.. Кашин!

Имя русского физика произвело должный эффект.

– Уверен? – спросил Одинцов для порядка.