Закон и беспорядок. Легендарный профайлер ФБР об изнанке своей профессии Олшейкер Марк
Коулмана арестовали 13 апреля. Он отрицал вину, заявлял, что у него не было причин насиловать и убивать сестру своей жены. Он говорил, что может рассказать, где находился во время убийства, и что есть свидетели, подтверждающие его алиби.
В ту ночь, когда все это произошло, Роджер, шахтер в «Ти-джей энд Эм Коал Компани», пришел на работу, как выяснилось, только чтобы узнать, что его смену отменили. Он подробно описал полиции, где находился с тех пор, как вышел из своего дома. В конце концов он тогда оказался в городской бане, там шахтеры часто принимали душ и переодевались перед возвращением домой. Он охотно передал полиции штата пластиковый пакет с одеждой, которую носил той ночью. Роджер также согласился сдать образцы крови, волос и слюны без предъявления полицейскими ордера.
Несмотря на его готовность к сотрудничеству и заявления о невиновности, у полицейских нашлись веские причины подозревать Коулмана.
Седьмого апреля 1977 года в дом учительницы начальной школы Бренды Рэтлифф забрался преступник. Он наставил на Бренду пистолет, привязал к стулу ее шестилетнюю дочь Меган. Затем вынудил женщину пройти в спальню на верхнем этаже и там сорвал с нее одежду. Невзирая на ее мольбы, он бросился на нее со словами: «Не зли меня!»
Во время нападения он положил пистолет. Бренда вырвалась, окликнула Меган и сбежала вниз. Ей удалось вытащить связанную маленькую девочку на крыльцо, прежде чем преступник догнал их. Он попытался затащить обеих обратно в дом. Но соседи уже услышали крики Бренды, поэтому злоумышленник скрылся.
Женщина опознала в нападавшем Роджера Коулмана. И хотя он утверждал, что этого не может быть, Бренда сообщила, что он преследовал ее на улице и запугивал, когда его освободили под залог до суда. Роджера осудили, он отсидел два года за нападение при отягчающих обстоятельствах, при этом постоянно заявляя, что невиновен.
Затем, примерно за два месяца до убийства Ванды Маккой, библиотекарь округа Пэт Хэтфилд рассказала, что Коулман пришел в библиотеку незадолго до закрытия, выставил перед ней напоказ свои половые органы и стал ее оскорблять. Коулман отрицал это, но Хэтфилд настаивала, что не ошиблась, когда узнала его.
С тех пор дела Коулмана покатились под откос. Пока его держали в камере в ожидании суда, сокамерник Роджер Мэтни заявил, что Коулман признался ему, будто он еще с одним мужчиной изнасиловал Ванду Маккой. Это стало ключевым пунктом версии обвинения, когда Коулман предстал перед судом в марте 1982 года, чуть больше года спустя после убийства. За неделю до начала судебного разбирательства по требованию стороны обвинения Мэтни освободили от отбывания оставшихся четырех тюремных сроков по четыре года каждый. Некоторое время спустя его теща заявила, будто он признался, что выдумал историю признания Коулмана, но Мэтни это отрицал.
В дополнение к показаниям Мэтни прокуроры Содружества Майкл Макглотлин и Томас Скотт сослались на то, что преступник свободно вошел в дом, а значит, был знаком с жертвой. К тому же волосы, обнаруженные на теле убитой, а также сперма соответствовали образцам волос и спермы Коулмана. Он оказался одним из 10 % людей, чьи выделения на основании анализа крови походили на одни из тех двух, что обнаружили на теле убитой. Вторые следы указывали на Брэда, мужа Ванды. На теле обвиняемого нашли несколько пятнышек, они указывали на ту же группу крови, что у Ванды Маккой. Мокрые штанины джинсов Коулмана прокуроры сочли неоспоримым доказательством того, что он переходил вброд ручей Слейт-Крик. Кроме того, преступление было резонансным, и большинство присяжных знали о предыдущей судимости Роджера Коулмана и, видимо, сочли его способным на жестокое изнасилование с убийством.
Защиту Коулмана возглавлял назначенный судом адвокат Терри Джордан, который всего два года назад окончил юридический факультет и участвовал до этого лишь в одном деле об убийстве. Он не решался взять на себя защиту обвиняемого. Однако, когда судья настоял, адвокат активно взялся за дело. Он возразил Макглотлину, заявив, что на входной двери есть явные признаки взлома. К тому же раны на теле жертвы доказывают, что она оборонялась, а значит, на нее напал незнакомец. Джордан отметил, что найденные доказательства исключительно косвенные, мотив не установлен, свидетелей нет, и сперма могла принадлежать как Брэду и Роджеру, так и какому-то другому мужчине. Кроме того, когда сотрудники группы по изучению улик пропылесосили дом Маккоя, они обнаружили множество волосков, не принадлежавших Коулману. По поводу мокрых штанов Коулман сказал, что может легко это объяснить: перед тем, как пойти домой, он принял душ и переоделся.
Кроме того, произошло еще одно событие: сосед Маккоя обнаружил мешок с окровавленными простынями и две ковбойские рубашки. Обвинение отклонило эти явно потенциальные вещдоки, и защита не стала возражать.
Но самое главное, у Коулмана нашлось несколько свидетелей, способных подтвердить, где он находился почти весь вечер. Другими словами, Коулману не хватило бы времени припарковать свой грузовик, спуститься к ручью глубиной 25 сантиметров, пересечь его вброд, подняться по другому берегу, взобраться на холм высотой 300 метров, дойти до дома Ванды, заставить ее открыть дверь, скрутить ее, изнасиловать, несколько раз ударить ножом, практически отрубив голову. Да еще при этом умудриться сделать все это очень осторожно и умело, не оставив очевидных следов своего перехода через ручей, даже грязного пятна. Защитники подсудимого рассуждали – при таком ужасающем состоянии окровавленного тела и места преступления, разве одежда Коулмана не должна быть сплошь залита кровью? Несмотря на раны Ванды, явно указывающие на борьбу, на Роджере почему-то нет ни единой царапины. И разве он не сотрудничал с полицией по каждому вопросу расследования и не сдавал добровольно потенциальные доказательства? Похоже ли это на поведение виновного?
Суд длился четыре дня, все это время сторона обвинения подчеркивала важность, возможно, правдивого признания в тюрьме, а также результатов анализа крови и спермы. Прокуроры все же добились своего, найдя неувязки в хронологии событий, которую предложила сторона защиты по показаниям свидетелей, видевших Коулмана вечером в разное время.
Присяжным потребовалось всего три часа, чтобы обдумать дело и принять решение. Восемнадцатого марта 1982 года, около 23:00, они вынесли обвинительный приговор по изнасилованию и убийству первой степени. На следующее утро адвокат Коулмана потребовал отменить приговор в связи с недостаточностью доказательств. Судья отклонил это ходатайство. Защита пыталась изменить место проведения судебного разбирательства еще до его начала, утверждая, что жестокость преступления настолько потрясла всех жителей Гранди, что никто из обвиняемых не добился бы там справедливого приговора. На заправке возле мрачного серого каменного здания суда прикрепили вывеску: «ПРИШЛО ВРЕМЯ СТАВИТЬ НОВУЮ ВИСЕЛИЦУ В ГРАНДИ». Запрос на изменение места проведения суда также был отклонен.
На слушании перед вынесением приговора прокурорам разрешили предъявить присяжным предыдущий приговор, вынесенный Коулману за попытку изнасилования, и позволили потерпевшей, Бренде Рэтлифф, дать показания в поддержку обвинения. Двадцать третьего апреля Роджера Кита Коулмана приговорили к пожизненному заключению за изнасилование и к смертной казни за убийство.
Коулман не сдавался. Он подал апелляцию в Верховный суд Вирджинии, но получил отказ. Верховный суд США отказался рассматривать его дело. После этого Коулман добился судебного приказа по правилу хабеас корпус[6] в выездном окружном суде округа Бьюкенен, выдвинув, согласно Конституции, несколько аргументов против своего приговора. Суд провел двухдневное слушание по представленным доказательствам, а затем отклонил все требования Коулмана, представив свое окончательное решение 4 сентября 1986 года.
Затем осужденный подал еще одну апелляцию в Верховный суд Вирджинии, но суд вновь отклонил его ходатайство по техническим причинам: адвокаты Коулмана не направили апелляцию в течение установленных законом тридцати дней с момента принятия окончательного решения. Из-за технической ошибки они пропустили крайний срок, опоздали на три дня. Коулман безуспешно исчерпал все свои апелляции на федеральном уровне.
Сидя в камере смертников и постоянно заявляя о «фактической невиновности» (в отличие от обычных жалоб на процедурную или юридическую ошибку при аресте или в суде), Коулман собрал новую команду защиты, гораздо более сильную и опытную, чем прежде. Джеймс Макклоски, следователь из Нью-Джерси, будучи убежденным в невиновности Коулмана, работал в течение многих лет, чтобы доказать это. Созданная им организация «Центурион Министрис», штаб-квартира которой расположена в Принстоне, была и остается эффективным проектом по установлению невиновности. Действия организации направлены на отмену приговоров ошибочно осужденным, особенно по делам об убийствах. Кэтлин «Китти» Биэн была адвокатом во влиятельной юридической фирме «Арнольд энд Портер» в Вашингтоне. Оба они работали долгое время совершенно бесплатно.
Помимо изучения каждого этапа следствия и правовых оснований, команда Коулмана проделала образцовую работу по преданию гласности его дела и превращению его приближавшейся смертной казни в событие национального, а затем и всемирного значения. Это может казаться не столь уж важным, поскольку окончательные решения принимают суды, а не общественность. Однако в нашей несовершенной и перегруженной формальностями системе уголовного правосудия результативная публичность способна напрямую повлиять на выбор между жизнью и смертью.
Адвокаты указали на отсутствие свидетелей обвинения и множество свидетелей защиты, на неустановленный мотив преступления и на то, что все улики против Коулмана являются косвенными. Надо сказать, что сами по себе такие улики не являются чем-то плохим. В большинстве судебных процессов косвенные доказательства надежнее показаний очевидцев. К тому же очевидцы убийства встречаются редко, только если оно происходит при совершении другого тяжкого преступления, например, при ограблении банка, или если кому-то из жертв удается сбежать. По самому характеру подобного преступления мало кто в итоге остается в живых, чтобы рассказать правду. Обнаружение беглецов, скрывающихся от правосудия, иногда бывает полезно, но чаще приводит к ошибкам.
Несмотря на все усилия Макклоски и Биэн, а также на неоднократные заявления о невиновности, длительный судебный процесс по апелляции неумолимо продвигался к встрече Роджера Коулмана с электрическим стулом в Вирджинии. Протесты против этого проходили по всему миру. Многие из участников этих протестов требовали провести повторное тестирование оставшихся образцов жидкости, поскольку наука о ДНК не стояла на месте все эти годы. Власти штата отклонили все такие запросы. Тем временем Патрисия, сестра Ванды Маккой, развелась с Роджером. У него появилась подруга, Шэрон Пол, студентка колледжа, с которой он познакомился по переписке из тюрьмы.
По мере приближения даты казни общественный резонанс продолжал расти. Папа Иоанн Павел II, мать Тереза и организация Amnesty International[7] обратились к губернатору Вирджинии Дугласу Уайлдеру с просьбой о помиловании. На обложке номера Time от 18 мая 1992 года поместили фотографию Коулмана. Сидя у стены из шлакоблоков, в синей рубашке, черных штанах и рабочих ботинках, положив руки на колени, он выглядел как простой симпатичный обыватель. Смысл фотографии был ясен: если это может случиться с ним, то может и с любым из нас.
Над фотографией весьма крупным шрифтом, покрывающим большую часть страницы, располагалась надпись:
ЭТОТ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ БЫТЬ
НЕВИНОВЕН
ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПРИГОВОРЕН
К СМЕРТИРОДЖЕР КИТ КОУЛМАН ОБВИНЕН В
УБИЙСТВЕ СВОЕЙ
ЗОЛОВКИ В 1982 ГОДУ. СУДЫ ОТКАЗАЛИСЬ ПРИНЯТЬ
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА, СПОСОБНЫЕ ЕГО СПАСТИ.
ЕГО КАЗНЬ НАЗНАЧЕНА НА 20 МАЯ.
Мистер Уайлдер, бывший адвокат и первый афроамериканец, избранный губернатором Вирджинии, являлся сторонником смертной казни и демократом. Но его не могло не затронуть выражение поддержки Коулману, а также собственная потребность лично подтвердить справедливость. Рано утром 20 мая Коулмана вывели из камеры заключения в доме для смертников Вирджинии в исправительном центре Гринсвилля города Джаррат и отвезли на тюремном фургоне за 70 миль в полицейское управление штата Вирджиния в округе Ганновер, где проверили на детекторе лжи. Как и ожидалось, он потерпел неудачу.
Представьте себе человека утром того дня, когда его собираются казнить. Он не ел и не спал, зная, что его жизнь в прямом смысле зависит от того, как какой-то неизвестный экзаменатор оценит его ответы. Можно ли считать такую проверку надежным показателем чего-либо? Не забывайте, что полиграф работает с помощью косвенных, не специфических показателей, таких как кожно-гальваническая реакция или дыхание, поэтому, на мой взгляд, он показывает эмоции испытуемого в целом, а не правдивость его слов. Если бы я находился в таких условиях и сказал бы, что небо голубое, полиграф вполне смог бы заподозрить меня во лжи. Кроме того, у Макклоски был собственный полиграфолог, готовый проверить результаты. Однако из-за какой-то явной административной ошибки ему дали неправильный адрес, и он не успел добраться до нужного места.
Губернатору Уайлдеру оказалось достаточно этой проверки на полиграфе для того, чтобы отказать в помиловании. «Я хотел убедиться, что все возможности открыты и доступны, чтобы избавить общество от малейших сомнений, будто Вирджиния не заинтересована в предоставлении людям справедливых и адекватных способов получить справедливое судебное разбирательство», – пояснил он группе репортеров. Незадолго до полудня Апелляционный суд четвертого округа США отклонил ходатайство об отсрочке исполнения приговора. Обратный отсчет перед смертью осужденного был запущен.
Тем временем тысячи писем и телефонных звонков заполонили офис губернатора в Ричмонде, и практически все, кто писал и звонил туда, протестовали против казни. По словам одного из помощников губернатора, из тех, кто все же приветствовал исполнение приговора, почти все оказались выходцами из города Гранди и его окрестностей.
Джеймс Макклоски, которого называли «Джим», и Китти Биэн находились рядом с Коулманом в течение нескольких часов и рассказали о его последнем приеме пищи: пицца пепперони, шоколадное печенье с зефиром и напиток «Севен ап». Они отметили, что он стал на удивление спокойным. «Он пребывал в удивительно хорошем настроении», – сообщил Макклоски. Биэн не сдалась, она все еще надеялась на последнее обращение в Верховный суд США.
Казнь на электрическом стуле была назначена на 23:00, но ее отложили в ожидании последнего слова Верховного суда США. В 22:59 суд объявил об отказе. За этот вердикт проголосовали семь судей против двоих, при этом судьи Гарри Блэкмун и Дэвид Сутер выразили несогласие с решением.
Когда Коулмана привязывали к электрическому стулу, ему дали возможность произнести последнее слово. Он сделал заявление: «Сегодня вечером убьют невиновного человека. Когда мою невиновность докажут, я надеюсь, что американцы осознают несправедливость смертной казни, как и все остальные цивилизованные страны. Вот мои последние слова женщине, которую я люблю. Любовь вечна. Моя любовь к тебе будет длиться всегда. Я люблю тебя, Шэрон».
В 23:38 было объявлено, что Роджер Кит Коулман мертв.
На следующий день первые две фразы его последнего заявления разошлись по всему миру. Независимо от того, за или против смертной казни лично вы, эти слова весьма отрезвляют. В культурном и юридическом отношении мы уделяем особое внимание последним словам человека. «Заявление о смерти» может даже стать особым исключением из федеральных правил и законов штата, когда дело касается свидетельских показаний с чужих слов. Уже давно возникло чувство, опять же восходящее к истокам английского общего права, что когда люди готовятся к встрече со своим Создателем, им нечего больше ни добиваться, ни терять в своей земной жизни. В этот миг у них нет причин лгать, и есть веские основания говорить только правду.
На самом деле, когда мы с Марком Олшейкером расследовали печально известное похищение Линдберга в 1932 году для нашей книги «Дела, которые преследуют нас» (The Cases That Haunt Us), нас сбивал с толку только один нюанс. Даже оказавшись на электрическом стуле в Нью-Джерси, Бруно Рихард Гауптман отказался признаться в похищении и убийстве ребенка, Чарли Линдберга – младшего, или даже в малейшей степени своего участия в этом преступлении. Мы без всяких сомнений определили, что Гауптман причастен к злодейству. Хотя, в отличие от многих других, кто рассматривал это печально известное дело на протяжении многих лет, мы убеждены, что он не мог действовать в одиночку. Однако он продолжал настаивать на своей невиновности и утверждать, что ничего не знал о преступлении. Даже когда ему предложили заменить смертную казнь пожизненным заключением, если он пойдет на сотрудничество со следствием и назовет имена сообщников. Он пошел на казнь, стойко сохраняя свою позицию.
Когда мы тщательно составили поведенческий профиль Гауптмана, то пришли к выводу, что его мотивация исходила из личной жесткости и представлений о чести. Гауптман предпочел скорее умереть, чем жить и оставить свою семью, жену и маленького сына, со стыдом (и, возможно, финансовыми проблемами, связанными с этим) признавшегося убийцы.
У Роджера Коулмана не было никакого стимула, чтобы сделать такой выбор. Он не собирался заключать сделку о признании вины или смягчать свой смертный приговор тем, что стал бы «говорить правду». Он крестился в тюрьме, и его капеллан сказал, что этот человек серьезно относится к своей вере, поэтому его последнее заявление чрезвычайно обеспокоило всех, кто заботится о справедливости.
Споры о Коулмане не утихли. «Я обещал Роджеру Коулману, в ночь, когда его казнили, сделать все, что в моих силах, чтобы доказать его невиновность, – объявил Макклоски. – Это были мои последние слова умирающему».
Он сдержал свое слово. Он исследовал утверждения о том, что другой человек в Гранди признался в убийстве Ванды Маккой, и настаивал на том, чтобы были повторно проведены исследования оставшихся образцов жидкости, потому что технология исследования ДНК с тех пор далеко продвинулась вперед. Генеральная прокуратура Вирджинии в лице прокурора Джерри Килгора упорно сопротивлялась проведению этих исследований.
«Власть штата постоянно твердит гражданам, что нам нужна смертная казнь, – заявил представитель “Центурион Министрис”. – Общественность имеет право знать, правильно ли это».
Килгор возразил, что дело рассматривалось в судах более десяти лет и «Доктрина окончательности» требует, чтобы в итоге процесс завершился: «Нам нужен окончательный приговор. Мы в Вирджинии уверены, что Роджер Коулман совершил преступление и был наказан должным образом».
Организация «Центурион» при поддержке четырех газет, в том числе Washington Post, обратилась в Верховный суд Вирджинии с ходатайством перепроверить доказательства, полученные при анализе ДНК. Суду потребовалось больше года, чтобы ответить отказом. Затем последовало обращение к губернатору Марку Уорнеру за аналогичным распоряжением. Уорнер, еще один сторонник смертной казни и демократ, также ответил не сразу, но, судя по всему, его адвокаты серьезно занялись этим вопросом.
К тому времени дело Коулмана стало ключевым в этической и правовой борьбе вокруг высшей меры наказания, а его призрак не давал покоя множеству общественных дискуссий. Аболиционисты считали, что если бы они смогли получить материальные доказательства казни одного невиновного человека, вся моральная опора аргументов в пользу казни разбилась бы вдребезги.
Наконец, 6 января 2006 года, когда Уорнер собирался покинуть свой пост (губернаторы Вирджинии ограничены одним сроком), он объявил, что заказал повторное тестирование образцов жидкости с места убийства Ванды Маккой. Неясно, поддался ли он давлению общественности или искренне хотел узнать раз и навсегда, могла ли Вирджиния совершить ужасную судебную ошибку. Самым простым и искренним объяснением этого поступка, вероятно, является то, что Уорнер сказал Энтони Бруксу с Национального общественного радио (NPR): «Если у нас есть доступ к правде, давайте разберемся с этим. Давайте выясним, что есть правда, так или иначе».
Хотя обе стороны утверждали, что уверены в исходе, период проведения этих исследований определенно стал для всех очень нервным.
Да и для меня тоже. Примерно в это же время, в середине нулевых годов, мы с Марком Олшейкером много говорили о правах жертв. Возникало ощущение, что иногда о гуманности к жертвам забывают из-за перекоса в сторону прав преступников, особенно тех, кто осужден за убийство. В то время также шли жаркие споры о смертной казни. Я поддерживаю эти споры, когда речь заходит об определенных типах преступников.
Меня попросили выступить в Университете Вандербильта в Нэшвилле, штат Теннесси. Там провели серию собраний, посвященных смертной казни, и хотели, чтобы я поучаствовал в одном таком собрании. Скотт Туроу, выдающийся писатель, адвокат и бывший прокурор из Чикаго, уже выступал там. После службы в знаменитой комиссии штата Иллинойс по применению смертной казни, а также после долгого анализа и самоанализа, Туроу пришел к выводу, что не существует эффективного способа добиться абсолютно честного исполнения законов, отсутствия предвзятости, объективности, да и просто защиты от дураков.
Сегодня я не могу согласиться с некоторыми выводами Туроу. Нельзя отрицать, что он считается автором одного из самых полных, рациональных и четких высказываний по этой теме. Я знал, что он представит свою точку зрения очень убедительно и вдохновенно. Хотя я понимал, что атмосфера университета не станет для меня слишком гостеприимной, но предположил, что на форуме должны услышать и другое мнение.
Однако нельзя было представить себе более худшего времени для подобного заявления. Я пойду туда, чтобы поговорить о смертной казни – и вот конкретный случай, доказывающий, как казнили невиновного человека! Я долго и напряженно думал, следует ли мне идти на этот разговор.
Образцы проанализировали дважды с разницей в несколько недель в Центре судебной медицины. Это известная лаборатория в канадском городе Онтарио, там обрабатывают тысячи случаев ежегодно. Двенадцатого января 2006 года аппарат Уорнера объявил о результатах исследований. ДНК Роджера Коулмана полностью, безо всяких исключений, совпала с образцом материала, взятого с тела Ванды Маккой. Вероятность того, что убийца не Коулман – другими словами, что есть другой преступник, чья ДНК полностью совпала с ДНК Коулмана, – составила не более одного шанса против 19 миллионов.
«Мы искали истину, применяя технологию ДНК, недоступную в то время, когда власть штата осуществляла окончательную уголовную санкцию – гласило заявление Уорнера. – Подтверждение присутствия ДНК Роджера Коулмана было приведено в приговоре и в назначении меры наказания. Также мои молитвы были с семьей Ванды Маккой в то время».
Это именно то место, где им и следовало быть.
Реакция СМИ была незамедлительной. «Как может кто-то с такой невозмутимостью, с таким достоинством, с такой внутренней уверенностью говорить эти последние слова, особенно если он виновен?» – процитировала газета Washington Post слова обманутого Джима Макклоски.
«Остановите журналистов – оказывается, насильники и убийцы тоже лжецы», – написал Майкл Паранзино, адвокат с юридическим образованием Йельского и Нью-Йоркского университетов, бывший член Конгресса, основавший организацию Throw Away the Key (что переводится как «Выбросить ключ», то есть посадить в тюрьму надолго).
«Откровенно говоря, я чувствую, что тяжесть мира свалилась с моих плеч, – заявил ведущий прокурор Томас Скотт. – Только представьте себе, если бы все обернулось иначе, мы бы наверняка стали козлами отпущения».
Позже, с огромным достоинством и красноречием, Макклоски признался Энтони Бруксу из NPR: «Это очень… горькая пилюля, но ее нужно проглотить. Правда всегда есть правда. Мы, те, кто ищут правды, особенно в вопросах уголовного правосудия, обязаны выжить или умереть от меча ДНК».
Какие же уроки были извлечены из дела Роджера Коулмана? Пожалуй, их несколько. Несмотря на избитую истину о том, что все мы при определенных обстоятельствах можем убивать, я бы сказал, что большинство из нас не способны на убийство. То есть: убийцы, особенно жестокие убийцы, те, кто принуждают жертв к сексу и намеренно причиняют им боль, не похожи на нас, и пора бы уже это понять. Мы не можем себе представить, как лжем в чем-то важном с моральной точки зрения, даже если честность обернется против нас. У большинства родителей есть опыт более сурового наказания ребенка за ложь, чем за проступок, повлекший за собой ложь. Истина священна для большинства из нас, по крайней мере, как идея.
Когда я вижу, как кто-то страстно заявляет о своей невиновности, неутомимо, из года в год, мой первый и самый человеческий инстинкт, несмотря на весь мой опыт – подумать, что этот человек скорее всего говорит правду. Мы проецируем на этого человека себя и свои чувства. Даже если мы считаем, что он мог сделать что-то неправильное или незаконное, нам нравится думать, что это стало для него неким отклонением, а не глубоко укоренившимся поведением. Это одна из причин, почему хороших и порядочных людей, таких как Джим Макклоски, могут обмануть плохие и коварные парни, подобные Роджеру Коулману. Это одна из причин, почему нам так нравится верить, что маньяков-рецидивистов можно реабилитировать. И, на мой взгляд, это одна из причин того, что во всех отношениях умные женщины влюбляются в заключенных.
Но то, что говорит господин Паранзино, на самом деле довольно близко к реальности. Лица, готовые причинить другим людям страшный вред и страдания, по определению являются социопатами; у них нет совести. Истина для них настолько же не важна, как соблюдение законов и нормальные инстинкты порядочности, свойственные обычным людям.
Итак, как же узнать, на кого больше похож осужденный убийца, настаивающий на своей невиновности, – на Уильяма Хайренса или же на Бруно Рихарда Гауптмана и Роджера Кита Коулмана?
Нет никакого гарантированного способа. Иногда мы чересчур бойко заявляем: криминология не является точной наукой. Но часто можно заметить серьезные подсказки для ответа, как в каждом из этих трех перечисленных случаев.
Уильям Хайренс ранее не был замечен в насилии, особенно в отношении женщин. Поэтому наш опыт и исследования показали, что для него немыслимо настолько быстро перейти от мелких преступлений, краж со взломом и проникновений в жилища к сексуальному насилию, убийству и расчленению ребенка. Да, у него было ружье, но единственный раз, когда он попытался применить оружие, произошел в горячке, когда его преследовали полицейские. Это плохо и вполне могло бы сделать его способным на убийство, если бы он так и продолжал совершать кражи со взломом. Но в его прошлом нет ничего такого, что заставило бы предположить осознанное насилие в отношении женщин. Нечто подобное можно сказать и о Дэвиде Васкесе. Если бы все это было учтено в ходе расследования, то полиция вышла бы на совсем другого подозреваемого, как и в случае с Хайренсом.
Бруно Рихард Гауптман, который, как и Роджер Кит Коулман, отправился на свою широко разрекламированную смерть, громко заявляя о своей невиновности, работал плотником. За свою жизнь он собрал богатый послужной список, соответствовавший тому типу преступления, за которое его судили. Туда вошла и серия вооруженных ограблений, и краж со взломом в его родной Германии с применением самодельной лестницы (единственное ключевое доказательство в деле об убийстве Линдберга). Учитывая огромное количество косвенных улик, а также целую цепочку заведомо лживых заявлений в адрес полиции, поверить в правдивость его слов о невиновности весьма трудно.
Роджер Коулман, конечно же, был ранее судим за насильственные сексуальные действия и за нападение, хотя и утверждал, что оба этих случая стали результатом ложного опознания. Не будь этих обстоятельств, стоило бы скептически отнестись к несоответствию доказательств. Но без этих обстоятельств он, вероятно, не смог бы зайти так далеко по преступному пути, чтобы убить свою золовку столь жестоким образом.
Как писал Уильям Шекспир в пьесе «Буря»: «Что такое прошлое – это пролог».
Еще один урок, что мы должны извлечь из этого дела, – необходимость давать научное заключение самого высшего уровня – ни больше ни меньше.
В наши дни прокуроры беспокоятся о «влиянии CSI»[8] на присяжных. Популярное телешоу внушает публике мнение, что все убийства или другие насильственные преступления можно раскрыть с помощью научного анализа крови и других жидкостей, отпечатков пальцев, волос, волокон ткани и прочих улик, которые обычно обнаруживаются на месте преступления. Правда в том, что большинство мест преступления не изобилует безусловными вещественными доказательствами, напрямую связанными с неизвестным субъектом. А отсутствие доказательств, как мы говорим, не является доказательством их отсутствия. Так что нам нужно быть реалистичнее в своих ожиданиях.
Судьи на Салемском суде над ведьмами думали, что у них есть определенные призрачные улики, пока Коттон Мэзер и другие не указали, что сам сатана мог быть причиной того, что призраки разных горожан являются больным девушкам.
Однако в наш век все более изощренного научного и технологического развития, когда у нас действительно есть очевидные убедительные доказательства, мы обязаны правильно их применять. Например, по прошествии всех этих лет я до сих пор не понимаю, как присяжные заседатели во время суда над О. Дж. Симпсоном, обвиняемым в убийстве своей бывшей жены Николь Браун, а также Рональда Голдмана, могли воспринимать доказательства точно так же, как и салемские судьи. Они проигнорировали работу лаборатории ДНК, которая, вне всяких сомнений, установила нахождение обвиняемого на месте убийства, и в то же время придали большое значение тому, что кожаная перчатка, пропитанная кровью жертв, по всей видимости, не подходила Симпсону по размеру. Одно свидетельство являлось абсолютным и неопровержимым. Другое зависело от большого количества переменных, включая хорошо известный факт (по крайней мере, в местах с менее умеренным климатом, чем Южная Калифорния), что кожа часто сжимается, когда намокает, и неважно, в воде или в крови! Возможно, мы ушли не так далеко от рассуждений и мыслительных процессов времен Салема, как хотели бы надеяться.
Во время суда над Коулманом наука о крови могла только лишь сузить доказательства до относительно небольшой части людей. Но теперь, если у нас есть образец, и он не испорчен за прошедшее время, сохранен довольно четким, то он может многое рассказать нам о преступлении и помочь определить вину или невиновность. Я полностью согласен с бывшим губернатором Марком Уорнером. Если у нас есть доказательства, мы не должны бояться использовать их, а дальше будь что будет.
Если вы собираетесь отнять у кого-то жизнь за преступление или даже посадить его на всю оставшуюся жизнь, вам, черт побери, нужно заручиться очень большой уверенностью в том, что перед вами тот самый подозреваемый. К счастью, наука помогает нам в этой работе.
Если бы доказательства оказались на стороне Роджера Коулмана, это могло бы стимулировать активность в рядах сторонников отмены смертной казни и сделать его мучеником ради дела, а не тем персонажем, которым он оказался на самом деле: лживым и жестоким убийцей-садистом, не заслуживающим ни капли сочувствия. По крайней мере, благодаря этим доказательствам укрепилась наша вера в то, что семья жертвы, наконец, обретет покой.
Но это еще не конец глобального спора.
«Итоги этого дела не поставят точку в дебатах о смертной казни», – заявил Пол Энзинна, адвокат известной международной юридической фирмы «Бейкер Боттс», когда огласили результаты анализа ДНК Коулмана.
И действительно, этого не произошло. А также из-за этих итогов не следует прекращать постоянные поиски способов, которые позволят улучшить качество правосудия.
Глава 4. Пожар на 11-й Западной улице
Роджер Кит Коулман из города Гранди в штате Вирджиния не стал идеальным персонажем, которого противники смертной казни более трех десятилетий искали для своего транспаранта. Но человек по имени Кэмерон Тодд Уиллингем из города Корсикана, штат Техас, может оказаться таким персонажем.
Дела Коулмана и Уиллингема обладают рядом общих черт.
Оба этих мужчины являлись представителями рабочего класса и выросли в городках, знававших лучшие времена. Оба были яркими и красивыми, увлекающимися и красноречивыми, несмотря на свое невысокое образование. Оба женились молодыми. Обоих быстро арестовали за убийство, и они предстали перед судом в считаные дни. У обоих в камере оказались тюремные доносчики, засвидетельствовавшие, что обвиняемые в неформальной беседе признались, что совершили преступление. Обоих осудили за считаные часы, а затем они провели долгие годы в камере смертников. Оба пошли на казнь, заявляя о своей невиновности, и привлекли внимание очень многих людей, поверивших в это. И в обоих этих делах, по мнению наиболее разумных наблюдателей, решающее слово оказалось за наукой.
Случай Уиллингема, как и Коулмана, вызвал резонанс по всей Америке. Сначала благодаря замечательной и отмеченной наградами статье Дэвида Гранна «Испытание огнем» в выпуске The New Yorker от 7 сентября 2009 года. Затем из-за телесюжета «Смерть от огня», чьими авторами стали продюсер-режиссер Джесси Дитер и сценаристы-продюсеры Майк Уайзер и Майкл Кирк, и который был показан 19 октября 2010 года в передаче Frontline службы PBS.
Правда, все эти сходства сводятся на нет благодаря одному явному различию, как мы позже увидим.
Кэмерон Тодд Уиллингем, известный просто по имени Тодд, с самого начала вкусил горестей жизни. Он родился в 1968 году в городе Ардмор на юге центральной Оклахомы, и мать оставила семью после развода в самом детстве мальчика. Его воспитал жесткий и требовательный отец, бывший морской пехотинец Джин, работавший на свалке, а также мачеха Евгения, которую мальчик обожал. Он особо не учился в школе и начал нюхать краску и употреблять наркотики уже в одиннадцать лет. Его единокровный брат, Монте, считал, что он так и не преодолел этот возраст ни эмоционально, ни интеллектуально. Тодд бросил школу и побил рекорд по вождению в нетрезвом виде и мелким кражам.
В 1988 году Тодд встретил Стейси Кайкендалл, старшеклассницу из небольшого техасского городка Корсикана примерно в пятидесяти пяти милях к юго-востоку от Далласа, и отправился туда с ней. Стейси тоже отличалась тяжелым прошлым. Когда ей было четыре года, отчим задушил ее мать во время ссоры.
Есть сведения, что Тодд пил, изменял и бил Стейси. Полиция несколько раз приходила в дом по ее жалобам на бытовое насилие с его стороны. Тем не менее что-то держало их вместе. Через несколько лет у пары родились три дочери: Эмбер и близняшки Кармон и Кэмерон. Между Эмбер и сестрами разница в возрасте составляла всего год. Семья сняла небольшой одноэтажный дом с деревянным каркасом по адресу 1213 на 11-й Западной улице в Корсикане. У Тодда возникли проблемы с поиском работы механиком, так что Стейси устроилась в бар своего брата, а Тодд остался дома, чтобы заботиться о детях. Хотя есть убедительные доказательства того, что Тодд частенько избивал Стейси, даже она говорит, что он никогда не обижал детей. И летом 1991 года они с Тоддом решили попробовать скрепить свой союз по-настоящему и надолго. Первого октября они поженились.
Первое сообщение о пожаре пришло от 11-летней Баффи Барби. Около 10:10 23 декабря 1991 года, за два дня до Рождества, она играла на заднем дворе со своей сестрой и подругой, когда почувствовала запах гари и увидела дым. Она побежала домой, чтобы сказать своей матери Дайане, что по соседству что-то горит. Дайана выскочила через парадную дверь и поняла, что это не по соседству, а у Уиллингхэмов, через два дома.
Дайана увидела на крыльце Тодда, одетого только в джинсы. Он кричал: «Мои дети горят!» – и просил ее позвонить в пожарную часть. Пока Дайана бежала за телефоном, Тодд схватил палку и пробил дыру в окне спальни, откуда вырвалось пламя. Через несколько мгновений все пять окон спальни взорвались, их осколки полетели наружу, и дом целиком охватило пламя. По словам некоторых свидетелей, Тодд, казалось, в этот момент впал в некий транс. Но через несколько минут, к тому времени, как прибыли пожарные, другие свидетели вспомнили, что его нужно было удерживать от попыток вернуться в горящий дом.
Пожарные немедленно вытащили свои шланги и оборудование, начав бороться с огнем. Бервин Терри Смит спросил Тодда, есть ли люди в доме. Фельдшер Рон Фрэнкс, а также пожарные Чарльз Деннисон и Стивен Вандивер, экипированные кислородными масками и баллонами, вошли в дом через фасадное окно и стали пробиваться сквозь пламя, пытаясь «сбить» его, как говорится в пожарных кругах. Вандивер вышел с безжизненным телом Эмбер на руках. Она умерла в больнице, не приходя в сознание. Когда помощник шефа, Дуглас Фогг, добрался до детской спальни, он обнаружил годовалых близнецов мертвыми. Согласно медицинскому заключению, все трое детей умерли от острого отравления угарным газом, наглотавшись дыма.
Тодд сказал пожарным, что Стейси рано утром ушла покупать подарки детям на Рождество. Он спал, когда Эмбер ворвалась в его спальню и разбудила с криками о том, что дом горит. Когда он открыл глаза, комната была полна дыма, и он крикнул Эмбер, чтобы та выбралась из дома.
Почти сразу же, как пожар потушили, пожарная служба начала расследование. Помощник шефа Фогг прошел по дому с видеокамерой, озвучивая на пленку, что именно он видит внутри. Двадцать седьмого декабря он вернулся туда с Мануэлем Васкесом, заместителем начальника пожарной службы штата, одним из самых опытных следователей по пожарным делам в Техасе. Оба этих мужчины могли похвастаться впечатляющим прошлым. Фогг, местный парень, работал санитаром во Вьетнаме, и четыре медали «Пурпурное сердце» говорили о его самоотверженности и храбрости. Васкес – ветеран армейской разведки, на его счету более тысячи двухсот расследований пожаров.
В самой передней части дома повреждения произошли в основном из-за копоти и жара. Так было и в основной спальне, примерно на полпути от места, где спал Тодд, а Эмбер обнаружили без сознания. Чем дальше пожарные шли по главному коридору, тем больше возникало подозрений. Основание стен и полы обуглились, хотя обычно огонь рвется вверх. «Путь возгорания», казалось, шел в холл из детской спальни, заставляя думать, что пожар начался там. Более того, множество огневых отметин на полу и под полом детской спальни наводило на мысль, что горючее вещество могло быть разлито прямо посередине. Сетчатые узоры на битом стекле также свидетельствовали о сильном пожаре в этом конкретном месте, еще сильнее подкрепляя версию с горючим веществом, ускорившим воспламенение.
Двигаясь по следу огня обратно в переднюю часть дома, они заметили коричневые пятна на бетонном полу крыльца, похожие на те, которые остаются при применении горючего вещества. V-образные узоры сажи в детской спальне, в коридоре и на крыльце дополнительно указывали на три места, откуда начался пожар. Если горючее вылили во всех этих местах, а затем зажгли, то выбраться живым из строения, охваченного огнем, стало невозможным для всех, кто оказался внутри.
Прежде чем уйти, Фогг и Васкес пришли к неизбежному выводу: этот пожар был устроен намеренно.
Поджог отличается от всех других категорий преступлений одной главной чертой. Это единственное насильственное действие, когда необходимо выяснять, можно ли считать случившееся преступлением. Исключение составляют лишь редкие случаи взрыва, где причиной стала утечка газа. В случае убийства или ограбления мы знаем, что преступление явно совершено, наша главная задача – выяснить, кто его совершил. Даже при отравлении, прямом или с помощью подделки продукта, как в деле «чикагского отравителя» 1982 года, опытные следователи быстро скажут, что болезнь или смерть были вызваны преднамеренно.
Я за свою карьеру работал со множеством поджогов, обычно вместе с опытным специалистом по имени Дэйв Иков, специальным агентом с докторской степенью в области технических наук и механики. Он возглавлял подразделение Службы расследований поджогов и подрывов (ABIS) в нашем подземном логове офисов Академии ФБР. Иков – эксперт, и я знал, что на него всегда можно рассчитывать. Его список публикаций, патентов и финансируемых исследований занимает много страниц. Позже Гас Гэри, специальный агент Бюро по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию, приехал в Куантико и тесно сотрудничал с моим отделом поддержки расследований. Какими бы сложными ни были дела о поджогах, Дэйв, Гас и я обладали преимуществом перед большинством следователей; часто мы первыми понимали, что это поджог.
К тому времени, когда нас вызывали, чтобы составить профиль неизвестного субъекта, уже обычно была составлена схема пожаров на данной территории. Другими словами, мы знали, что эти пожары устроены намеренно. Например, когда в 1983 году нас ввели в курс дела насчет череды пожаров в синагогах и домах раввинов города Хартфорд, штат Коннектикут, мы поняли, что все эти пожары произошли не случайно.
Наша работа после случаев поджога заключалась в исследовании мест, типов пожара, показаний очевидцев, а также других инструментов и уловок из нашего арсенала, чтобы выяснить, какой тип человека можно заподозрить в случившемся и как его выявить. На ранней стадии того, что сейчас известно как «географическое программирование», Дэйв пользовался картой, линейкой и компасом. Отмечая местоположение всех пожаров и проводя линии между ними, он мог с высокой степенью точности предсказать, где живет преступник.
В большинстве случаев мне не приходилось выяснять, являются ли эти пожары поджогами или просто несчастными случаями. То есть нам не требовалось определять, преступление ли это.
Местные следователи, которые сталкиваются с отдельными пожарами, не обладают подобными предварительными данными, поэтому их суждения весьма поверхностны, а ответственность при этом на них падает серьезная. Однако Фогг и Васкес не сомневались в своем решении по 11-й Западной улице. Они составили и задокументировали список из двадцати отдельных признаков поджога.
Тем временем накапливались поведенческие доказательства. Корсикана – город с населением около двадцати тысяч человек, а это более половины жителей округа Наварро, однако это хоть и небольшое, но сплоченное сообщество, его жители гордятся тем, что хорошо знают соседей по району. Понимая, что у Тодда и Стейси очень мало денег, Вики Пратер, владелица местного бара и таверны, вместе с некоторыми своими соседями провела сбор средств на похороны и погребение детей.
Это был чрезвычайно добрый и благородный поступок. Однако то, как вел себя Тодд в день похорон, глубоко встревожило Вики. Он, по своему обыкновению, играл в дартс и был слишком весел для отца, который только что лишился младенцев-близнецов при таких ужасных обстоятельствах.
Лейтенант пожарной части и фельдшер Рон Фрэнкс посчитали очень странным тот факт, что, когда пожар потушили, Тодд выглядел невероятно расстроенным из-за того, что в огне потерял набор дротиков для дартса. Он спрашивал, нельзя ли ему вернуться, чтобы найти свои дротики.
Со стороны полиции города Корсикана тоже возникали вопросы. По рассказу Тодда, когда Эмбер разбудила его, он едва успел надеть джинсы. Когда его увидели снаружи, он был в одних джинсах.
Но почему тогда у него не обгорели ноги?
В таком раскаленном коридоре, как сказали следователи по пожарной безопасности, пол не мог не оставлять ожогов на теле. Как Тодд сумел выбраться из дома, не повредив ступни босых ног? Ему удалось спастись практически невредимым, не считая незначительных ожогов и опаленных волос.
Когда полиция 31 декабря доставила его в участок для допроса, он попросту ответил, что когда выходил, то огонь пылал в основном выше, и, хотя пол был горячим, в тот момент он не обжигал ему ног. Затем, наверное, он слишком быстро раскалился, скептически заключили полицейские. Фогг и Васкес были на том допросе вместе с сотрудником полиции Джимми Хенсли. Говоря о причине пожара, Тодд упомянул три обогревателя, он и Стейси пользовались ими для поддержания тепла в доме. Один из них находился в детской спальне. Возможно, там произошло короткое замыкание, дети баловались, или еще что-то в этом роде. Но во время тщательного осмотра дома Мануэль Васкес заметил, что шкала обогревателя в детской спальне находится в положении «Выкл». «Возможно, в доме было что-то электрическое», – предположил Тодд. Он услышал нечто вроде хлопка или треска.
Тодд признал, что плохо обращается со Стейси. Сказал, что они несколько раз расходились из-за этого, но вновь воссоединялись ради детей. Когда его спросили, почему кто-то хочет причинить вред его семье, он не смог ничего придумать в ответ.
Впечатления следователей о его поведении совпадали с впечатлениями Вики Пратер. Хотя Тодд настаивал на том, что только дети удерживали его со Стейси и они же привели их к браку, но вместо того, чтобы выказывать горе или даже раскаяние, он выглядел почти дерзко. Словно хвастался тем, что бросился обратно в дом, пытаясь спасти своих детей – хотя свидетелей этого поступка не было. Весь его рассказ выглядел слишком отрепетированным и просчитаным. Единственный раз он не выдержал, когда ему показали фотографии его мертвых детей.
В такой реакции нет ничего необычного. Я много раз применял и предлагал другим такую технику и ее вариации при допросе подозреваемых. Я также учил этому детективов. С одной стороны, вы пытаетесь достучаться до чего-то человеческого в подозреваемом, обращаясь к его самым примитивным чувствам. Может быть, осознание морального ужаса от поступка вызовет у него чувство вины. А может быть, чувство вины уже появилось, поскольку он понимает, что не сделал все, что мог.
С другой стороны, вы оцениваете его реакцию. По кому он проливает слезы: по жертве или по себе? Он рыдает из жалости к жертве или сожалеет о том, что его поймали? Я сталкивался с обоими вариантами. Но с маньяками, на которых я охотился на протяжении всей своей карьеры, вторая причина встречается гораздо чаще.
Если бы такое дело поступило в мое подразделение в Куантико, я сразу спросил бы: «Почему вы отправили это к нам? Если вы знаете, что это поджог, и только один человек мог его совершить, значит, у вас есть попадание в яблочко».
В типе поджога сомнений не было. Мы разбиваем поджоги на несколько общих категорий: страховое мошенничество, пиромания и поиск острых ощущений, вандализм, сокрытие других преступлений, месть, гражданские беспорядки, убийства. Если это был поджог, то поджог как убийство.
Когда вещественные и поведенческие доказательства совпадают и нет других вероятных подозреваемых, учитывая время и место происшествия, это уже неплохой комплект данных для окружного прокурора (DA).
Но если бы нас все-таки туда вызвали, я бы обратил внимание на другое. Скептически воспринял бы слезы Тодда Уиллингема при виде фотографий его детей, а также предупредил бы о том, что не стоит придавать чересчур много значения его эмоциональным реакциям во время пожара и сразу после него – независимо от того, «уместные» они или нет. Опыт и изучение многих случаев показали нам, что реакция на смерть любимого человека может быть самой разной – это очень индивидуальный, очень личный вопрос.
Когда у Чарльза Линдберга похитили маленького сына, многие критиковали этого отца, а некоторые даже подозревали из-за того, что он казался столь холодным и отстраненным. На самом деле это просто был его способ справиться с потрясением. И неудивительно, если учесть, что этот человек побывал во многих ужасных авиационных ситуациях и, несмотря ни на что, летал в одиночку через Атлантику, проведя более тридцати трех бессонных часов в тряском самолете даже без лобового окна. Если бы он не мог контролировать свои эмоции в критические моменты, то он бы не был тем, кем стал. Все реагируют на такое по-разному, и наблюдение во время критической ситуации – один из наименее надежных способов определения личности и мотива человека перед нами.
Я бы посоветовал следователям сосредоточиться на том, что мы в целом называем поведением после преступления. Как изменилось поведение подозреваемого в первые дни и недели после события? Он избегал следователей или участвовал в расследовании? Он начал больше пить или злоупотреблять наркотиками? Изменился ли его вес? Чем он занят днем и ночью наедине с собой?
Потом я бы спросил, насколько твердо полиция верит в правильность отчета следователей о поджоге. Лично у меня нет опыта в области структурного или химического проектирования, биохимии или металлургии, как и в области анализа отпечатков пальцев или баллистики. Поэтому, когда эти дисциплины входят в расследование дела, то я полагаюсь на лучших экспертов, каких только могу найти. В Бюро нам повезло с этим, у нас одни из лучших сотрудников, и вдобавок мы обращались ко многим другим. Например, у меня тесные рабочие отношения с доктором Джеймсом Люком, бывшим главным медицинским экспертом в Вашингтоне. Мы настолько глубоко доверяли методам и анализу друг друга, что я часто звонил ему по делам, в которых судебно-медицинская патология могла стать определяющим фактором.
Если местные жители выразили какие-либо сомнения по поводу качества их собственной судебной медицины, я бы попросил Дэйва Икова или Гаса Гэри ознакомиться с данными. Если кто-нибудь из наших людей увидит что-либо, вызывающее тревогу в отчетах, фотографиях и анализах, то он сможет сам поехать в Техас и посмотреть.
Сам я бы предложил только одну услугу по стратегии обвинения, помог бы понять, как объяснить присяжным мотив преступления.
В принципе, обвинение не обязано устанавливать мотив в судебном разбирательстве по уголовному делу. Если не вызывающие сомнений доказательства указывают, что ответчик совершил то, что ему вменяют, то не имеет значения, почему же он это сделал. Но в реальности большинство членов жюри присяжных осознанно или неосознанно видят в мотиве часть доказательств вины. Если они не смогут понять, почему обвиняемый совершил такое преступление, у них возникнут проблемы с его осуждением. Вот почему прокуроры нередко привлекали мое подразделение даже после того, как полиция уже доставила подозреваемого в суд.
Если бы это дело передали нам, то поскольку факт поджога уже установлен научно, и не возникло никаких других подозреваемых, кроме Тодда Уиллингема, мы бы не придавали значения его непосредственному поведению на месте пожара. Вместо этого мы бы указали на его поведение в баре Вики Пратер как на доказательства того, что он скорее испытал облегчение, чем горе, потеряв трех своих девочек. Ему больше нет нужды сидеть дома, менять им три комплекта подгузников. Он теперь мог делать то, чем обычно хотят заниматься мужчины его возраста. Многие люди видели похожий мотив в поведении Кейси Энтони, когда ее судили за предполагаемое убийство своей малолетней дочери Кейли в городе Орландо, штат Флорида. Хотя явно измученные присяжные признали ее невиновной, многие из нас с большим трудом могли поверить, что молодая женщина способна вести подобный образ жизни в такой ситуации. Она гуляла, выпивала, участвовала в конкурсе мокрых футболок, зная, что ее дочка Кейли пропала без вести или умерла (в зависимости от того, в какую версию вы верите).
Предсказание будущего насилия далеко от точной науки, но мы исповедуем концепцию, что лучший предсказатель насилия в будущем – это насилие в прошлом. И здесь Уиллингем легко попадает в разряд подозреваемых. Любой мужчина, регулярно избивающий свою молодую жену и жестоко с ней обращающийся, безусловно, способен и на другие виды насилия. Не обязательно, что он непременно станет прибегать к этим видам насилия, но он определенно способен на это. А как только вы причинили вред жене, причинение вреда своим детям станет просто обострением, а не отклонением от нормы.
В отчетах есть одна деталь, которая, полагаю, заставила бы меня задуматься. А именно тот факт, что двухлетнюю Эмбер нашли в спальне родителей, в то время как младенцев-близнецов – в детской спальне, их тела обгорели намного сильнее. Это не только подтверждает рассказ Тодда о том, как он узнал о пожаре, но и ставит под сомнение всю версию, что пожар возник из-за поджога. То есть можно было ожидать, что все три ребенка окажутся вместе, если их пытались убить. Двухлетняя девочка гораздо подвижнее своих годовалых сестер, но вряд ли ей удалось бы выбежать из основного очага пожара, вспыхнувшего внезапно из-за горючего вещества.
Когда Эмбер нашли в главной спальне, на ней были только трусы и один носок. Окажись второй носок среди обгоревших вещей, то он бы указал нам ее путь. Но тот факт, что она была так легко одета, подтверждает, что обогреватель в детской спальне работал, хотя если верить шкале, прибор считался выключенным. Причиной пожара могла быть неисправность устройства или баловство с ним Эмбер. Стейси рассказала следователям, что Эмбер несколько раз играла с обогревателем, и ее за это наказывали. В доме была плохая теплоизоляция, поэтому маловероятно, что Стейси и Тодд укладывали бы таких маленьких детей в постель, не будь рядом источника тепла.
С другой стороны, кажется сомнительным, что Тодд просто надел джинсы, но не взял Эмбер на руки и не вынес ее под мышкой. По его рассказу, он велел ей немедленно выбежать и в густом дыму решил, что она, наверное, спаслась. Но я определенно хотел бы узнать об этом моменте больше и обратиться к следователям за самыми подробными доказательствами.
Восьмого января 1992 года полиция арестовала Тодда Уиллингема и предъявила ему обвинения в трех убийствах первой степени. В Техасе из-за серьезности обвинений его могли отправить на смертную казнь. Он не мог позволить себе адвоката, и суд назначил ему двоих: Дэвида Мартина и Роберта Данна.
Прокурор Джон Джексон считал, что он ведет весьма солидное дело, и я согласился бы с ним. Но перед судом он обратился к адвокатам Мартину и Данну с предложением отменить казнь в обмен на признание вины и пожизненное заключение. Джексон лично был против смертной казни, считая ее неэффективным средством устрашения, пустой тратой времени суда и денег налогоплательщиков. Его также беспокоило, что всегда оставался риск лишить жизни невиновного человека. Обвинительный приговор без смертной казни его устраивал.
Адвокаты, по понятным причинам считавшие, что их клиент виновен, призвали его принять это условие, спасти свою жизнь, а попутно избавить семьи и общество от страданий, связанных с судебным процессом. Уиллингем упорно отказывался.
«Я не собираюсь признаваться в том, чего я не делал, – настаивал он, – особенно в том, что убил своих собственных детей».
Есть несколько причин упорно заявлять о том, что вы невиновны. Самая очевидная – вы и правда невиновны. Но, как показали дела Гауптмана и Коулмана, это не всегда правда, даже для тех, кто уже ждет своей казни. Таким образом, хотя и правда стоило прислушаться к заявлениям Уиллингема, но это можно было списать на гордость, заботу о своей репутации или простую авантюру с уголовным правосудием, которое на практике не всегда приводит в исполнение смертные приговоры осужденных убийц – даже в Техасе, а в этом штате к смертной казни относятся серьезно.
Суд над Кэмероном Тоддом Уиллингемом начался 18 августа 1992 года и продлился всего три дня. Прокурор Джон Джексон привел свидетеля по имени Джонни Уэбб, осужденного преступника, и тот утверждал, что, проходя мимо камеры Уиллингема в тюрьме, случайно услышал, как Тодд признался в поджоге. По его словам, Уиллингем подробно описал, как в виде пентаграммы вылил на пол в детской спальне жидкость для зажигалок. Предположительно, это было ритуалом религиозного культа «викка» или какого-то еще более мрачного и сатанинского.
Когда следователи впервые услышали об этом заявлении Уэбба за несколько месяцев до суда, его восприняли как ключ ко всей личности Тодда Уиллингема. Это стало критически важным элементом второй фазы судебного разбирательства.
Я не слишком хорошо отношусь к тюремным стукачам, но мы видим, что их к услугам следователи прибегали всегда. Идея в том, что если какой-то плохой парень надумает сказать, что он сделал, то это, скорее всего, произойдет в кругу ему подобных. По словам Дэвида Гранна в статье The New Yorker, Джексон не видел мотива, заставившего бы Уэбба сделать лживое заявление.
Однако, по моему опыту, у тюремных стукачей всегда есть стремление к своей выгоде или, по крайней мере, надежда на такую выгоду. Вот единственная причина, заставляющая их внезапно появляться из ниоткуда – доносить на сокамерников, раскрывать чужие тайны.
«Почему вы решили кому-либо рассказать об этом разговоре?» – спросил Джексон свидетеля Уэбба. Тот ответил: «Потому что это меня тревожит. В смысле, те трое убитых детей, понимаете? Когда кто-то говорит такое, нельзя отнестись к этому легко».
Не верьте ни уговорам совести, ни жалости к жертве, ни желанию добиться справедливости, когда эти слова исходят от такого типа людей. Все дело в их шкурном интересе. Это не значит, что они обязательно лгут. Но значит, что доверие к ним всегда должно быть под вопросом.
Я всегда говорил одно и то же о тюремной психиатрии и условно-досрочном освобождении. В отличие от обычной психотерапии, когда субъект кровно заинтересован в предельной правдивости и откровенности с аналитиком, в рассматриваемой ситуации субъект кровно заинтересован сообщить аналитику все, что поможет ему выйти на волю или сократить срок наказания.
В таких условиях идея о том, что человек, упорно заявлявший о своей невиновности, вдруг признался другому заключенному, практически не знакомому, выглядит абсурдной, даже когда обвиняемый на самом деле виновен. Будь я присяжным, то не поверил бы этому. Фактически я мог бы даже возразить против обвинения, полагая, что прокуроры не слишком уверены в своей правоте, раз представляют такого неудачника свидетелем.
Однако главным фактором обвинения против Кэмерона Тодда Уиллингема стало судебно-медицинское расследование. Выступив свидетелем, Мануэль Васкес перечислил двадцать обнаруженных признаков поджога, заявил с абсолютной убежденностью, что именно Тодд виновник поджога, и даже высказал мнение о мотиве.
– Намерение преступника – убить маленьких девочек, – сказал он.
Похоже, Васкес относился к пожарам и поджогам с мистическим трепетом, утверждая, что почти каждый пожар, который он расследовал, оказался намеренно подстроенным. Другие эксперты позже удивленно поднимут брови на это утверждение.
– Позвольте мне сказать вот что, – заявил он на допросе со стороны обвинителя Алана Бристоля, – сам огонь говорит мне об этом. Пожар рассказывает историю. Я всего лишь переводчик. Я смотрю на огонь и толкую язык огня. Вот что я умею. Это то, что я делаю лучше всего. И огонь не врет. Он говорит мне правду.
И правда, по его словам, заключалась в том, что тем утром в конце декабря в доме умышленно зажгли три очага пламени.
– Судя по моему опыту и тому, что я наблюдал на месте пожара, первый костер вспыхнул в передней спальне.
– Это спальня, где нашли тела близнецов? – уточнил Бристоль.
– Да, сэр. Вторая вспышка произошла в коридоре, а третий очаг пожара был у входной двери на крыльце.
– Помощник шерифа Васкес, во время своего расследования вы опросили свидетелей, включая жителей этого дома?
– Да, сэр. Я разговаривал с жителем этого дома, дал ему возможность высказаться, и он поведал мне совершенно выдуманную историю.
Здесь Тодд захотел выступить в свою защиту, но его адвокаты, опасаясь, что он навредит себе, не позволили ему дать показания. Они искали экспертов, которые опровергли бы отчеты Фогга и Васкеса, но не смогли их найти. Единственным свидетелем, кого они в итоге представили, стала женщина, нянчившая детей Уиллингема. Она заявила, что не верит, будто Тодд способен причинить им вред. Адвокатов тем самым подвергли серьезной критике за то, что команда защиты считала своего подзащитного виновным. Но, судя по протоколам судебных заседаний, даже несмотря на то что у них было мало собственных доказательств, адвокаты предприняли решительную и, на мой взгляд, эффективную атаку на версию обвинения и предположения свидетелей-экспертов.
Присяжные вышли из зала суда в 10:25 20 августа. Они вернулись спустя 77 минут с приговором: виновен по трем пунктам обвинения в убийстве первой степени.
На стадии определения наказания, которая была проведена в тот же день после обеда, группа свидетелей как среди правоохранительных структур, так и среди частных лиц подтвердила антиобщественные действия Тодда и его «плохую репутацию». Сосед Джон Бейли вспомнил услышанный им разговор, когда Тодд издевался над Стейси: «Встань, сука, и я снова тебе вмажу!»
Прокуроры вызвали Стейси. Она оказалась свидетелем, предубежденным против стороны обвинения, и четко заявила, что, по ее мнению, Тодд невиновен и не мог причинить вреда детям. Она также лишь вскользь упомянула о его физическом насилии над ней.
После этого началось обсуждение темы сатанизма. Узор пентаграммы, упомянутый Уэббом, по линиям которого Уиллингем якобы выливал горючую жидкость, совпал с образцом ожогов. Это Васкес заметил на полу спальни и сразу же связал с особенностями личности Тодда. Джексон допытывался у Стейси о значении татуировки на плече Тодда – там был изображен дракон, обвивающий череп.
– Это просто татуировка, – ответила Стейси.
«Нет», – возразил Тим Грегори, свидетель обвинения с ученой степенью в сфере семейного консультирования. Он указал на интерес Тодда к хеви-металу и на его плакаты Led Zeppelin и Iron Maiden как свидетельство озабоченности насилием и смертью, оккультными ритуалами и сатанинской деятельностью. «На мой взгляд, – заявил Грегори, – шансов на реабилитацию подсудимого нет почти никаких». В ходе перекрестного допроса он признался, что никогда не допрашивал Тодда или кого-либо из его родственников. Но зато ходил на утиную охоту с прокурором Джоном Джексоном.
Последним свидетелем был доктор Джеймс Григсон, психиатр, он так часто за свою карьеру давал показания по делам о смертной казни, что заслужил прозвище «Доктор Смерть». Он назвал Уиллингема «суровым социопатом», который нуждается в психиатрической помощи, хотя, как и Грегори, доктор никогда с ним лично не встречался.
На следующее утро присяжные вернулись, чтобы выслушать окончательные аргументы. Они удалились для обсуждения в 10:15. Вернулись в 12:05. Объединив научные доказательства с портретом одержимого смертью социопата-сатаниста, лишенного шансов на исправление, присяжные проголосовали за смертный приговор.
Те, кто выступал позже, заявили, что не впечатлены показаниями Джонни Уэбба, но очень дорожат мнением Мануэля Васкеса. Им не понравилось, что Тодд Уиллингем не высказался и даже не попытался доказать свою невиновность. Им также не понравилось, что он просто стоял снаружи, пока горел огонь, и не пытался вернуться в дом, чтобы спасти своих детей.
Эти проблемы не должны иметь значения при установлении вины. Но, конечно, они являются немаловажными. Независимо от указаний судьи, как только двенадцать человек войдут в совещательную комнату и закроют дверь, дальше все зависит от них.
Глава 5. Обжигающие вопросы
Кэмерона Тодда Уиллингема отправили в камеру смертников в E1 – это блок Ellis One в тюрьме штата Техас, недалеко от города Хантсвилл. Как и Роджер Коулман, Тодд продолжал заявлять о своей невиновности.
За это время в учреждении произошло необычное событие. Кен Лайт, известный и уважаемый фотограф-документалист, а также Сюзанна Донован, писательница и бывший директор Американского союза гражданских свобод (ACLU) Техаса, получили «неограниченный доступ» в местную камеру смертников. Эти двое были коллегами – преподавателями в школе журналистики Калифорнийского университета в Беркли. Кен совершил туда три поездки, проведя там в общей сложности несколько недель. Он сделал фотографию Тодда Уиллингема, приведенную в этой книге, во время одной из тех поездок.
Из моего собственного опыта работы с пенитенциарными учреждениями по всей стране я знаю, насколько сложно даже такому сотруднику правоохранительных органов, как я, получить все разрешения и допуски, чтобы войти в эту самую камеру и поговорить с некоторыми заключенными. Поражает тот факт, что в штате с самыми суровыми в США наказаниями, такими, как смертная казнь, разрешили вход в камеру смертников и предоставили полную свободу действий чиновнице ACLU и писательнице, а также парню с фотоаппаратом. Результаты этих посещений опубликованы в книге 1997 года под названием «Камера смертников в Техасе» (Texas Death Row). Интерес фотографа и писательницы заключался не столько в вынесении суждений, сколько в том, чтобы «показать человеческое лицо этих людей».
За свою выдающуюся карьеру Кен видел много мировых трагедий и зла, но впечатление от комнаты исполнения смертных приговоров в Техасе явно потрясло его.
– Я работал с раннего утра до шести или семи вечера, до полного истощения, возвращался в свой маленький гостиничный номер, запирал дверь и пребывал в полном шоке, – рассказывал фотограф. – Примерно полтора года увиденное там являлось ко мне в ночных кошмарах, кошмарах с образами этих ребят, я внезапно просыпался весь в поту. Из всех парней, которых я сфотографировал, примерно шестьдесять пять были казнены.
Для некоторых снимки Кена стали последними прижизненными изображениями. Интенсивность подобных переживаний усиливалась событиями его собственной жизни.
– В то время, когда я работал над этим проектом, моя жена ждала ребенка. Это был опыт, во время которого я посещал дома смерти, возвращался домой к жене и осознавал, что все эти парни начали жизнь такими же младенцами. Поневоле начнешь задумываться, как, черт возьми, они все оказались там.
Как и следовало ожидать, он описал атмосферу в Эллисе как «мрачную и готическую». И хотя большинство заключенных не говорили с ним о своих преступлениях, этот летописец заявлял:
– Некоторые из них и правда рассказывали мне свои истории. Конечно, эти люди очень странные и извращенные, их этическая шкала сбита напрочь. Кто-то из них может сказать: «Да, я убил этого человека, но ведь не ограбил его, а поэтому сижу здесь несправедливо».
Во время пребывания в Эллисе Кен подружился с Дэнни, соседом Уиллингема, и через него уже познакомился с Тоддом.
– В татуировке на его руке есть что-то весьма впечатляющее, – такой сделал вывод Кен. Он понимал, что это страшное изображение черепа, обвитого драконом, помогло осудить Тодда так же, как и научное заключение. Но Кен счел его дружелюбным и отзывчивым: «Обычный парень». Еще он замечал:
– Некоторые люди избегали меня, опасаясь, что фотографии помешают им подать апелляцию.
Тодд не испытывал подобных сомнений, никогда даже не говорил о своем деле, и они с Дэнни позволяли Кену заходить к ним и выходить когда угодно. Кен считает, что сделанный им снимок раскрывает суть этого человека.
– Было так необычно обнаружить заключенного, который лежит днем в постели в этой суровой клетке и спокойно читает книгу. Это повысило интерес к сделанному снимку.
По сути, именно так Тодд и провел свои двенадцать лет в камере смертников.
Как и в случае Роджера Кита Коулмана, длинная цепочка апелляций Кэмерона Тодда Уиллингема ни к чему не привела. Стейси поверила мужу, но решила разорвать свою прежнюю жизнь с ним и перестала приходить к нему. В конце концов, как и жена Коулмана, она подала на развод.
Кроме того, как и Коулман, он в итоге завел подругу с воли. Но она стала ему не возлюбленной, а главной защитницей. Элизабет Гилберт была учительницей и писательницей из Хьюстона, а также разведенной матерью двоих детей. Она поддерживала кампанию против смертной казни и согласилась на просьбу подруги начать переписку с приговоренным из камеры смертников. Ей достался Уиллингем, и его красноречие впечатлило Элизабет. То ли из любопытства, то ли из сострадания она согласилась на его просьбу приехать к нему в Хантсвилл.
Их отношения развивались. Переписка продолжалась, и она снова навещала его. Тодд постоянно настаивал на своей невиновности. Когда Элизабет соглашалась на дружбу с заключенным, ей и в голову не приходило, что он на самом деле может быть невиновным. Учитывая такую возможность, но сохраняя скептицизм писателя, она приступила к самостоятельному расследованию дела.
Она поехала в Корсикану, пришла в здание суда и взяла протоколы судебного заседания. С удивлением она отметила, что ряд показаний очевидцев о поведении Тодда изменился после выхода отчета следователей о пожаре. Другими словами, как только они узнали о намеренном поджоге, то заговорили о более «неуместном» поведении, чем замечали ранее.
Это явление на самом деле довольно хорошо известно тем из нас, кто работает в правоохранительных структурах. Как отметил Дэвид Гранн в своей превосходной статье в журнале New Yorker об этом деле: «Десятки исследований показали, что воспоминания свидетелей о событиях часто меняются, когда они получают информацию в новом контексте».
Я часто говорил, что следователи, включая меня, бывают настолько хороши, насколько хороши доказательства, с которыми они работают. Если бы меня спросили о «меняющихся впечатлениях» свидетелей, я бы отметил несколько моментов. Важнее всего, что свидетели не обязательно ошибаются в таких случаях. Личный опыт всегда фильтруется через призму интерпретации. Поэтому я бы посоветовал провести серьезные беседы с каждым из этих людей. Нужно выяснить их эмоции в связи с преступлением и их отношение к Тодду Уиллингему, а затем проанализировать эти наблюдения в осмысленном контексте. В противном случае они принесут не так уж много пользы.
Крайне показательным получилось заявление Вики Пратер в программе Frontline: узнав историю о том, как Тодд избивал Стейси, многие местные жители перестали сомневаться в его способности пойти на убийство своих детей. Это заявление продемонстрировало ее превосходную проницательность. По сути, Вики отчасти составила профиль и Тодда, и сообщества. Такой тип анализа как раз и стоит применять в подобных ситуациях.
Элизабет Гилберт разговаривала с родителями Тодда, Джином и Евгенией, а затем со Стейси. Никто из них не мог представить себе, что Тодд причинит вред своим детям. Все трое описали его поведение в дни перед пожаром как нормальное – это было счастливое ожидание поездки к своим родителям в Оклахому.
Она также навестила Джонни Уэбба в тюрьме в городе Айова-парк, штат Техас. Ее собеседник описал свой опыт совершения преступлений и злоупотребления наркотиками, а также полученный им психиатрический диагноз душевного расстройства. В конце концов он отказался от своих показаний о признании Уиллингема в поджоге. Впоследствии он отказывался и от этого данного отказа.
Когда Дэвид Гранн брал интервью у Уэбба, незадолго до публикации своей статьи, тот, казалось, многого не помнил. После того, как я надавил на него – писал Гранн – он признался: «Очень может быть, что я неправильно понял его слова».
За время всего своего личного расследования Элизабет просто не могла найти мотив Тодда для убийства трех маленьких девочек. Она обнаружила, что он все больше зависит от нее эмоционально. По мере того как его положение становилось все более отчаянным, он начинал ощущать все большую подавленность в тюрьме, так что она стала единственной, кроме родителей и назначенного судом адвоката по апелляциям, Уолтера Ривза, кто мог с ним видеться.
Суды разных уровней раз за разом отклоняли ходатайства Ривза. После того как в декабре 2003 года Верховный суд США отказался рассматривать дело, казнь Уиллингема от смертельной инъекции назначили на 17 февраля 2004 года. Именно тогда в этом деле произошли два драматических поворота – наиболее значимых со времен судебного разбирательства, прошедшего почти двенадцать лет назад. Оба этих поворота были связаны с женщинами в жизни Тодда Уиллингема.
Первый был связан со Стейси. Впервые за двенадцать лет она согласилась навестить его в тюрьме. Этот визит не задался. Она ознакомилась с протоколом суда и отчетом следователя, после чего поверила, что Тодд умышленно устроил пожар. Поэтому, когда через перегородку из оргстекла, разделявшую их, он попросил похоронить его рядом с тремя детьми, она отказалась. Он возмутился этим отказом. Они кричали и спорили, а затем Стейси спешно покинула тюрьму.
Второй поворот событий касался Элизабет Гилберт. Увидев, что отсутствие мотива и очевидная искренность Тодда в отрицании своей вины опровергаются научным доказательством поджога, она стала искать экспертов. Она хотела узнать, возможны ли были другие причины для возникновения пожара. Это как минимум помогло бы избежать казни в намеченный срок.
Одним из людей, о которых она узнала, был доктор Джеральд Херст из города Остин, штат Техас. Двоюродная сестра Тодда, Патрисия Энн Кокс, видела его по телевизору. С очень большим трудом Элизабет смогла с ним встретиться.
Херст – необычный самобытный парень, впечатляющий своим интеллектом. Высокий, худой мужчина лет шестидесяти, в больших очках, с редеющими седыми волосами и совсем седой бородой, Херст считался звездой среди своих коллег. Он получил докторскую степень по химии в Кембридже. Стал экспертом по взрывчатым веществам и разработал ракеты и бомбы для нескольких американских оборонных подрядчиков. Во время Вьетнамской войны решил, что ему некомфортно принимать участие в бизнесе по уничтожению людей, и стал изобретателем «гражданских» взрывчатых веществ, а также автором различных приспособлений, снижающих вероятность их случайного подрыва. Он настолько глубоко знал обо всем, связанном с пожарами, что стал крайне востребованным свидетелем-экспертом в гражданских делах о самых разных случаях страхового мошенничества. В данной отрасли его суждение считалось последним словом. Он обрел таких поклонников, как Джон Лентини, всемирно известный специалист по пожарным расследованиям из Атланты, который впоследствии написал основополагающий текст «Научные протоколы расследования пожаров» (Scientific Protocols for Fire Investigation).
Херст был не просто известным свидетелем-экспертом. С 90-х годов XX века такие люди, как он и Лентини, совершили революцию в науке исследования пожаров с помощью передового химического анализа и сложных экспериментов, во время которых они осуществляли поджог, а затем тщательно отслеживали и сопоставляли результаты. Результаты часто были неожиданными и противоречили давно устоявшимся представлениям о различиях между умышленными поджогами и случайными пожарами. Херст сыграл важную роль в снятии обвинений или отмене обвинительных приговоров в отношении десяти человек, обвиненных в поджоге.
Он и Лентини оба ощущали, что расследование поджогов сложилось как набор непроверенных убеждений, передаваемых от одного исследователя к другому, без какой-либо реальной научной основы. Это объяснимо, считал Лентини, ведь большинство исследователей были пожарными, а не учеными: «Для тушения пожара и расследования пожара требуются два разных набора навыков и два различных типа мышления».
Ведя комфортную жизнь благодаря гонорарам за различные патенты и изобретения, доктор Херст согласился бесплатно изучить дело Уиллингема. Всего за неделю до даты казни Ривз прислал ему все относящиеся к делу материалы.
Дело Уиллингема напомнило доктору Херсту пожар 1990 года в доме Джеральда Уэйна Льюиса на Лайм-стрит в городе Джексонвилл, штат Флорида. Шесть человек погибли в результате того пожара, а 35-летнего Льюиса, как и Уиллингема, уличенного в супружеском насилии, обвинили в преднамеренном поджоге. Льюис настаивал, что причиной пожара стало то, что его маленький сын играл со спичками на диване. Так же как и в случае с Уиллингемом, несколько свидетелей считали, что Льюис неадекватно вел себя после возгорания и не спешил звать на помощь. Обвинение вызвало нескольких экспертов по поджогам, в том числе Лентини и Джона Дехаана – это эксперт по поджогам из Министерства юстиции Калифорнии, соавтор трех учебников по поджогам вместе с моим бывшим коллегой из ФБР Дэйвом Иковом. Эти эксперты отметили характерные V-образные следы горения и другие свидетельства применения горючих веществ. В своей статье Гранн процитировал слова Лентини: «Я был готов дать заключение и отправить этого парня к Старому Спарки[9]».
Читать бесплатно другие книги:
